Тем временем в восточной части Гималаев разворачивалась драма. Главным действующим лицом ее стал англичанин по имени Морис Уилсон. Это был высокий крепкого телосложения голубоглазый мужчина, ветеран Первой мировой. Он попал на фронт весной 1915 года, на следующий день после своего восемнадцатилетия. Прошло два года, прежде чем подразделение Уилсона попало в бой, тем не менее он участвовал в нескольких страшных сражениях на Западном фонте. Уже будучи в чине младшего лейтенанта, Уилсон помог отразить атаку немцев, за что был награжден Военным крестом.
С войны он вернулся совсем другим человеком, как и многие представители так называемого потерянного поколения. Уилсон стал угрюм и беспокоен и не мог найти себе занятие по душе. В 1922 году женился, его избранницей стала двадцатилетняя Беатрис Харди Слейтер. Но брак вскоре распался. С карьерой у Уилсона тоже не заладилось, хотя имелась гарантированная возможность продолжить дело отца и торговать шерстью. Вместо этого Уилсон выбрал эмиграцию, поехав сначала в США, а затем в Новую Зеландию. Там Уилсон продавал лекарства, пробовал заниматься сельским хозяйством, а в Веллингтоне управлял магазином женской одежды, который приносил хорошую прибыль. Однако Уилсон по-прежнему не мог найти покоя, все время чего-то не хватало.
В конце концов он решил все бросить, вернуться в Англию и забронировал билет на пароход. Во время долгого перехода через океан Уилсона поразили несколько индийских йогов, которые сели на корабль в Бомбее. В то время интерес к восточным религиям и философии на Западе стабильно рос. Харизматичный индус по имени Вивекананда завораживал публику в Соединенных Штатах и Великобритании, демонстрируя йогические асаны и объясняя философию Веданты. Многие писатели, в том числе Редьярд Киплинг и Герман Гессе, знакомили западных читателей с некоторыми принципами буддийской мысли. Так что Уилсон не мог не обратить внимания на йогов.
Вернувшись на родину, англичанин решил не ехать к родным в Йоркшир и снял квартиру в Лондоне. Но вскоре беспокойство вернулось вновь. Мало того, Уилсон серьезно заболел: стал тяжело кашлять, не исключено, что это была начальная стадия туберкулеза. Вскоре он сдал физически и не мог более работать, однако к врачам не обращался, во всяком случае никаких записей об этом не сохранилось. Вместо этого, предположительно, Уилсон разыскал какого-то целителя, утверждавшего, что несколько лет назад он был на грани смерти. Получив от врачей известие, что жить осталось всего несколько недель и что сделать уже ничего нельзя, этот неизвестный человек решил справиться с болезнью самостоятельно. Он постился и молился тридцать пять дней и полностью выздоровел. Уилсон поверил в это чудесное исцеление и не стал терять времени даром.
Он сел на голод и через месяц буквально переродился – умственно, физически и духовно. Победа над недугом воодушевляла, и Уилсон захотел показать миру, сколь многого можно достичь постом и верой. Требовалось привлечь внимание, например, совершить нечто необыкновенное. Поиск цели не занял много времени. Как-то Уилсон отправился на праздничный ужин к двум своим друзьям в Мейфэре – Леонарду и Энид Эванс – и стал рассказывать им о духовном перерождении и его поразительном воздействии на здоровье. Друзья проговорили до поздней ночи.
– Я не сошел с ума и не страдаю религиозной манией, но есть теория, которую нужно доказать, и я докажу ее, – сказал Уилсон.
– Что ты собираешься делать? – спросила Энид.
– Я взойду на Эверест в одиночку.
