2022 г. А ларчик просто открывался

Ноябрь крутил свое черно-белое кино на старом шоссе Псков – Изборск. Тому, кто ехал по нему какое-то время после поворота с оживленной Псковской трассы, могло показаться, что его вдруг постиг редкий монохромный дальтонизм: из мира словно полностью исчезли цвета. Под серо-белым небом – серо-белая снежная степь с редкими голыми черными кустами и темным, без единого яркого пятна лесом вдалеке. Три крысиного цвета машины стояли одна за другой у обочины, трое неброско одетых в стеганые куртки стального цвета, кривоногих и плечистых, ширококостных мужичков мирно беседовали, заинтересованно склонив крутые лбы над каким-то предметом, что озадаченно вертел в руках самый молодой, единственный из них русый меж двух жгуче черных. Проезжая мимо и бросив на них случайный взгляд, можно было вздрогнуть: парень держал что-то пронзительно алое, неуместное, взрывающее унылый смазанный пейзаж…

– Да вот прямо здесь и валялась… – мрачно говорил русоголовый. – Я – это… Слышу, трещит у меня под колесом что-то, вышел – думаю, шину пробило. Смотрю – нет, нормально все. Показалось, типа… Ну, решил, раз уж все равно вылез, – так облегчусь по-быстрому. Только к канаве повернулся – смотрю, красное что-то на дне, необычное такое. Вынимаю – а это туфля. Каблук, платформа… Сто пудов – Женькина… А я-то думал, она с тем белорусом-дальнобойщиком сбежала… Ну, который постоянный у нее был. Что думаешь, Рустам? Ты же опер.

– А чего тут думать, Илья? – вяло пожал плечами мужик лет сорока, с узким добродушным разрезом глаз; штаны у него, при ближайшем рассмотрении, были форменными. – Я тебе тогда еще, летом, говорил: какой, мля, белорус? Как она тебе через границу без паспорта переедет? И вообще, куда без документов? Паспорт-то, сам говорил, дома остался.

– Злой я был, как черт, когда она пропала, – объяснил Илья. – Она и так последние пару месяцев все филонить норовила: то в середке у нее болит, то в башке стреляет, то ноги не стоят… Выходные, говорит, мне давай. А какие выходные? Я дом строю, мне бабло каждый день надо. Вот она и решила на испуг взять – мол, хахаль у нее завелся, запал на нее. Да кому она нужна, лохудра… Ну, я, конечно, поучил маленько – но так, чтоб вывеску не попортить. Ничего, быстро как шелковая стала. А ксиву запрятал подальше. В начале мая. Потом два дня прошло – еще ливень был такой, что я за ней на трассу не поехал, – когда ее тот, мохнатый, к Тиграну в подсобку повез. Он с фокусом, долго всегда возится – зато и башляет нехило. Думаю, сама дотопает, не развалится. А ее нет и нет – ну, я и вызверился… Думал, придет – урою стервозу… А оказывается, завалили ее.

– Да ладно тебе, – вмешался Аслан, третий собеседник, очень смуглый, беспрестанно картинно сплевывавший в овраг. – Невелика потеря. Женька твоя уже – того: отработанный материал была. Ну, сколько бы она еще простояла? Ну, полгода, ну, год – а потом все равно бы карачун настал, на ней уже живого места не осталось: шесть лет пахала с утра до ночи. А вот Ленку свою поставил – молоток. Она свежая еще – какие бабки зашибает! И на прикид тратиться не пришлось – все Женькины шмотки подошли, и туфли такие же красные летом были, и чулки. Многие и не знают, что это другая… Кто там будет присматриваться, кроме постоянных клиентов… А те и рады, что такая же, но молодая. А за год подкопишь еще с нее – я тебе вторую подыщу. Дорого не возьму: ты брат мой, с тобой нельзя, как с неверными.

– Как думаешь, Рустам, Женьку клиент замочил? – с виду небрежно спросил Илья.

