Когда мы добрались до берега, уже почти стемнело. Последние футы вплавь дались нелегко: я с трудом расталкивала окоченевшими руками плотную черную воду. Вечер иссяк, оставив взамен себя холодные сумерки, и с каждой минутой воздух все больше промерзал. Волнам, казалось, промерзать уже некуда – соленая вода просто густела, не в силах затвердеть окончательно. Но сведенные судорогой мышцы сковывали движения сильнее всякого льда.

Мокрая галька заскрипела под ладонями, когда я наконец вытолкнула себя на берег. Сердце прерывисто колотилось где-то в горле, с трудом разгоняя кровь по обледеневшему телу. Я заставила себя сжать кулаки и подняться. Безумно хотелось лечь – прямо на камни, под опрокинутым ковшом чернеющего неба, – лечь и забыться, закрыть глаза, как будто это могло отвести прочь изматывающий холод, от которого беспрерывно тряслось все тело. Но ложиться было нельзя. Нельзя было даже останавливаться ни на секунду – если, конечно, я не собиралась сделать унылое побережье своей могилой.

Промокшая насквозь одежда мгновенно схватилась хрусткой ледяной коркой, лопающейся при каждом движении. Сумка, и так не легкая, превратилась в обмерзший кирпич. Я мысленно перебрала ее содержимое, с трудом припоминая отдельные предметы. Соображалось туго – мысли то вязли сами в себе, закольцовываясь по кругу, то уплывали куда-то, как клочья тумана в ветреный день. Возможно, что-то стоило бы выбросить… Соленая вода наверняка не пощадила акумы и запасные обоймы. Но потом, все потом…

Другим приходилось не слаще. Я видела, как трясутся погонщики, как дрожит даже привыкший к морозу Флекс. Как с трудом выпрямляется Тесла, сжимая в нитку побелевшие губы. И только Джи, казалось, плевал на нечеловеческий холод – словно из-за того, что и сам был чужд роду людскому.

– Дальше что? – Хриплый голос Флекса нарушил инеистую тишину пустынного побережья.

– Вернемся в поселок. – Ответ Джи прозвучал так, будто выродок сообщал прописные истины, немало при этом удивляясь, отчего все прочие их упускают. – И будем ждать. Если Росс получил сигнал, рано или поздно он объявится. И тогда мы…

– А если нет? – Черные линзы Флекса, казалось, вобрали в себя всю тьму сгущающейся ночи. – Если мы ничего не дождемся? Что тогда?

– Тогда для вас все останется по-прежнему. – Джи ответил поселенцу долгим пристальным взглядом. Его глаза словно отражали черноту линз.

– Если бы я хотел, чтобы все осталось по-прежнему, я бы с тобой не пошел, – после паузы сказал Флекс. На мгновение мне показалось, что он подобрался, – будто вот-вот бросится на Джи с кулаками. По лицу поселенца скользнула тень; впрочем, ее легко было списать на игру причудливых сумерек. – Однако ты прав. Сейчас мы можем только ждать.

Джи кивнул – так, словно ничего не случилось:

– Найдем место для ночлега, всем нужно согреться.

Вам. Вам, а не «всем», стучало у меня в голове, пока мы брели к расплывающимся в сумерках скалам. Широкая коса, увенчанная гребнем колючих пиков, маячила издевательски далеко и не приближалась – как будто я впустую переставляла ноги на месте. Слева шумел прибой. Холодные волны несли с собой пронизывающий ветер. Он выстужал каждый дюйм кожи, каждую клеточку, каждую пору – казалось, в меня со всех сторон вбивают ледяные клинья.

Сама кровь превратилась в лед, густой, как черные воды в заливе. И только где-то внутри затаился крошечный источник тепла, тот самый, что не давал остановиться. А может, он грел вовсе не изнутри – а извне.

Вблизи скал ветер был тише. Он злобно бросался на каменные выросты и разбивался о них, рыча от бессилия. Как мы, пришла отстраненная мысль. Мы все пытаемся побороть этот мир, но люди – просто шум в скалах…

Я прислонилась к обледенелому выступу, едва ощутив онемевшей спиной касание твердого камня. Если я останусь здесь, то срастусь со скалой – уж очень я на нее похожа. Мы почти одинаковые – камень и лед, а ударь посильнее, и монолит, вроде бы твердый, расколется на сотни ненужных кусочков, бесполезных, как разбитое стекло…

Колени предательски дрогнули, и я осела на землю. Пальцы загребли промороженную гальку.

