– Вы можете принять меня за одного из местных, – начал поселенец, прислонившись плечом к снежной стене, – но я не всегда жил здесь.

Глаза Флекса, скрытые аугментикой, казалось, смотрели вдаль на что-то, для нас невидимое. Легкий ветерок, забираясь в арку искристого тоннеля, трепал мех на его капюшоне, бросал в лицо непослушные и наверняка колючие волоски. Но Флекс не обращал на них внимания.

– И сам поселок тоже не всегда был обитаем. Во времена холода, конечно, здесь жили люди. Мы нашли то, что от них осталось, придя сюда… Сейчас они там, – кивнул Флекс куда-то в сторону заснеженной равнины. – И я иногда спрашиваю себя, как они умерли. Была ли это быстрая смерть или же долгие мучения? Потому что если первое – то, пожалуй, у нас с ними мало общего…

Непонятная фраза застыла в воздухе, будто замерзнув: казалось, сейчас посыплются, кружась, кристаллики тонкого льда. Поселенец усмехнулся – не то нам, не то собственным мыслям:

– Вы когда-нибудь задумывались о том, что человек умирает не единожды?

Меня передернуло. Снег словно разом стал на сотню градусов холоднее. Я сжалась в потрепанной парке – единственной тонкой преграде между мной и ледяным миром вокруг.

Джи, облокотившийся о выступ снежной стены, ухмыльнулся – слегка, еле заметно, но я уже научилась улавливать эту ухмылку, одновременно высокомерную и почему-то печальную. Как будто отродье сожалел о собственной сути.

Я мог бы многое тебе рассказать о сотнях смертей, маленький человек, почти слышала я его голос. Но он уронил лишь безразличное:

– Было не до того.

Флекс запустил руку в карман и вынул бутыль, плотно оплетенную джутом. С усилием свернул пробку – та скрипнула, и до меня донесся сладковато-терпкий аромат.

– Согрейтесь. – Он первым отхлебнул из бутыли и вытер губы рукавом. – Это imigassamik – наш местный напиток.

Изукрашенная узорами рука протянула емкость мне. Но, прежде чем я успела коснуться джута, бутылку перехватила затянутая в серую глову ладонь.

Тесла, не говоря ни слова, глотнул терпко пахнущего напитка. Джи приподнял брови. Выражение лица Флекса я так и не смогла прочитать. Темные губы поселенца дрогнули, но он промолчал.

Емкость пошла по кругу. Джи пригубил напиток с таким видом, будто у него в руках была не самодельная бутылка простецкого пойла, а хрустальный бокал с изысканным вином. Прицокнул языком и передал емкость мне.

Взгляды обжигали. Внимательно-пристальный – Джи, неразличимый и оттого кажущийся особо навязчивым – Флекса. И спокойный, но с каким-то неуловимым оттенком не то сожаления, не то опаски, – Теслы. В его глазах смешались золото солнца и серость облаков, как на закате перед бурей. И, как все бури и все закаты, этот взгляд был неизбежен.

Я приподняла повязку, закрывающую губы и подбородок, зажмурилась и сделала глоток.

Неведомый imigassamik был сладким, с легким оттенком горчинки и привкусом неизвестных мне трав. Он покалывал язык и оставался на небе едва уловимым онемением. В горле стало горячо, жар потек ниже, согревая меня изнутри.

– А теперь, – сказал Флекс, принимая у меня бутылку, – я расскажу вам про смерти.

Птица не унималась. Ее въедливый хриплый голос был слышен где-то в вышине. Он то приближался, то отдалялся, но никогда не умолкал, будто проклятая тварь задалась целью извести звуковой атакой.

Ветер усилился. Такой ветер – всегда предвестник снежной бури.

Из груди вырвался стон, такой же хриплый, как птичье карканье. Когда бы еще приближение бури стало добрым знаком, несущим надежду?.. Поистине, нет той боли, в сердце которой не крылась бы сладость, и нет того холода, который не закалял бы сталь.

Быть может, ветер опрокинет крест. Возможно, даже удачно – так, что получится перетереть веревки о камень или кусок льда. А может, чем черт не шутит, сломается и сама деревяшка.

О том, что будет, если треснет не крест, а кость, он старался не думать.

Ветер крепчал и нес с собой снег. Первые злые крупинки уже секли обнаженную кожу – на лбу, на щеках, на запястьях. Ублюдки оставили одежду, словно в насмешку, чтобы продлить агонию пленника, обреченного на гибель от голода и жажды. Бессердечные и безжалостные выродки, провонявшие бензином и маслом, такие же дикие и такие же чуждые природе, как и их машины. Они схватили его, когда он возвращался с охоты. Гнали, как дикого зверя, хохоча и ревя моторами, пока не взяли в кольцо на своих снегоходах. И привезли сюда…

Он жалел лишь об одном: что не смог никого убить или хотя бы ранить. Он был силен, но их было больше. Они легко скрутили его и отняли оружие. Но, трясясь в прицепе снегохода, глотая вонь выхлопов пополам с собственной кровью, он радовался – тому, что удаляется от своих. От тех, кто мог бы прийти ему на помощь и погибнуть.