Опер пожал плечами:

– Не похоже. Скорей, ее машина сбила – видишь, там внутри, в туфле этом, разводы темные? Кровь тут была, и к бабке не ходи. Темнь, наверно, тояла, да еще и ливень такой. Помню я ту ночь: на Киевском мотоциклист в автобус въехал, а тут как раз ты звонишь… Короче, стукнули, увидели, что мертвяк, забрали в машину, отвезли подальше и прикопали где-нибудь. Ну, или притопили. Теперь разве найдешь! Да и кто искать будет… Уж точно не я, – он заторопился: – У тебя все? Тогда бывай, мне еще три точки дотемна объехать надо – и домой: дочь обещал к подружке отвезти. Она у меня – во какая! Красавица вымахала! – гордый отец быстро извлек из кармана телефон и показал остальным на экране фотографию белозубой хохотушки. – Весной школу закончит – в Питер ее отправлю, в Университет. Пусть учится… А может, в Москву, не решил еще… Нечего ей здесь… Только б это все – ну, вы понимаете – скорей кончалось… Ну, мужики… – он размахнулся было подавать пятерню первому по старшинству Аслану, но передумал, опустил руку, загорелся хорошей улыбкой: – Ща прикол скажу. Приезжаю я, это, к Тиграну нашему сегодня – а там как раз, типа, посетители, пожрали и из-за стола встают. Говорят Тиграну: «Спасибо вам – такой шашлык у вас вкусный! А мясо какое мягкое! Всегда будем теперь к вам заезжать!». А он им – и глазом не моргнет: «На здоровье! У меня маринад особый, секретный. Потому такой и вкусный!»… И как я не заржал прямо при них… Кому, как не мне, знать, какой у него маринад! Гнилую свинину с червями бесплатно на комбинате берет, промывает из шланга – и в хлорку на несколько суток, чтоб не потравился никто насмерть. Потом опять из шланга – и в специи там всякие ихние… Червей, если какие останутся, пальцами вынет – и на мангал… Потому и мягкое, и острое… Во, жук армяшка!.. Ну, все, ладно, теперь точно поехал… – и, наскоро сунув руку обоим без улыбки хмыкнувшим на его байку знакомцам, он прыгнул в асфальтового новую «ауди» асфальтового цвета.

Немногословный Аслан тоже попрощался – кивком – и молча полез в свой грозный «ниссан». Проводив взглядом его габаритные огни, похожие на две кровавые метки, Илья опустил глаза на огненную туфлю, которую все еще рассеянно вертел в руках. Вздохнул, покачал головой – да и запустил через канаву в поле, где вдалеке беспокойно метались какие-то рыжие пятна – то резвились у кромки дальнего леса обнаглевшие, давно утратившие страх лисицы. Все сегодня напоминало ему о крови – странно: уж что-что, а сентиментальность в своих пороках Илья не числил. Он тоже с удовольствием забрался в еще хранившую тепло машину – пока нажил только дешевый «логан» с пробегом – ну, да это дело наживное: если Ленка и дальше будет работать так же лихо, как начала на старте, в мае еще, то можно будет через год у того же Рустама тачку перекупить, когда он менять ее решит…

Только теперь, когда не спеша ехал по пустой слякотной дороге, Илья по-настоящему успокоился насчет Женьки: до сегодняшнего дня – нет-нет да и вскипала злобная обида на нее, когда казалось вдруг, что хитрая стерва все-таки удрала, лишив его твердого, уже заранее распланированного дохода. А оказывается, сеструху грохнули… Грустно немного – как-никак, вместе выросли, вместе четыре года лохов-паломников окучивали, разница всего ничего… Сколько ей было? Двадцать два с копейками… В смутно расстроенных чувствах Илья притормозил у поворота на заброшенную деревню, не глядя, безошибочно запустил руку назад, между сиденьями, вытащил едва початую плоскую бутылку коньяка, глотнул, запрокинув голову – «Ладно, Царствие ей Небесное…» – но тут же с ухмылкой смущенно замотал головой: уже год, как Илья принял ислам, чтоб услужить благодетелю Асланчику и местным операм – в большинстве своем инородцам, крышующим разного рода доходные точки вдоль трассы, – и тот же Аслан с тех пор стал считать его братом – а это было куда как важно: дела у них часто случались настолько серьезные, что хотелось быть уверенным в своей дополнительной ценности, не бояться, что, в случае реального шухера, из тебя, как из чужака, сделают козла отпущения.