Я смотрела, как рядом суетятся поселенцы, собирая топляк. Как вполголоса ругается Джи, пытаясь высечь искру и поджечь насквозь мокрое дерево, как Тесла ему что-то втолковывает. Вялая мысль скреблась в подсознание: надо бы шевелиться, двигаться, действовать… Помочь, в конце концов.

Я закрыла глаза. Будь что будет. У меня не было ни желаний, ни сил – ни на что. Но почему-то не было и страха. Совсем как тогда, в безумно далеком покинутом доме, когда я, лежа на теплом плече Теслы, точно знала: мы встретим с ним завтрашний день.

Вокруг разливалось тепло. Оранжевое ласкающее тепло – оно трогало щеки, бережно касалось окоченевших рук, мягко оглаживало ступни. Тепло закутывало в свой кокон, обещая бесконечную негу… Но что-то настойчивое не давало отдаться ему, раствориться в мягком поглаживании. Что-то…

Я приоткрыла глаза. Передо мной мерцал костер, сложенный прямо на гальке. В округлых очертаниях деревяшек под языками пламени угадывался давешний топляк. Еще один рыжий огонь горел чуть поодаль, и в склоненных к нему фигурах я узнала Флекса с погонщиками.

Огонь потрескивал, разбавляя ночную тишину. Надо мной блестело сотнями звездных осколков холодное небо. Темнота вокруг едва рассеивалась двумя оранжевыми пятнами – казалось, за их пределами мир растворяется, превращаясь в сплошную черную, как космос, пустоту.

Я шевельнулась, и тело отдалось колючей болью. Одежда на спине, еще не успевшая высохнуть, прилипла к комбинезону мокрым комком. Вдоль позвоночника прокатилась холодная волна. Сколько я пролежала вот так?..

Хрономер спрятался под рукавом куртки. Я сдвинула влажную ткань и повернула запястье, чтобы взглянуть на циферблат… Но рука осталась неподвижной. Корпус хрономера поблескивал в свете костра.

– Черт!

Остатки заторможенной истомы слетели, как шелуха. Опираясь правой ладонью на гальку, я села. Мелкие камешки впились в кожу, но я едва это заметила. Дернула молнию на куртке, распахивая воротник, расстегнула комбез и скосила взгляд к плечу.

Индикатор импланта моргал умирающим красным. Дерьмо…

Я потянулась к сумке, валяющейся поодаль. Там должны быть запасные акумы. О том, что они могли не пережить погружение, я старалась больше не думать. В голове билась назойливая мысль: я снова оказалась обузой. Опять кому-то – и я догадывалась кому – пришлось разводить костер и укладывать меня рядом, чтобы согреть. Опять моя жизнь очутилась в руках другого, и за последние дни это повторялось слишком часто, чтобы быть допустимой случайностью.

– Тебе помочь?

Негромкий голос прозвучал оглушительным ударом. Я дернулась, непроизвольно выпрямляясь. Проклятая сумка осталась лежать на мокрых камнях.

Тесла опустился рядом. Быстрый, но внимательный взгляд темных в сумраке глаз заставил поежиться – как будто на меня набросили пуховую накидку, в которую кто-то вплел иглы.

– Я сделаю это быстрее. – Проворные пальцы откинули клапан сумки. – Ты же знаешь.

Я молча нашарила в кармашке за подкладкой запасные акумы. Протянула ему. Тесла чуть сдвинулся, закрывая меня от второго костра, – как стена, отсекающая любопытные взгляды.

– Иди сюда.

Я послушно склонилась к нему – к прохладной ткани плаща, пахнущей солью и пеплом, к блестящим пряжкам с застывшими крохами льда. К горячим, как солнце, ладоням, обнявшим плечо.

Он действительно сделал все быстро. По руке побежали короткие теплые волны, старый акум вернулся к собратьям. А Тесла отстранился, запахнув на мне куртку.

Я посмотрела через его плечо и столкнулась взглядом с Флексом. Поселенец тут же отвернулся. А меня словно окатило холодной водой.

Флекс мог все увидеть – мог, если бы не Тесла. Я почувствовала, как горят щеки от одной этой мысли, которая пробилась в сознание так поздно. Мне в тот момент было плевать, но…

Легкая улыбка скользнула по губам Теслы. Он коснулся ладонью моих волос и тут же отвел руку. В глубине темных глаз мерцали золотые звезды.

Но ему было не все равно.

Утро принесло с собой зябкую сырость. Костер не погас, но заметно съежился – остатки топляка догорали, облепленные сизым пеплом. Второй огонек едва теплился, и поселенцы, дремавшие возле него, то и дело вздрагивали сквозь сон. Флекса среди них не было. Куда-то запропастился и Джи. Наверняка черноволосый выродок отправился искать себе жратву. Долго же ему придется это делать, мстительно подумала я. В мертвых скалах, казалось, не торопился обживаться даже мох.