Его никто не спасет, он это знал. Местность вокруг была незнакомой: ублюдки увезли пленника слишком далеко. Он не знал зачем, а они не говорили – ведь с добычей разговаривают охотники, а не мясники-головорезы. Но ему и не нужно было спрашивать – зло познается не по словам, а по поступкам.

Они бросили его посреди безжизненной снежной равнины, примотав за руки и ноги к вколоченному в землю кресту. Бросили и убрались, оставив после себя изрезанную полозьями землю.

Когда первый ужас прошел, он стал рассуждать здраво. Ублюдки обошлись с ним сравнительно мягко – всего лишь разбили нос и вломили по ребрам. Руки-ноги были целы, и, значит, он мог попробовать вырваться.

Но попытки оказались тщетными. Державшие его веревки толщиной и прочностью способны были сравниться с канатами. Он напрягал все мышцы до хруста, но узлы не ослабели и на чуть.

Холода он не чувствовал. Холод давно стал привычным, таким же родным, как дыхание. Напротив – ему было жарко. Он ловил ртом снежинки, делал несколько глубоких вдохов и снова продолжал растягивать узлы, извиваясь, как земляной червь.

Он не боялся мороза. Не страшился и жажды, а без пищи и вовсе привык обходиться по несколько дней. Но на горизонте собирались темные облака, которые могли нести с собой как снег, так и камни. И появилась птица.

Он снова рванулся, напрягая все жилы. Птица, будто поняв его намерения, заорала громче. Пронзительный крик ударил по ушам, отозвался где-то внутри черепа звоном.

Ветер свистел и закручивал внизу снежные воронки. Порывы налетали все чаще – буря приближалась.

Крест вдруг дрогнул, по брусьям пробежала мелкая вибрация, отдаваясь волной во всем теле.

– К-рра-р-р! – раздалось прямо над головой.

В груди похолодело. А чертова птица каркнула снова, и сквозь свист бури пока еще далеким эхом донесся ответный крик.

– А-а-а! – Он дернулся и забился в веревках, как рыба в сетях, но тщетно.

Птица ударила клювом в навершие креста и хищно зашипела. Вопль не спугнул ее, а лишь раззадорил.

Перед лицом мелькнули черные перья. И щеку пронзила мгновенная жгучая боль.

– Тварь!..

Птица заклекотала, разворачиваясь на второй круг. По лицу текло горячее, щека пылала огнем. Веревки вплавились в запястья, лавиной накатила тошнота.

– Пошла прочь! Прочь!!!

Пернатая тварь, раскинув крылья, неслась прямо на него. Он видел, как алчно блестят ее черные точки-глаза, как алеет на загнутом клюве кровавый росчерк.

– Про-о-очь!..

Острие клюва вонзилось в скулу. Вопль оборвался, захлебнулся в кашле. Из груди рванулся наружу жаркий комок, дыхание перехватило, в глазах почернело. Он попытался вдохнуть, но горло заполнила кислая жижа.

Все лицо превратилось в сплошной пожар боли. Зрение странно сузилось, по краям серела какая-то пелена. Он с хрипом втянул воздух, всхлипывая и давясь слюной. Изо рта текло, щека онемела, все тело мелко тряслось.

– Кр-ра-а-а!.. Крра! Р-ра!

Пятно неба заслонили раскинутые крылья. С сухим шелестом хлестнули по лбу, и свет растворился в оглушительной черной боли.

Кажется, он кричал. Или хрипел. Или беззвучно стонал – он не помнил. Вопли тварей, вкусивших его крови, заполонили весь мир. Птицы рвали его когтями и клювами, а он проваливался в слепую бездну и все никак не мог достичь дна.

– Буря спугнула птиц, но она пришла слишком поздно.

Пальцы Флекса скользили по снежной стене, словно ища выступ, за который можно было бы зацепиться – и не находя его.

– Помню, как упал крест. Как меня вместе с ним волокло по равнине. Помню, как думал лишь о том, чтобы рот не забило снегом и чтобы не перевернуться… Меня тащило на этих паскудных брусьях, а я благодарил небеса, что лежу не под ними, а над.

Пальцы замерли. Сжались. Ногти заскребли по утрамбованному снегу.

– Потом… потом не знаю. Меня подобрали. Сказали, что людей ко мне вывел олень, но, может, это я не так понял. Мне было не до того. Я цеплялся за жизнь. Я не мог говорить, пить, есть, не мог ничего – только лежал и слушал, как вскрикивают те, кто видит меня.

Он не знал, сколько прошло дней в этой черной пропасти наедине с бесконечными мыслями. Иногда с ним говорили, но он не мог отвечать. Время от времени в рот лилась теплая вода или бульон – он заставлял себя глотать все, что ему приносили. Часы от еды до еды тянулись как вечность. Не видя хрономера, света и тьмы, он отмерял дни и ночи только по вкусу бульона.