Илья глотнул еще только раз – и убрал бутылку: нечего. Он не алкаш бессмысленный, он деловой человек. И, если уж быть совсем честным пред самим собой, то Женьку ему особо и не жаль: тупа была, как последняя овца, вздорна и ленива. В свободное время даже в телефоне не залипала, как все телки, – просто валялась, задрав голые ноги на спинку дивана, жрала какую-нибудь дрянь руками из тарелки, поставленной прямо на грудь, и без эмоций пялилась в телек. Причем, можно было подойти, переключить канал – а она ноль внимания: так же вылупится без выражения на другой фильм или передачу – и знай жует… Зато в лучшие свои годы зарабатывала неплохо – фигуристая была, губастая, и волосы, как в рекламе шампуня. Дело свое отработала до машинальности, как раньше роль голодной сиротки… Он сначала дом кирпичом одел, а на третий год и вовсе решил по новой строиться, с размахом, стройматериалы самые лучшие закупил – в долг, под честное слово – деловые ему теперь верили, верней, знали, что никуда не денется, если на счетчик не захочет; а еще – настоящую артезианскую скважину на участке пробурил взамен тухлого директорского колодца. Понятно, не только с шалавских денег: с Асланом в долю вошел, вдвоем они дело нехило расширили, теперь Илья сам над их общими смотрящими голова, потому что по себе знает: не все деньги до хозяина доходят, ох, не все… Но, как ни крути, – а треть его личного дохода с трассы шла, от Женьки (для клиентов она Жанна была – смехота), и вдруг она ему такую свинью…

И был еще за Ильей тайный грех: пока Женька не кочевряжилась, он иногда думал, что мелкую на трассу ставить не будет. В школе Ленка училась хорошо и как-то легко, без надрыва, даже книжки читала иногда, что от матери остались. (Сама-то мамахен, к счастью, только два месяца до совершеннолетия сына не дотянула, от цирроза загнулась, но он к тому времени вообще самостоятельный был, связи вовсю налаживал, так что даже очко насчет детского дома не играло: ясно же, что никто не стал бы заморачиваться, – да и кому в этой дыре?) Вот и подумывал он иногда дерзкую думу: а что, если Ленку после девятого класса не на трассу – а в Псков, в колледж, подальше от всего этого? Ей, правда, не говорил, чтоб не загорелась, но тишком в тырнете пошарил и нарыл там колледж искусств – на дизайнеров учат и даже на артистов. Она бы точно сумела… Там и общага есть, и девчонки, наверно, культурные учатся. Он бы ее деньгами поддерживал, а потом, как работать бы стала по специальности, – первый взнос на квартиру ей оплатил бы… Глядишь – и вырвалась бы девка. Но теперь уж что… Как Женька пропала, так не до колледжа стало: в долгу, как в шелку, а через день и Рустам подваливает – ставь, мол, мелкую на смену поживей, постоянная клиентура нервничает. Ленку и обучать особо не пришлось – она с седьмого класса к этому делу приохотилась, говорили, не только по любви, с кого-то и бабки тайком срубала. Так что через пару дней уже на Женькиной точке за милую душу стояла в ее же запасных туфлях и блестящей юбке. И вообще на старшую похожа – и волосищами кудрявыми, и всей статью. Глаза только не черные – отцы-то разные у них – да кому тут эти глаза интересны… В общем, не удалось с Псковом. Да кто знает, может, оно и к лучшему, когда дело по накатанной идет, – хоть без особых сюрпризов. Меньше фантазий – меньше разочарований. Дизайнер, артистка… Где Ленка, а где дизайнеры! А здесь хоть пользу приносит.

Предаваться долгой рефлексии было не в характере Ильи, он жил сегодняшним днем: вчерашний канул, до завтрашнего еще дожить надо – а это не факт. А факт был тот, что время подходило к трем, а, значит, обеденный перерыв у Ленки неумолимо заканчивался: она сейчас дома одна, без клиента, уже схомячила полхолодильника и кемарит у батареи в обнимку со старым и драным полосатым котом. Короче, пора ехать домой, за шкирку ее – и на работу, пусть хоть проку с нее будет побольше, пока в клячу не превратилась: этого здесь, на трассе, недолго ждать. Илья набрал полную грудь воздуха, надул щеки – и шумно выдохнул последние сомнения: каждый крутится, как может, он нормальный деловой мужик и все делает правильно. Выжал сцепление, включил первую передачу, и послушная иномарка легко тронулась, как поплыла, по пустынному, мелкими ужиками поземок завеваемому шоссе. У кого какая река-дорога – а у него эта. И с нее не свернуть.