Двенадцатого декабря Трофимов начал наряд не с воздушного моста.

Всю первую декаду декабря мы ходили по площадкам внутри обвода — жгли узел, рвали разгрузку, гонять арифметику моста к нулю. А в это утро на карте у Трофимова была не точка внутри кольца. Он положил остриё карандаша далеко на юго-западе, за обводом, у самого края листа, там, где синим была подписана станция Котельниково, и повёл им от станции вверх, на север, к кольцу.

— Сегодня на рассвете, — сказал он, и в голосе не было утренней ровности, была собранность человека, которому ночью переменили всю работу. — На рассвете немец пошёл выручать кольцо по земле. Отсюда, от Котельникова. Танками. Не пехотой, не на марше к фронту — изготовленным танковым кулаком, который он копил, пока мы жгли его гусей над полосой.

Он постучал по станции.

— Манштейн. Не Паулюс, что сидит в котле, — этот снаружи, свежий, со своей армией. Стянул сюда танковый корпус, две дивизии, под полторы сотни машин, может, больше, и нынче на рассвете двинул их на нас, на кольцо. Прёт быстро, по донесениям с раннего утра — десятки километров за день и не сбавляет. К исходу дня передовые будут у речки, у Аксая, если не остановим. Идёт нагло, по голой степи, пока морозы держат землю и танк прёт где хочет.

В землянке стало то особое тихо, которое я знал по плохим утрам. Сёмин перестал дуть на кружку. Гладков смотрел на карту, прищурясь, считая глазами эти полста километров за сутки. Воробьёв стоял у входа, скупой, как всегда, и только переступил с ноги на ногу.

— Если он дойдёт, — сказал Трофимов и не докончил. Докончил иначе, рабоче: — Он не должен дойти. Между ним и кольцом стали наши, на Аксае, на Мышкове, и будут держать. А наша с вами работа — чтоб он шёл к этому рубежу не свежим кулаком, а битым и медленным. Сегодня вы идёте не по полосе. По колонне. По его танкам на марше.

— По танкам, — повторил Морозов, и в этом слове была вся прямота вопроса, который никто вслух не задал: чем.

— По танкам, — подтвердил Трофимов. — И сразу уговор, чтоб потом не было обиды. Танк вы броню в лоб не пробьёте — нечем. Эрэс по башне скользнёт, пушка по лобовой не возьмёт. Не за тем посылаю. Танк на марше — это не один танк. Это танк, за ним бензовоз, за бензовозом грузовик с пехотой, тягач, ремонтная летучка, зенитка на колёсах. Колонна. Бейте по тому, без чего танк встанет: по бензину, по горючему в бочках, по грузовикам с десантом, по тягачам, по гусенице, по корме, по крыше, если ляжете сверху. Не считайте сожжённые башни. Считайте, на сколько вы его сегодня задержали. Каждый час, на который он встанет, — это час нашим на Аксае окопаться. Понятно ставлю?

— Понятно, — сказал я. И, выходя к машинам, бросил оружейнику то, что в этом наряде решало: — Эрэсы все. Сотку — по две, осколочными, под автотранспорт. Снаряди ленту тяжелее на зажигательный, трассер реже — нынче не зенитку пристреливать, нынче жечь. По танку бить корму и борт, гусеницу. Главное — бензовозы и грузовики. Жжём не башню — жжём ход.

* * *

Колонну мы нашли не по тому, как над ней стояло, — над ней ничего не стояло. Её выдала сама степь.

Шли низко, под серым декабрьским потолком, на юго-запад, прочь от обвода, в сторону, в какую за все три месяца ни разу не ходили. Степь под крылом разворачивалась белая, ровная, в надувах, чужая. И на этой белизне, прямой тёмной строчкой вдоль накатанной дороги, далеко впереди легло то, что мы искали: колонна на марше. Не россыпь грузовиков, не растянутая кишка отхода, какую мы били осенью, — плотная, тяжёлая, движущаяся гадюка. Впереди и в теле её шли коробчатые тёмные туши, низкие, приземистые, оставлявшие за собой на снегу две раздавленные колеи, — танки. Между ними и за ними тянулись машины помельче: грузовики, тёмные цистерны бензовозов, угловатые полугусеничные, на иных из которых в небо торчали тонкие стволы зениток на ходу.