За скалами занимался рассвет, окрашивая влажные камни в оттенки розового. Я пошевелилась, кутаясь в парку и жалея, что нельзя спрятаться в ней целиком. За ночь у костра одежда высохла, но утренняя сырость уже начинала пропитывать ее вновь. Близкий залив щедро делился холодом и влагой. Ветер сменился, почти утихнув, однако вместо него пришел ощутимый мороз – который, впрочем, никак не мешал зябким соленым каплям покрывать все вокруг.

Ботинки еще оставались мокрыми, и ступни окоченели в этих ледяных колодках, с трудом двигаясь. Я кое-как села: после ночи на камнях спина и бока ныли так, словно меня пропустили через пресс. Расшнуровала ботинки и протянула ноги к огню.

Тесла еще спал. Съежился поодаль, подложив под голову рюкзак. Ладонь обнимала рукоять глока. Та самая ладонь, что ночью так бережно и нежно касалась моего плеча.

Я ни о чем его не просила. Не делилась переживаниями, не говорила о своей неловкости, не требовала меня прикрывать. В конце концов, моя несостоятельность – только моя, и никто о ней знать не обязан. И учитывать ее – тоже. Но Тесла учел. Без просьб, без слов, просто понял и принял. Считал – по глазам, по движениям – мое желание оставить имплант в тайне от Флекса и прочих. Уловил мой страх даже раньше, чем я сама.

Сейчас, глядя на дремлющих поселенцев, я понимала, что за попытками скрыть «Симбэкзо» стояло кое-что большее, чем простая неловкость. И даже большее, чем привычное правило «Пусть твои навороты станут сюрпризом для врага». Флекс все еще оставался для меня в категории потенциальных противников, но не это побуждало меня к скрытности. Вовсе не это – а воспоминания об Улуу. О той, кто, увидев «железо», возжелала забрать его себе.

И Тесла уловил этот страх.

Где-то в груди болезненно заныло. Неужели все настолько очевидно, что бросается в глаза? Неужели я больше не могу скрывать свои опасения… как не могу больше и не быть обузой?

И неужели он действительно видит и принимает это?

Я изо всех сил сжала пальцы. Имплант работал безукоризненно – ногти царапнули мокрую гальку, отзываясь на команду нервов и мышц. Но мучительная ноющая боль не отпускала, почти ощутимо стискивая сердце. Зачем он так? Зачем делает то, чего никто и никогда не делал, – слушает меня даже без слов, считывает мои желания…

Я скорчилась на влажных камнях. Это было непривычно и оттого – странно и страшно, так страшно, что хотелось исчезнуть. Сбежать, скрыться, потому что нет ничего хуже и ничего ужаснее неизвестности. Кто знает, что стоит за таким отношением? И как мне отвечать на подобное?.. Простой бартер всегда понятнее: ты мне, я тебе. Как и простая вражда: ты мой противник, я твой, и все ясно. Но я не могла ничего ему предложить, а врагами мы все-таки не были. И я не знала, что делать.

Его ресницы чуть вздрагивали в унисон с неизвестными картинами сна. Я смотрела ему в лицо, и мне казалось, что я плыву в пустоте. Как тогда, в далеком черном колодце первого Уорденклиффа. Только теперь меня больше не удерживали теплые руки.

Он подвесил меня над бездной. Несколькими словами и одним простым жестом. Не подумав, нужно ли это мне. А теперь я пытаюсь вернуться на землю, но не могу.

Лицо Теслы вдруг исказилось гримасой – губы дрогнули и скривились, меж бровями очертилась глубокая складка. Он будто бы хмурился во сне. Его глаза оставались закрытыми, но я чувствовала на себе его взгляд – пронзительный взгляд сквозь плотно сжатые веки.

Я вздрогнула. Картинка сложилась – нашелся тот маленький осколок стекла, который не давал собрать полноценный витраж.

Тесла просто стыдился. Он знал, что поселенцы видят в нас пару, и стыдился меня. Поэтому и сделал все скрытно. Действительно, кому захочется хвастаться тем, что его женщина – неполноценный урод?..

«Вы ни словом, ни делом не выдали своих отношений», – заметил ехидный внутренний голос, в котором почему-то послышались знакомые насмешливые нотки Джи. Я мысленно послала его к черту – их обоих. Небось выродок растрепал Флексу про нас с Теслой. Вот и все.

Вот и все. Так привычнее. Ненависть, презрение, отвращение – это то, что я могу и готова понять. Это логично и справедливо. Куда справедливей, чем неожиданная мнимая забота.