Элизабет зашла к брату, села на постель и оглядела его взглядом, который прожег дырки в его обремененной совести. За это утро она заходила к нему второй раз. Час назад, принеся завтрак, она не сказала ни слова. Молчание потрясло его сильнее, чем то, что случилось в городе. Он вообще не любил есть утром, но сейчас глазунья вызвала в нем живейшее отвращение. Взглянув на нее, он вспомнил песенку в одной оперетте: «Что может быть противнее яиц?» – прикрыл тарелку платком и попытался пить чай. Потом он печально закурил, готовясь к бедам.

Нет, почему она молчит? Вечером он старался не оставаться с ней наедине, но полагал, что она возьмет свое ночью. Однако она легла, а теперь – не разговаривает. Объяснялось это ее свойствами, в которых он плохо разбирался. Она очень сердилась, но доброта мешала ей трогать его, пока он не отдохнет и не поест. Да, его убить мало, но он ведь совсем измучен.

Теперь, судя по всему, необходимый срок окончился. Она посмотрела, закрыта ли дверь, и произнесла:

– Ну вот…

– Что «ну вот»? – закипятился он. – Нет, что еще за «ну вот»? Чего ты хочешь? С какой стати…

Голос у него сорвался. Натти был не очень умен, но как-то почувствовал, что праведный гнев не имеет шансов на успех, и решил прибегнуть к жалости.

– О-о-ох, голова!

– Надеюсь, что она лопнет.

– Что ты говоришь!

– Прости…

– А-а…

– Ничего похуже не выдумала.

Натти ощутил, что и жалость не к месту. Оставалось молчание. Он обиженно засопел. Речь повела Элизабет.

– Вот что, – сказала она, – много лет я не признавала, что ты – полный идиот. Теперь я сдаюсь. Ты за свои действия не отвечаешь. Не думай, ругать я тебя не буду, даже за то, что не прислал телеграммы. Это я понять могу. Обиделся, сбежал, вернулся Бог знает в каком виде – я тебя встретила, как блудного сына. Но зачем ты привез совершенно незнакомого человека? На вид он вполне приличен. Странно, что он – твой приятель.

Из-под одеяла донеслось недовольное урчание.

– В общем, против него я ничего не имею. Может быть, в полиции он известен как Жестокий Джек, но держится он хорошо. Меня возмущает другое – почему я должна всех обслуживать? Я стыжусь нашей честной бедности. Словом, мой бедный олух, изволь удалить отсюда своего Чалмерса. Иначе я просто свалюсь.

Хоть как-то утешенная монологом, Элизабет засмеялась. Она часто жалела о том, что не может долго сердиться. Что-нибудь смешило ее, и гнев исчезал. Сейчас ее развеселило то, что Натти залез под одеяло. На звук ее смеха он выглянул, словно червяк после дождя.

– Да-да, – сказала она. – Мы не можем кормить гостей. Твой Чалмерс меня возненавидит, я его изведу.

– Как это? – встревожился Натти.

– Для начала попрошу помочь с пчелами.

– Ну что ты!

– Потом мы с ним добудем меду. Потом… вряд ли он останется жив. А если останется, поставлю мыть посуду. Пусть приносит пользу.

Натти вскрикнул, но она уже удалилась и пошла вниз.

Внизу сидел лорд Долиш и курил сигару. День стоял прекрасный, блаженный. Все шло лучше некуда. Он – под той же крышей, что и обездоленная девушка. Остается назвать себя и уговорить ее. Вчера она буквально мелькнула перед ним, но впечатление произвела хорошее. Что-то есть в этих американках – простота, ясность какая-то. Дом ему тоже понравился. Он бы с удовольствием здесь пожил.

И впрямь, ферма больше радовала взгляд, чем ее соседки, – черно-белой ли раскраской, причудливой ли крышей. Не подкачала и растительность в саду.

Увидев, что по этому самому саду к нему направляется хозяйка, Билл отбросил сигару и встал. При дневном свете она была еще привлекательней. Миниатюрность и аккуратность выгодно отличали ее от Душки. Сейчас, после ресторанных треволнений, лорду казалось, что несходство это и составляет главную прелесть женщины. Ко всему прочему, у мисс Бойд был нежный негромкий голос.

– Сижу, любуюсь вашим садом, – сказал пэр.

– Остальное – много хуже, – откликнулась она. – Места у нас обманчивые. Бухта – красивая, но купаться нельзя, там медузы. Хорош и лес, но там клещи. Они сосут кровь, – беспечно прибавила она. – Вечера – просто прелесть, если бы не комары.

Она подождала, но он не вскочил и не кинулся к станции.

– И конечно, вечно жалят пчелы. Надеюсь, вы их не боитесь?

– Да нет. Скорее люблю.

Глаза у нее засверкали.

– Вот как! Тогда не поможете ли мне открыть улей?

– С удовольствием.

– Пойду все приготовлю.

Она побежала к Натти, спугнув его тревожный сон.

– Ему конец!

Натти резко поднялся.

– Что там еще?