— Вижу колонну, — передал я. — Гот, на марше. Танки в теле, между ними бензин и пехота на колёсах. По броне в лоб не лезть — без толку. Бьём вдоль и по сопровождению. Я с Воробьёвым — голову колонны и бензовозы за головным. Морозов, Сошников — середину, грузовики с десантом, цистерны. Гладков, Сёмин — хвост и тягачи, чтоб подбитое не растащили. Заход вдоль колонны, по моему. Зенитка тут не как у полосы — она идёт с ними, на колёсах, бьёт на ходу и смещается. Не висеть над одним местом. Прошёл — отвалил, перестроился, зашёл снова. Пошли.

Семёрку я уложил в пологое вдоль дороги, заходя с головы. Колонна росла под носом тёмной строчкой на белом. Головной танк я пропустил — в лоб его не взять, — и подвёл прицел чуть глубже, на то, что шло за ним: длинную тёмную цистерну, бензовоз, прижавшийся к колее. Мотор под капотом тянул тяжело, в полный голос, на пределе малой высоты. Я выждал, пока цистерна подползёт под нос, и пустил первую пару эрэсов. Под крылом дважды коротко шипнуло, две дымные нитки протянулись к колее — один в борт цистерны, второй под брюхо. Вспухло сразу — не дробным разрывом груза, а тем высоким жёлто-чёрным грибом, какой даёт только бензин: цистерна разошлась огнём, плеснула горящим на снег, на колею, на тех, кто шёл рядом. Я довернул чуть и дал по грузовику следом за ней длинную, с проводкой ствола от кабины к корме, — осколочно-зажигательным по тенту, по бортам, — и грузовик клюнул носом в кювет, и с него посыпались на снег тёмные фигурки. Семёрку я бросил с набором в сторону от дороги, на отвал, не давая себе виснуть.

— Горит головной, командир! — Ковальчук с задней кабины, в полслова, через плечо. — И грузовик за ним поперёк дороги! Колонна жмётся в голове!

* * *

И с колонны ударила зенитка — не стеной, как у полосы, а вразнобой, зло и подвижно.

Самоходные двадцатки били с полугусеничных прямо с дороги, не останавливаясь, ставя над колонной не сплошную решётку, а рваные веера трасс, что мотались вместе с машинами; тяжелее, реже частила тридцатисемимиллиметровая с другой такой же платформы, и её снаряды лопались поодаль грязными хлопками, с недолётом, там, где она ловила упреждение по уходящему. Это была не пристрелянная заранее стена обвода. Это была зенитка, которая ехала вместе с целью и стреляла на ходу, — оттого и не доставала чисто, оттого и не давала встать над одним местом ни на секунду.

Воробьёв шёл вторым по голове, добил короткой очередью то, что я зажёг, и вышел из захода чисто, не качнув плоскостями, — и тут же довернул сам, не по моей команде, на вторую цистерну, что шла открыто за горящей первой, и накрыл её эрэсами. Второй костёр встал рядом с первым, и голова колонны заклинилась в собственном огне: танки впереди уже ушли, а то, что их кормило, горело поперёк дороги, и задние упёрлись в этот огонь.

Середину взяли Морозов с Сошниковым — зашли с угла, наискось к дороге. Грузовик с десантом — цель крупная, мягкая, её осколочным берёшь наверняка; Морозов положил очередь по двум подряд, и оба встали, и снег вокруг них зачернел высыпавшейся и залёгшей пехотой. Сошников бил рядом, по третьему, и я краем глаза поймал, как он не завис добивать, а ушёл с первого захода — без напоминания, сам. Гладков с Сёминым держали хвост: там тащился тягач с длинным низким прицепом, ремонтная летучка, и Гладков всадил по тягачу эрэсы так, что тот загорелся и встал, заклинив колею с хвоста. Колонна теперь стояла, зажатая своим огнём с двух концов, — и танки в её теле, которые мы в лоб не брали, оказались заперты между двумя пробками, на голой дороге, без бензина, без пехоты, без хода.

— Заход второй! — бросил я в эфир. — Колонна стоит! По танкам, в борт и корму, по гусенице! Кто над зениткой завис — ушёл, помните!

