– …меня? Слышишь?

Звуки нехотя возвращались. Возвращался грохот волн, соль долетающих брызг. Возвращалась память…

Я рванулась, но грудь тут же стиснуло обручем.

– Тихо-тихо… – шепнул в ухо ненавистный холодный голос. – Тихо, все, уже все…

– Нет!..

Глаза щипало и жгло. Лента, кажется, сползла на лоб – я видела четко, но словно сквозь линзу. Моргнула – веки пронзило режущей болью, и линза пропала.

– Отпусти…

Джи вздохнул – стиснувшие меня руки едва заметно сдвинулись.

– Не могу. Сейчас – нет.

Сил сопротивляться не было. Я обмякла, привалившись спиной к его груди. Он что-то нашептывал – неразборчиво, непонятно, – но рук не разжимал. Я смотрела на переплетения тонких пальцев, сцепленных так крепко, что побелели костяшки и ногти. Всматривалась, не моргая. Прозрачные капли срывались и падали на бледную кожу, и я смотрела, как играют издевательские блики в их выпуклых зеркальцах. Смотрела, потому что не могла поднять голову и взглянуть на проклятый залив.

На серые волны, под которыми…

А если нет?! А я – здесь…

Я дернулась, но Джи держал крепко. Я забилась в его руках, будто пойманная в ловушку. Ботинки скребли по песку, я изворачивалась, выгибая спину, выламывая руки так, что, казалось, вот-вот треснут кости. Он не отпускал. Я била его – локтями, коленями, головой, бодалась и лягалась, но «дитя ночи», способный не то что удержать – одним движением свернуть мне шею, – ни на секунду не ослабил твердой, но бережной хватки.

Я осела на песок, так и не вырвавшись. Воздуха не было – я хватала его ртом как рыба и никак не могла вдохнуть. Из груди рвались только короткие сиплые всхлипы.

– Все, все… – Мягкий шепот сливался с мягким покачиванием. Будто на волнах. Волны…

– Спаси его… – Выдох, и воздух закончился.

Казалось, на эти два слова ушли все оставшиеся силы. Будто я не сказала их – выкашляла кровью.

– Спаси, ты же можешь…

– Ника, уже поздно.

– Спаси! – упрямо продолжала я. Его голос звучал шумом ветра, а к шуму ветра не стоит прислушиваться. – Спаси, ты же вытаскивал Росса!..

– Росс другой. Ника, все конче…

– Нет! Вытащи, сделай его такой же тварью, но только вытащи!..

– Это так не работает. Прости… Время вышло.

Время вышло. Так сказал ветер, и на этом – все.

Я вздрогнула. И закрыла глаза.

Я думала, оно у нас еще есть. Время. Время обижаться, жалеть, сближаться и расходиться. Время думать, а не действовать. Но вот оно вышло – его больше нет. И никто не включал обратный отсчет, никто не предупредил, что пора сделать что-нибудь нужное, важное, правильное.

Мы всегда думаем, что успеем, что время еще есть. Но никто не включает обратный отсчет.

Никогда.

Что-то щекотало мне щеку. Легко-легко, будто паутинка. Почти невесомое, это прикосновение гладило кожу, заставляя, однако, морщиться…

Я дернулась и очнулась.

Джи дремал, так и не разжав руки. Я полулежала на спине в его объятиях, уткнувшись макушкой в живот. Голова выродка склонилась на грудь, и тонкая черная прядь щекотала мне щеку.

– Зачем… – беззвучно прошептала я. – Зачем – меня…

Конечно же, он услышал. Ветер все слышит, всегда. Поднял голову.

– Ты должен был прыгнуть за ним.

Он долго не отвечал. Непроглядные глаза смотрели мимо – казалось, из них сочится мрак и растворяется в стылом воздухе.

– Ты решилась раньше, – наконец сказал он. – Нет, не решилась… Бросилась, не думая. И мне пришлось делать выбор, кого из вас спасать.

Я смотрела на выродка снизу вверх. В эти источающие сумрак провалы на месте глаз. «Дети ночи». Вот почему их зовут именно так…

– Но у него был шанс. У тебя – не было.

– У меня – не было… – эхом повторили мои губы.

Но Джи создал его, этот шанс. Вмешался. И вот я здесь. А Тесла…

Ты тварь, хотела сказать я. Ты ублюдок. Урод. Я ненавижу тебя и убью, клянусь всеми богами.

Но я промолчала.

Он просто выбрал, послушавшись голоса логики. Не зная и не понимая, что выбирать надо было иначе.

По ценности. И по тому, кто из нас заслуживает спасения.

От мокрого песка шел холод. Он пробирался под куртку, выстужал тело. Только сейчас я ощутила, как хрустит на ботинках и брюках ледяная корка, как облепляет грудь резиновый комбинезон.

Меня начала бить дрожь. Все сильнее и сильнее, спазмы сотрясали тело, болью отдавались в коченеющих мышцах. Меня трясло, трясло этот проклятый кусок мяса, который не просто оказался бесполезным – теперь он стал убийцей.

Убийцей стала я. Потому что это не Джи бросил Теслу в волнах. Это я вынудила отродье остаться со мной.

Не будь меня, Тесла был бы жив. Джи вытащил бы его, и о выборе не шло бы и речи. Если бы я не прыгнула…

Я сжалась на мокром песке. Свернулась и съежилась, будто так можно было стать меньше. Песчинки блестели у моего лица, и я перебирала их взглядом. Много песчинок. Бесчисленное количество. И можно долго перебирать, не смея взглянуть на залив.