Поставив цель, Уилсон начал планомерно работать над ее достижением. Он прочел все доступные на тот момент книги об Эвересте, обошел фирмы, изготавливавшие альпинистское снаряжение, палатки, ботинки, спецпайки и искусственный кислород. Вскоре его квартира в Майда-Вейл на северо-западе Лондона была завалена снаряжением, картами Индии и Тибета, по которым Уилсон прослеживал маршруты экспедиций на Эверест 1921, 1922 и 1924 годов. Он был убежден, что целеустремленный, физически подготовленный человек способен совершить то, чего не могли добиться огромные экспедиции с сотнями носильщиков и вьючных животных. Уилсон также считал, что альпинисты тратили слишком много времени на то, чтобы добраться до горы. Поразмыслив, он пришел к выводу, что долгий путь к Эвересту можно легко сократить. Он запланировал долететь до горы на самолете, совершить аварийную посадку на леднике и подняться на высочайшую вершину Земли.
Но сначала надо было, разумеется, научиться летать. Уилсон собрал данные о различных моделях небольших самолетов, особое внимание уделяя мощности двигателя, расходу топлива и скорости, и вскоре пришел к выводу, что модель de Havilland Gipsy Moth – двухместный биплан с открытой кабиной, на котором летали многие известные британские летчики, – идеально подходит для его предприятия. Новая модель самолета пробила бы большую дыру в бюджете, поэтому Уилсон нашел подержанную машину и сразу же купил ее. А затем стал брать уроки пилотирования.
Учеником он оказался посредственным, и сразу стало понятно, что и хорошим пилотом стать ему не светит. Уилсон приходил на занятия в нелепом наряде – «в огромных, подбитых гвоздями ботинках, палевого цвета бриджах, заправленных в высокие гетры, большой кожаной куртке» – забирался в самолет и начинал тренироваться. Управлял машиной он с трудом – взлетал по ветру, пару раз чуть не разбился. «Нет! Нет! Нет! – кричал на него инструктор. – Не так резко! Управляй машиной плавно, а не как мясник, который рубит кости!» Уилсону потребовались значительно больше времени, чем другим ученикам, чтобы получить лицензию пилота.
К альпинистской подготовке он подошел еще более поверхностно, проведя несколько недель в Озерном краю и в Уэльсе, двух самых почитаемых альпинистских местах Англии. Однако Уилсон не занимался лазанием, а большую часть времени ходил по холмам, тренируясь на выносливость и почти ничего не узнав об азах горовосхождения. Однако его уверенность в себе и вера в достижение цели были непоколебимы.
Чего не скажешь о других людях. Едва о планируемой экспедиции узнали репортеры, в прессе стали появляться статьи и интервью с Уилсоном. Его считали либо чудаком, либо наивным мечтателем, который решил бросить вызов лучшим альпинистам эпохи и в успех которого никто не верил. Вскоре о намерениях Уилсона стало известно чиновникам, и они отнеслись к происходящему куда серьезнее. Министерство авиации в начале мая 1933 года сообщило Уилсону, что правительство Непала вряд ли разрешит полет к Эвересту. Уилсон резонно возразил, отметив, что «летчики леди Хьюстон спокойно летают над непальской территорией». Ведомство ответило, что разрешение для хьюстоновской экспедиции стало результатом «переговоров правительства Индии с правительством Непала» и что пилот-одиночка, действующий по собственному почину, разрешения не получит. В конце концов, министерство прямо рекомендовало Уилсону отказаться от полета. Тот проигнорировал телеграмму.
Воскресным утром 21 мая 1933 года на аэродроме Стаглейн под Лондоном Морис Уилсон сел в кабину своего самолета с регистрационным номером G-ABJC, названого Ever-Wrest[22]. Заведя мотор, англичанин помахал на прощание небольшой группе друзей, журналистов и зевак и отправился на взлет. Но он снова забыл основное правило аэродинамики и начал взлетать по ветру, а не против него. Едва не зацепив забор, огораживающий летное поле, англичанин все же смог поднять машину в воздух и стал набирать высоту.