Я довернул семёрку на одну из тёмных коробчатых туш, что встала теперь неподвижно в теле колонны. В лоб я её не трогал. Я зашёл с борта, чуть сверху, на корму, где жалюзи моторного отделения и где броня тоньше, и пустил две оставшиеся пары эрэсов в этот скос между башней и кормой. Один прошёл мимо, в снег, второй сел в корму, и из-под кормовых жалюзи пыхнуло — не взрыв боекомплекта, башню не сорвало, но повалил густой чёрный дым, и танк осел, встал намертво, с заклиненным или горящим мотором. Не сожжён до детонации — обездвижен. На марше к Аксаю обездвиженный танк — это тот же сожжённый: он туда уже не дойдёт.

* * *

— Сошников, выходи! Не добивай! — Я поймал его на лишнем довороте над серединой, том самом, на котором подбило в прошлый раз Лагутина.

Он вышел. Вышел сразу, и я только выдохнул — и тут самоходная двадцатка из хвоста достала Сёмина.

Я не видел самого. Я уже тянул семёрку из второго захода, на отвал, и услышал Гладкова, резко:

— Сёмина зацепило! По плоскости, дымит!

— Сёмин, доклад! Что с машиной?

— Цел, командир! — Голос напряжённый, но ровный. — По правой плоскости дробью, тянет вправо. Мотор держит. Управление есть, тяжело.

— Уходи на восток, к дому, на бреющем. Гладков — при нём, прикрой снизу.

— Я при нём, — отозвался Гладков. — Веду.

Это была не масляная система, не мотор, как у Лагутина и Бабенко, — это была плоскость, дробь по консоли, машина тянула вбок, но летела и слушалась. Сёмин дотянет, если не поймает второго. Я оглянулся через борт: он шёл низко, кренясь на здоровое крыло, выправляясь рулём, и Гладков висел при нём ниже и сзади, прикрывая хвост.

А мой собственный мотор на этом довороте взял тяжело, с натугой, и стрелка температуры поползла к красному — туда же, куда заваливалась в прошлом вылете над полосой. Затянутый второй заход, работа на низах в мороз, доворот на корму танка — и АМ-38, который Прокопенко уже вскрывал после того раза, опять грелся, выходя за норму. Я взялся за сектор, убрал наддув, повёл семёрку ровнее, без рывков, чтобы не гнать масло. За это Прокопенко спросит с меня отдельно, и теперь, может, уже не только про мотор.

* * *

— Собрались, отходим, — передал я, оттягивая группу из-под колонны, низом, на восход, к линии.

Доклады пришли коротко, по кругу: все целы, только у Сёмина продырявлена плоскость. Сам он отозвался последним, через паузу, в которой слышно было, как тянет его машину вбок:

— Тяну. Вправо ведёт, но держу. До дома дам, командир.

Сколько уходило, столько и возвращалось — на этот раз без вынужденной, и одно это после двух предыдущих вылетов уже было удачей. Но мотор свой я вёл на полунаддуве, бережа, и Сёмин шёл с продырявленной плоскостью, кренясь.

Уже на отходе, выйдя из-под трасс, я обернулся через плечо. Колонна больше не была движущейся гадюкой. Она встала, разорванная нашим огнём в трёх местах: голова — в двух кострах бензовозов, поперёк которых уткнулись задние; середина — в выгоревших грузовиках и залёгшей по снегу пехоте; хвост — в горящем тягаче, заклинившем колею. Над всем этим поднимались столбы — высокие жёлто-чёрные от бензина, ниже и гуще чёрные от резины и моторов. И в теле этой остановленной колонны темнела моя коробчатая туша с заглохшим, дымящим из кормы мотором — один обездвиженный танк из тех полутора сотен, что Манштейн вёл на кольцо.

Один. Из полутора сотен. Возле моей заглохшей туши, у горящего бензовоза, по снегу разбегались чёрные фигурки и волокли к танку трос, цепляли за корму — растащить, освободить колею, гнать дальше. Этот они растащат. И тот, что ушёл вперёд, пока мы жгли хвост, уже катился к Аксаю, и за ним второй, и третий, целые, под полной бронёй. Я не считал свой единственный вставший танк. Я считал то, что велел Трофимов: пробку. Час, два, пока растащат горящие бензовозы, спихнут выгоревшие грузовики, перегрузят бензин из уцелевших цистерн. Час, два колонна не шла к Аксаю — и это, а не заглохший мотор в чужой корме, было сегодняшним нарядом.

Завтра она снова двинется. И таких колонн у него не одна. Зиму эту предстояло пройти заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме — и каждый отнятый час ложился в общий счёт, который сводили не мы и не сегодня.