Я бы хотела стать такой песчинкой. Они не чувствуют и не осознают. И им не больно.

Говорят, тяжело потерять того, кого любишь. Врут. Тяжело не потерять – тяжело жить, каждую секунду зная, что это ты должен был сдохнуть.

Песчинки улетали в бесконечность. А я лежала, примерзнув к земле – нелепая, бесполезная, бессмысленная.

Нет, мне не быть одной из них, и это прекрасно. Потому что каждую секунду, каждый чертов миг своей чертовой жизни я должна буду помнить, что сделала. И будь я проклята, если позволю себе забыть.

Джи отпустил меня. Разжал наконец руки, размыкая кольцо.

– Не будешь делать глупостей?

Он спрашивал доброжелательно, но в черных глазах притаилась настороженность.

Я молча качнула головой. Все самое глупое уже сотворено.

Отродье кивнул. Повел плечами, разминая мышцы. Встряхнулся. На его рубашке блестела морозная пыль.

– Ты можешь плакать.

Он произнес это не сразу. И не сразу я поняла, что Джи имеет в виду.

– Если тебе хочется, – продолжал «дитя ночи». – Никто не осудит.

Мои губы расползлись в горькой улыбке. Не осудит? Правда? Не осудит за слабость, за трусость? Потому что ничем иным, кроме как слабостью, это нельзя будет назвать.

Нас учили не плакать, не показывать уязвимость врагу. Но слезы – это не только признание своего бессилия. Это поражение. Позволяя себе плакать, ты отказываешься от борьбы и переключаешься на страдания. А это – конец.

Но я не хочу, чтобы меня победили. «Они не победят, пока ты не позволишь» – он говорил так.

– Надо двигаться дальше. – Подошедший Флекс взглянул на меня. Линзы маски оставались непроницаемыми, но меж бровей и на лбу пролегли скорбные складки. – Мы почти на месте.

Он кивнул куда-то вбок, и я машинально обернулась. Там высились решетчатые силуэты антенн – наша цель.

Все это время они были у меня за спиной, но я даже не посмотрела на них. Мое лицо было обращено только к заливу, будто я боялась упустить его из виду. Словно если я сделаю это, то исчезнет последняя надежда.

Джи и Флекс смотрели на меня. Уцелевший гексапод поодаль жалобно стрекотал и поджимал лапы: тварюшке явно было неуютно на острове. Трое поселенцев рядом с ним хмуро отводили взгляды.

Я поднялась. Залив передо мной поблескивал свинцом и медью – бесконечные росчерки волн. На миг почудилось, что в них мелькнуло нечто. Как темный камень посреди рябящей воды. Но я моргнула, и видение исчезло, стертое движением века.

Бесконечно долгие секунды я смотрела на водную ширь. На блестящий простор, скрывший под собой смерть.

«Важно то, что внутри… Красота прячет гниль…»

Надежда плавилась и растворялась в свинцовых водах – как растворялась когда-то я в глубине его глаз.

Прощай.

Я отвернулась от водяной бездны и взглянула на контуры вышек.

– Идем.

Решетчатые крылья антенн сливались с тусклым сумрачным небом. За многие годы некогда изящные переплетения прутьев поржавели и стали темными, но эта ржавь лишь изредка пробивалась сквозь покрывшие их снежные наросты. Кристаллы соленого льда напоминали белую бахрому – пышную и холодную, как саван.

Мы почти достигли антенн, и с каждым мигом белая бахрома приближалась. Флекс размашисто шагал впереди, о чем-то вполголоса переговариваясь с одним из погонщиков. Изредка слабый ветер доносил обрывки непонятных фраз. Поселенцы могли обсуждать случившееся или планировать наше убийство – мне было все равно.

Джи бесшумно шагал позади меня, а за ним тащился гексапод с погонщиком. Странно, но к бесполезной тварюке я не испытывала зла. Может, потому, что эти химеры были подневольными – шли туда, куда скажут, куда потянет их поводок, и злиться в этом случае стоило только на Флекса. А может, я просто ощущала с ними родство. Подобное тянется к подобному – гексаподы были таким же полуживым бессмысленным балластом, как я. И мне почему-то было их жаль. Их, но не себя.

Я переставляла ноги, как заводная кукла, – когда-то в общине мы играли с такими. Они были уродливыми и корявыми, но умели шагать и взмахивать руками. А что еще нужно?..

Вышки были совсем рядом. Взгляд уже различал полускрытые сугробами фундаменты и надстройки. Я не знала, что Джи собирается делать, и не хотела знать. Пусть дальше тоже решает сам.

Его шаги сзади оставались неслышимыми, однако я спиной ощущала присутствие отродья. Тот самый холодок вдоль позвоночника – еще не опасность, но ее дальний предвестник. А сейчас к этому холодку примешивалось колкое отвращение.

Тесла был нужен отродью только как источник знаний. Как книга, как информация. А мне…

Наверное, только мне здесь Тесла был нужен как человек. Я плевать хотела на его знания, пусть их бы вообще не было – так даже лучше. Я и не вспомнила о них ни на миг, очнувшись в руках выродка и до сего момента, наплевала на утерянные бесценные возможности, на спасение гребаного человечества и все остальное. Я не пеклась об абстрактном спасении сразу всех – я прыгнула за ним. А черноволосый ублюдок посмел меня остановить…

«Единственного, кого я любил, я не спас…»

Я обернулась и в упор взглянула на Джи. Тот, притормозив, вопросительно вскинул брови.

Не понимает. Он даже не понимает…

Не удостоив «дитя ночи» ответом, я зашагала дальше.