Перелет на одномоторном самолете с открытой кабиной из Англии в Индию – мягко говоря, очень непростое дело. В 1933 году не существовало радиомаяков, по которым в наши дни ориентируются пилоты, да и аэропортов было довольно мало, кроме того, почти все они закрывались на ночь. Уилсон ориентировался по компасу, высотомеру и неполному комплекту авиационных карт, ему предстояло преодолеть более восьми тысяч километров, сверяясь с естественными и искусственными ориентирами на земле. Когда самолет летел в облаках, оставалось полагаться только на показания приборов и интуицию.
Вылетев из Лондона, Уилсон первую остановку сделал в Германии и переночевал у знакомых во Фрайбурге. На следующий день он планировал отправиться на юг и перелететь через Альпы. Но, пытаясь набрать высоту к востоку от Мюнхена, Уилсон обнаружил, что Gipsy Moth настолько перегружен, что не может подняться выше 2700 метров. Это грозило аварией, и пришлось вернуться во Фрайбург. Уилсон разработал новый маршрут в обход Альп и полетел на юг, в Марсель, а затем над материковой Италией и далее на Сицилию. Погода держалась великолепная, и уверенность Уилсона в своих силах росла. «Пока что, – писал он, – все довольно просто».
Однако в Тунисе на аэродроме Бизерты Уилсона задержала местная полиция. «Вам запрещено здесь останавливаться», – сообщил ему полицейский начальник. «Я полечу дальше», – ответил Уилсон. В воздухе над Ливией у самолета остановился двигатель, и Уилсон чудом сумел посадить машину. Как оказалось, его едва не погубил некачественный керосин. «В топливе была вода, – констатировал механик. – Вам повезло, что не разбились». По прибытии в Египет возникла новая проблема. Еще до вылета из Англии Уилсон подал заявку на пролет над Персией. Персидские власти запрос одобрили, разрешение ждало его в Каире. Только вот документ он получить не смог.
Это ставило под угрозу всю экспедицию. Уилсон подозревал, что за исчезновением разрешения стоят британские чиновники. Он заранее проложил маршрут над территорией Персии, теперь пришлось прокладывать новый маршрут, но карт не было. Уилсон прилетел в Багдад, где смог раздобыть потрепанный школьный атлас со схематичным изображением части Персидского залива. Он узнал, что ближайший аэродром находится в Бахрейне, британском протекторате, примерно в 1100 километрах к югу. Это почти предел дальности полета Gipsy Moth. Но Уилсон запустил мотор и полетел дальше. Проведя в воздухе более восьми с половиной часов, он сел на продуваемой всеми ветрами полосе бахрейнского аэродрома. Последние примерно триста километров Уилсон летел без карты, ориентируясь исключительно по местности.
Но на этом сложности не кончились. Механики на аэродроме отказались заправлять самолет, как выяснилось, по прямому указанию британского консула. Власти поняли, что наконец смогут остановить Уилсона: в отсутствие разрешения на полет над Персией он мог лететь только по южному берегу Персидского залива, а кроме Багдада в радиусе тысячи километров не имелось других аэропортов. Консул заявил Уилсону, что разрешит продать ему топливо, только если он полетит назад, в Багдад, либо вернется через персидские аэродромы. На стене в кабинете дипломата висела большая карта Персидского залива. Уилсон подошел к ней, обсуждая варианты возвращения, и вдруг заметил, что в правом нижнем углу карты обозначен новый аэродром в Гвадаре. Этот портовой город на границе с Индией тогда находился под контролем Омана. От Бахрейна до Гвадара было более 1200 километров. Уилсон не подал виду, что заинтересовался Гвадаром, а вместо этого спросил у консула совета.
«На вашем месте я бы полетел в Бушер, это ближайший аэродром в Персии, – ответил тот. – Вы могли бы получить у них разрешение». Это, конечно же, была ловушка. Если Уилсон отправится в Персию, его арестуют, а самолет будет конфискован. Однако Уилсон согласился на это предложение. На следующее утро, пока самолет заправляли, Уилсон поблагодарил дипломата, который пришел его проводить. «Счастливо!» – сказал консул, явно довольный, что смог избавиться от головной боли в лице настойчивого авиатора. Но Морис Уилсон, вырулив на взлетно-посадочную полосу, дал полный газ, взлетел навстречу утреннему солнцу, взяв курс на Катар. Он пролетел через Оманский залив и направился вдоль берега Аравийского моря к выжженному солнцем побережью Индии.