* * *

Прокопенко считал заходящие на посадку не пальцами, а вслух, под нос, по бортовым номерам, и сбился только на сёминском — тот выкатился последним, кренясь на правую, прокатился длинно за всех и встал у самого края полосы. Восемь номеров, все назвал. Все сели.

Я поставил семёрку в капонир, заглушил — и в открытый фонарь сразу потянуло горячим, перетопленным маслом, тем же запахом, что стоял над капотом в прошлый раз. Прокопенко подошёл, не спрашивая. Лёг ладонью на капот, теперь уже касаясь, подержал, будто слушал ею что-то под кожухом, и долго ничего не говорил. Потом ушёл под правую консоль, к нижней её поверхности, где темнело свежее, мелкое, дробное — колонна и меня краем мазнула, — и оттуда, из-под крыла, спросил, сколько дырок считать, провёл по ним пальцем и вернулся к капоту.

— Опять грели, Алексей Петрович. — Складка у рта легла глубже, чем от слов. Он не сказал ни про подшипники, ни про прошлый раз, ни про то, что эрэсом по танку — потому что нечем больше; всё это он уже говорил и теперь молчал об этом. Сказал одно, тихо и не как про мотор: — Только он у вас один.

— На довороте. По корме танка заходил, сверху. Вскрывай. Сколько дашь — на том и пойдём.

— Куда деться, — отозвался он и пошёл за лампой.

К землянке стягивались по одному, кто откуда. Сёмин показывал Морозову на пальцах, как тянуло вправо и как он рулём выправлял. Воробьёв держался у правого крыла семёрки, на своём. Гладков подошёл, когда остальные уже сошлись, — он садился после Сёмина, оттого что вёл его до самой полосы, — и сказал коротко: дробь в плоскости, лонжерон вроде цел, дотянули. Сказал и встал курить. Он привык доводить подбитых, и это входило теперь в счёт его работы.

Вечером над листом разбора я впервые выводил не про мост и не про полосу — про танки. Вписал, что в лоб броню не берём и не за тем ходим. Что бить надо вдоль колонны и по тому, что танк кормит и тащит: по бензину, по пехоте на колёсах, по тягачам. Что один заглохший от эрэса в корму танк — это удача, а не норма, и считать надо не башни, а час задержки. Вписал две горящие головы бензовозов, выгоревшую середину, заклиненный хвост — и колонну, что встала на час-два на дороге к Аксаю. Вписал дробь по сёминской плоскости и свой добитый мотор как цену этого часа.

То, чего в разбор не впишешь, ложилось не на лист. Я придвинул к лампе карту, ту, по которой утром Трофимов вёл карандаш от Котельникова к Аксаю, и провёл по ней пальцем сам — от станции вверх, к кольцу. Палец на дороге не лёг ровно: дрожал мелко, как после захода, и я прижал его к бумаге, к Мышкове, и подержал, пока не унялось. Котельниково кончится так, как я знал про мост, как знал про дату на калаче, — но между этой картой и тем, чтоб руками задержать броню хоть на час, лежала вся зима, и проходить её предстояло заходами, по колонне в день, по бензовозу, по тягачу, по корме. Я убрал руку с карты. До Аксая по ней было два пальца. До конца — куда больше, и я молчал об этом дольше, чем нужно.

Прокопенко в темноте вскрывал капот семёрки и светил под кожух — глубже, чем зашивают на ночь дробь. Ключ его постукивал уже не тем мерным перебором, под который машину доводят к утру, а вразброд, с провалами тишины, где он что-то щупал и молчал. На юго-западе, далеко за обводом, в той стороне, куда мы сегодня ходили и куда пойдём завтра, кромка горизонта тлела рыжим, рваным понизу, — горела дорога от Котельникова, та, что мы били, и ещё что-то горело там, чего мы не били, потому что колонна была не одна.

С КП к ночи передали новое: пока мы жгли хвост, передовые немца прошли ещё. Вышли к Аксаю, зацепились за переправу, лезут дальше, к Верхне-Кумскому. На завтра наряд лёг по тому же квадрату — новая колонна, та же дорога, та же броня. И я лежал в темноте под паузы прокопенковского инструмента и считал теперь не задержанные часы. Я считал, на сколько мотора моей семёрки ещё хватит на эти довороты по корме — и выходило, что, может, и не до Мышковы.