Постепенно зрение возвращалось. Он начал различать солнечные блики на стенах – сначала как бледные пятна, потом отчетливее. Появились оттенки, цвета. Мир вокруг перестал быть черным и превратился в набор разноцветных клякс. А он наконец-то решился ощупать лицо.

Левого глаза не было. На его месте зияла мягкая яма, отзывавшаяся пронзительной болью при каждом касании. Правый остался цел, но, судя по всему, лишь чудом. Кожа на лбу и щеках превратилась в лохмотья и заживала буграми. Он заставлял себя прижимать эти все еще живые кровоточащие лоскуты, разглаживая ладонью. Но все равно, несмотря на старания, когда спустя много декад он покинул приютивший его дом, его лицо напоминало изборожденное колесами поле. Когти и клювы птиц оставили глубокие раны, видимо, повредив нервы – кое-где чувствительность пропала полностью, другие участки, напротив, беспрестанно ныли тупой тягучей болью.

Зрение так и не восстановилось полностью. Он с трудом различал силуэты людей и обстановки – того, что он видел, едва хватало, чтобы не натыкаться на стены.

В бедной деревне, куда принесли его охотники, не было ни лекаря, ни тем более кракера. Зато были добрые люди – те, кто сначала выходил несчастного, а потом сопроводил до ближайшего относительно крупного поселка.

Кракер там был. И согласился оказать чужаку услугу, но, разумеется, не бесплатно – видимо, альтруизм заканчивался там, где начинались подсчеты.

Ему нечем было платить, но он сумел уговорить кракера на бартер. Хотя тот подозрительно косился на чужака, назвавшегося странным именем Джей, и восторга явно не испытывал.

В поселении не хватало рабочих рук, но полуслепой пришлый никому не был нужен. Он упросил кракера поколдовать с ПНВ, модифицировав прибор так, чтобы стало возможным прямое подключение. Тот запросил безумную цену, но вмешался глава поселения – скостил сумму вполовину и велел кракеру работать.

То ли из природного сволочизма, то ли из желания насолить чужаку умелец поставил ультиматум: аугментику получится приживить, только если собственное зрение пропадет полностью. В противном случае якобы будут конфликты между сигналом с сетчатки уцелевшего глаза и искусственной оптикой ПНВ.

Он слушал, как кракер, хекая, плетет какие-то витиеватые словеса, минут пять. Потом бросил короткое «о'кей» и вышел.

Цветные пятна вокруг кружились, как в старинном калейдоскопе. Такие яркие – будто назло. Должно быть, пробилось солнце. Он чувствовал слабое тепло лучей на щеках. Легкий мороз осторожно, почти бережно покусывал кожу.

Он медлил. Впитывал свет и цвет, все еще не готовый с ними расстаться. Еще минута… Секунда… Миг…

Шершавый осколок льда в кулаке плакал прозрачными слезами.

А потом мир вспыхнул алым, и наступила темнота – на этот раз навсегда.

Кракер сдержал обещание. Он вернул чужаку способность видеть, и, пусть все вокруг отныне оделось в зеленоватый монохром, этого было достаточно.

Отработав свое в теплицах и на расчистке, он пришел к главе поселения. У них состоялся долгий разговор, и не раз за это время жизнь чужака висела на волоске. Он предлагал то, что могло уничтожить общину, но могло и нанести ответный удар по тем, кто превращал жизнь охотников в ад.

Когда за окном занялась бесцветная заря, он вышел из дома главы на чуть заплетающихся ногах, однако с расправленными плечами. Старик не сказал ни да, ни нет, но предоставил жителям решать самим. И чужак уже знал, каким это решение будет.

За несколько следующих дней он собрал команду из шести человек и отбил два покушения на свою жизнь, причем одно – от ребенка. Дети и женщины не желали отпускать мужчин с ajoquttisimasoq – уродом. Но мужчины сделали выбор.

Он сидел на ступенях крыльца, затачивая лезвие и размешивая в жестянке чернила. Ему не нужно было рисовать эскиз, не нужно было смотреть в зеркало. Он и так знал каждый рубец на своем лице наизусть, как тысячи раз исхоженную местность. Пальцы бесчисленное множество минут до этого ощупывали нос, щеки и скулы, проходились по сгладившейся, но лишь слегка, коже.

Он не задумывался о том, что станет рисовать: ответ был очевиден, как очевиден восход после долгой ночи. Он всего лишь довершит то, чего не смогли сделать птицы. Но – по-своему.

Теперь он будет решать.

Когда опустела банка с краской, а лезвие покрыли темные разводы, он поднялся. Лицо уже привычно горело огнем – казалось, этот жар теперь с ним навсегда.

Но он больше не ajoquttisimasoq. И даже не Джей. Теперь он – Флекс[7].