Это само по себе уже было выдающимся достижением. Летчик-любитель пролетел почти четверть пути вокруг земного шара, ориентируясь лишь по весьма грубым картам. Даже если бы одиссея Уилсона на этом и закончилась, все равно он уже совершил нечто потрясающее, когда приземлился наконец в Гвадаре с почти пустыми баками.
Таким сложным перелетом могли похвастаться только очень немногие профессиональные летчики. Но Уилсон был далек от того, чтобы почивать на лаврах. Плотно поужинав и хорошенько выспавшись, он снова поднял машину в воздух и полетел дальше.
Уилсон упорно продвигался к намеченной цели, остановившись в Карачи, Хайдарабаде, Джодхпуре и Аллахабаде. Здесь уже он не мог пожаловаться на недостаток внимания прессы, равно как и правительственных чиновников. Местные власти дважды запрещали ему покупать керосин на аэродромах. Но Уилсон проявил изобретательность. В первом случае ирландский трактирщик рассказал ему, где хранится топливо. В другом случае Уилсон заправил Gipsy Moth ночью, оставив на месте деньги. Однако, когда он добрался до местечка Лалбалу, индийской деревни недалеко от границы с Непалом и примерно в трехстах километрах от Эвереста по прямой, терпение британских чиновников лопнуло.
«Мистеру Морису Уилсону, недавно прибывшему в Индию на легком самолете, отказано в разрешении на полет над Непалом», – писала Times 10 июня 1933 года. Помимо этого, власти конфисковали самолет, поместили его под охрану и обязали Уилсона платить стражникам жалованье. Вскоре начался муссон, а у Уилсона стали заканчиваться деньги. Он понимал, что в этом сезоне уже не успеет попасть к Эвересту. Казалось, безумной мечте не суждено сбыться. Но Морис Уилсон не был обыкновенным человеком. Он продал Gipsy Moth британскому плантатору за пятьсот рупий и отправился в Дарджилинг.
Все лето 1933 года Уилсон был тише воды ниже травы. Пока муссонные ливни заливали город, он поселился в небольшом отеле, постился и молился, гулял по городу, посещал Клуб плантаторов, собирая сведения об альпинистских экспедициях. В октябре муссон закончился и заснеженный массив Канченджанги показался на горизонте. Однажды Уилсону разрешили отправиться в туристический поход в составе группы в предгорья Сиккима. Пока он отсутствовал, полиция обыскала его номер, чтобы убедиться, что альпинистское снаряжение на месте. Власти Сиккима пристально следили за перемещениями англичанина. По возвращении из похода Уилсон приступил к интенсивным физическим тренировкам, совершая длительные прогулки по холмам вокруг Дарджилинга, чередуя голодание и строгую диету. К январю 1934 года он разработал новый план – добраться до Эвереста пешком.
Морис Уилсон тайно отбыл из Дарджилинга ночью 20 марта 1934 года, переодевшись тибетским ламой. Он заранее приобрел парчовый жилет с позолоченными пуговицами, темные брюки и ярко-красный шелковый пояс. Светлые волосы англичанин скрыл под меховой шапкой, а чтобы никто не заметил голубые глаза, Уилсон держал под рукой темные очки. Вдобавок он использовал декоративный зонт, чтобы по возможности скрывать лицо. Единственное, что не соответствовало образу, – подбитые гвоздями горные ботинки. На окраину города Уилсон пробирался по узким улочкам, минуя центр. Чтобы усыпить бдительность полиции, он заплатил за номер в гостинице за полгода вперед.
Его сопровождал шерпа Церинг, участвовавший в экспедиции на Эверест в 1933 году. Два других шерпа, Теванг и Ринцинг, с основной частью снаряжения и припасов, ждали их в заранее оговоренном месте в лесу. Уилсон также купил пони для перевозки продуктов и две палатки. К границе с Тибетом группа шла ночами, отсыпаясь в лесу днем. Путь лежал по тропам вдоль реки Тисты, через густые леса, ольхи, дуба и бамбуковые рощи. Шерпы заходили в деревни по пути после рассвета или незадолго до заката, чтобы пополнить припасы. Если кто-то из местных жителей пробовал обратиться к ламе-Уилсону, шерпы говорили, что он болен.
Вскоре группа начала набирать высоту, деревьев и деревень становилось все меньше, по утрам на землю уже ложился иней. В субботу, 31 марта, четверо мужчин и пони перешли перевал Конгра-Ла высотой 4876 метров и остановились на высшей точке рядом с трепещущими на ветру молитвенными флажками. Впереди лежал Тибет.
Теперь главным приоритетом для Уилсона стала скорость. Через несколько дней после пересечения границы он прекратил маскироваться и снял одеяние ламы. Несмотря на пронизывающий ветер, высокие перевалы, некоторые сложности с акклиматизацией к высоте, группа быстро продвигалась вперед. Уилсон восторгался окружающим и излучал оптимизм.
«Может быть, – записал он в своем дневнике 13 апреля, – меньше чем через пять недель мир будет восхищаться».
Через день Уилсон, Церинг, Теванг и Ринцинг добрались до монастыря Ронгбук, преодолев пешком более пятисот километров менее чем за двадцать пять дней.
В Ронгбуке – одном из самых высокогорных монастырей мира – Уилсон и шерпы получили благословение настоятеля, который коснулся их по очереди ваджрой, пока они нараспев произносили мантру «Ом мани падме хум». Уилсон был глубоко тронут церемонией. Не могло не радовать и то, что настоятель разрешил ему доступ к складу экспедиции 1933 года в одной из монастырских кладовых. Уилсон позаимствовал со склада высотную палатку и несколько необходимых вещей. «Осталось всего около четырех километров до вершины по вертикали!» – наивно записал он в дневнике. Он также был очень признателен шерпам: «Парни с нетерпением ждут, когда я взойду на гору и вернусь, они замечательно поработали». На следующее утро Морис Уилсон в одиночку отправился к Эвересту.
День выдался прекрасный – безоблачный и почти безветренный. От монастыря Уилсон видел большую часть Северной стены Эвереста, она была ослепительно белой в утреннем свете. Но по мере продвижения по леднику гора, находившаяся на расстоянии примерно пятнадцати километров, постепенно исчезала из виду, ее скрывали другие пики. Уилсон показывал хорошее время, несмотря на тяжелый рюкзак, и вскоре миновал площадку базового лагеря экспедиции 1933 года – знак того, что он на верном пути. Англичанин планировал совершить восхождение по маршруту первых эверестовских экспедиций: сначала по леднику Ронгбук к устью ледника Восточный Ронгбук, затем по Восточному Ронгбуку фактически до его начала, затем подъем на Северное седло, оттуда – на Северо-восточный гребень Эвереста и далее к вершине. С собой Уилсон нес около двадцати килограммов груза – запас продуктов на несколько дней, две горелки, фотоаппарат, палатку и спальный мешок, а также флаг с автографами друзей. В тот день добраться до места лагеря I экспедиции 1933 года он не успел, но тем не менее проделал большой путь, поднявшись выше 5400 метров и при этом чувствуя себя сильным и бодрым.
На следующий день, 17 апреля, Уилсон стартовал рано и вскоре наткнулся на остатки первого лагеря. Но по мере продвижения по леднику англичанин оказался будто в лабиринте: льдины всевозможных форм и размеров блокировали путь, некоторые из них достигали десятков метров в высоту. Какие-то удавалось обходить, по каким-то пришлось карабкаться. На жарком солнце это была геркулесова работа. Стало понятно, что стоит облегчить рюкзак, и Уилсон выбросил одну из двух горелок, запасные фотопленки, свечи. В этот день он продвинулся вперед совсем немного, поднялся на отметку 5790 метров, при этом совершенно измучившись. В дневнике Уилсона перед сном появилась следующая запись: «Что за адский день».
В среду, 18 апреля, Уилсон добрался до площадки второго лагеря и остановился немного передохнуть и перекусить финиками и хлебом. Внезапно пошел снег, вскоре поднялся ветер, и палатку Уилсон устанавливал уже при начинавшейся буре. К счастью, она быстро закончилась, однако следующие два дня облегчения не принесли. Англичанин не понимал, как двигаться по невероятно сложному рельефу ледника, изобилующего трещинами, сераками и осыпями из перетертой скальной породы. Уилсон буквально пробивался вперед, скользя и падая, попадая в один ледовый тупик за другим. Вскоре снова пошел снег. К ночи 20 апреля он не добрался ни до Северного седла, ни даже до площадки третьего лагеря, где, по словам шерпов, оставались запасы продовольствия от прошлогодней экспедиции. Уилсон понял, что, если бы взял с собой шерпов, то наверняка поднялся бы намного выше.
В субботу, 21 апреля, Уилсону исполнилось тридцать шесть лет. Он также оказался на распутье. Находясь на высоте примерно шести километров, он здорово обессилел, еда подходила к концу, и погода снова портилась. Можно было попытаться дойти до склада с припасами, либо же пойти назад, к монастырю Ронгбук, чтобы дождаться улучшения погоды. Уилсон выбрал второй вариант и показал, из какого теста он сделан.
К монастырю он вернулся во вторник вечером, 24 апреля. Глаза распухли, Уилсон едва видел и почти не чувствовал замерзшие ноги. Во рту пересохло настолько, что он едва мог говорить. Уилсон сбросил полтора километра высоты менее чем за сутки, последние часы он шел по леднику в почти кромешной тьме. Шерпы заботились о нем как могли: накормили горячим супом, рисом, дали вдоволь чая. Затем Уилсон уснул и проспал более суток.
Потребовалось две с половиной недели, чтобы Уилсон оправился от пережитого. Глаза сильно болели, чувствительность в ноги возвращалась медленно, а часть лица, которую он описывал как «сушеный абрикос», оказалась временно парализована. Шерпы откармливали Уилсона, готовя ему, в том числе, мясо яка. Но вскоре англичанин решил, что обильная пища замедляет восстановление, немного попостился и вскоре почувствовал себя лучше. Он был полон решимости снова отправиться на гору. Только на этот раз стоило все организовать по-другому.
Двое шерпов, Теванг и Ринцинг, сопроводили его почти к подножию Северного седла, дальше англичанин пошел один. Несмотря на сложный рельеф, который пришлось преодолеть, Уилсона чувствовал воодушевление. «Путь к горе теперь совершенно ясен, – записал поздним вечером в дневнике в третьем лагере. – Осталось всего 2400 метров по вертикали». Однако затем последовал урок смирения.
Утром Уилсон отправился наверх в надежде выбраться на седловину. Но рельеф не оставил шансов. Уилсон рубил ступеньки во льду, который оказался неимоверно твердым, кроме того, у него не имелось кошек. На участки, которые опытный альпинист прошел бы за час, у Уилсона уходило четыре или пять часов. Дни держались солнечные, и было более-менее тепло, но ночной холод оказался невыносимым. Ничего подобного Уилсону еще испытывать не доводилось. Ночи он проводил почти без сна, дрожа в палатке.
И все же англичанин поднимался. В какой-то момент путь преградила огромная трещина, дна ее не было видно – уходившие вниз ледовые стены темно-зеленого цвета терялись в темноте. Через трещину вел тонкий снежный мост. Если он выдержит, Уилсон переберется на другую сторону. Иначе он останется в трещине навсегда, и никто не придет на помощь. Уилсон прочел молитву и переполз по мосту на другую сторону. Но на высоте около семи километров он столкнулся с препятствием, которое преодолеть не смог: ледяной камин шел вертикально вверх более чем на тридцать метров. Несколько часов Уилсон бился, пытаясь подняться: скользил, срывался и падал. Он просто не мог продвинуться дальше, камин оказался выше его способностей и возможностей.
«Ни еды, ни воды. Остается спускаться», – записал он в дневнике.
К следующему утру у Уилсона появился новый план. Наверняка шерпы смогут помочь пройти камин. И англичанин снова отправился вниз. Многочасовой спуск превратился в кошмар. Уилсон то и дело скользил и падал, получая синяки и ушибы. В лагере он трое суток провел в постели, приходя в себя. Ринцинг ухаживал за ним, кормил и поил. Худо-бедно поправив здоровье, Уилсон стал уговаривать шерпов сопровождать его до пятого лагеря, но получил отказ. Они и слышать не хотели о том, чтобы идти выше.
И тогда он снова пошел один. Утром во вторник, 29 мая 1934 года, Морис Уилсон надел рюкзак и попросил шерпов, чтобы они ждали его десять дней. «Если я не приду за это время, то возвращайтесь в Дарджилинг», – сказал он и стал медленно подниматься обратно к ледопаду, Северному седлу и своему бессмертию. Два дня спустя, лежа в палатке без сил, он сделал последнюю, уже плохо различимую запись карандашом в дневнике: «Снова вперед. Прекрасный день».
Год спустя Чарльз Уоррен – врач британской разведывательной экспедиции под руководством Эрика Шиптона – обнаружил тело Мориса Уилсона. Уилсон, одетый в серые фланелевые брюки, рубашку и свитер, лежал, свернувшись на левом боку, между третьим лагерем и Северным седлом. Тело завернули в остатки палатки и после короткой похоронной церемонии, как позже писал Уоррен, «опустили его в одну из ближайших трещин на леднике» и сложили чортен из камней. Удалось также обнаружить дневник Уилсона. Вечером, сидя в палатке, альпинисты прочли его.
Когда весть о его гибели Уилсона достигла Англии, публика стала считать его чудаком, безумцем и глупцом, а попытку восхождения – чем-то вроде изощренной формы самоубийства. Однако многие смотрели на случившееся иначе. «Честность и стойкость Уилсона, стремление к цели вызывают лишь восхищение, критике стоит подвергнуть методы», – говорилось в статье Alpine Journal. «Попытка восхождения Уилсона на Эверест – это скорее о мечте, идеализме, смелости и попытке найти себя. Невозможно не восхищаться его мужеством», – писал Шиптон. Но лучше всех, пожалуй, сказал Фрэнк Смайт: «Это был не альпинизм, но это потрясающе»[23].
Лето 1934 года оказалось богатым на события. Немецкая экспедиция нацелилась покорить Нанга-Парбат, но попала в шторм, приведший к величайшей на тот момент трагедии в альпинизме. Эрик Шиптон, Билл Тилман, Анг Таркей, Пасанг и Кусанг не только пробрались в Святилище Нанда-Деви, но и доказали, на что способны небольшие экспедиции даже в самых тяжелых условиях. А англичанин-одиночка бросил вызов властям на трех континентах своей поразительной воздушной одиссей и смог вопреки всему попасть на Эверест, закономерно, однако, проиграв в противостоянии с горой.
В Дарджилинге, когда сезон восхождений подошел к концу, первые холода разогнали туман, и Канченджанга вновь появилась на горизонте во всем своем великолепии, жизнь пошла своим чередом. Часть шерпов осталась на сезонные работы, многие подались в родные деревни в Непале. Они сидели у очагов и гадали, когда снова придут сагибы, желающие отправиться в горы. Ждать осталось недолго.