– Ты не понимаешь. Я его попросила помочь мне с пчелами. Если выживет, сразу уедет, только протрет раны.

– Подумай, он же гость…

– Ничего, скоро это кончится.

– Когда ты попросила меня, я неделю вытаскивал эти жала.

– Они не любят курильщиков.

– Он тоже курит.

– Только что курил сигару.

– О Господи!

– Пока, дорогой. Он ждет.

Посмотрев с интересом на то, что она принесла, а именно – скамеечку, дымарь, обтирку, отвертку и клетку для царицы, он взял это все у нее, любезно прибавив:

– Если у вас нет подводы, разрешите, я понесу.

Такое легкомыслие ей не понравилось. Тут надо бы дрожать всем телом.

– А сетка вам не нужна? – спросил он.

Обычно она сетку надевала. Да, пчелы дружили с ней, но до сих пор она все-таки береглась. Кто ее знает, среди своих может найтись и кто-нибудь вредный или слабоумный. Но нельзя же брать сетку только для себя, а защищать гостя она не хотела.

– Нет-нет, – отвечала она, – я их не боюсь. А вы?

– Я тоже.

– Вы знаете, что делать, если какая-нибудь на вас полетит?

– Как не полететь? Ничего, сама разберется.

Элизабет поджалась – что за бравада! – и молчала до самой пасеки.

Пчел было много, жужжали они грозно. Воздух был полон ими. Они носились туда-сюда. И почти сразу в гостя врезался грозный трутень. Она с удовольствием заметила, что гость подпрыгнул.

– Не бойтесь, – радостно сказала она, – это трутень. У них нет жала.

– А головы есть. Вот он, опять.

– Он учуял ваш табак. У трутней – тридцать семь тысяч восемь ноздрей.

– Ему же лучше. Не учует восемью, останется тридцать семь тысяч.

Пчелы вели себя плохо. Они ни за что не хотели кусать гостя. Одни пролетали мимо, другие в него врезались, третьи садились на рукав, четвертые глядели на него, словно спрашивая: «Что тут у нас такое?» – но не кусался никто. На брата они кидались, где бы он ни был. Видимо, дело в том, что он мечется, словно Психея в исполнении Полли, а этот гость совершенно спокоен. Но какой упрямый, однако!

Не отвечая на последнюю фразу, она развела искусственный пожар. Результаты не замедлили – две-три пчелы, дежурившие у входа, поспешно юркнули в улей. Элизабет подбавила дыму, потом – еще, потом – еще. Наконец она взглянула на гостя. Он улыбался с явным интересом. Ну что это!

– Скамеечку, – сказала она, – и отвертку, если не трудно.

Усевшись у самого улья, она отвинтила стенку, вынула и протянула помощнику с таким видом, словно покрыла его карту тузом.

– Не подержите ли, мистер Чалмерс?

Натти этих зрелищ не выносил. Стенка выглядела так, словно на ней пузырится вязкая черная жидкость. Только пристальный взгляд мог заметить, что всё это – пчелы. Они кишели, как люди в метро после конца работы.

Увидев их, Натти завизжал бы и понесся к дому. Билл не шелохнулся. На пчел он смотрел с интересом.

– Вот, помогите мне, мистер Чалмерс, – сказала Элизабет, – у вас руки сильнее. Держите ее крепко.

– Держу.

– И резко встряхните раза два. Они осыпятся.

– Я бы тоже осыпался на их месте, – добродушно сказал гость.

Элизабет ощутила, что туз своего дела не сделал. Гость встряхивал стенку быстрее, лучше, чем она сама, – да, сильнее руки. Пчелы посыпались дождем, несколько удивляясь, и устремились к знакомому летку.

Гость проводил их приветливым взглядом.

– Вечно думаю, – сказал он, – почему они на нас не кинутся. Видимо, не связывают причин и следствий. А вообще-то, работа хитрая, если не привык. В первый раз я зажмурился и стал гадать, кремируют ли меня.

– В первый раз?– вскричала Элизабет.– Значит, вы это делали?

Голос у нее задрожал.

– Делал? Ну конечно. Тысячу раз. Я провел целый год на пасеке.

Слова эти подействовали на Элизабет так, словно в ней что-то взорвалось. Неприязнь разлетелась, как снаряд. И она еще не хотела, чтобы этот дивный человек жил на ферме! Стыдилась стирки, стряпни… Да как же это! Пусть живет здесь сколько ему угодно.

– Вы разводили пчел?

– Нет, денег не хватило. Понимаете…

– Еще бы! Деньги, они такие.

– Нашел другое дело.

– Какое?

– Я – секретарь в клубе.

– Лондонском, конечно?

– Да.

– А хотели бы разводить пчел?

– Хотел бы. В Лондоне хорошо, но я больше люблю деревню. Мне бы ферму, большую, вроде ранчо, далеко от города…

Он осекся. Не в первый раз он забывал, как все изменилось. Можно ли рассказывать жалобные истории, когда ему под силу купить десятки ферм? Трудно привыкнуть к миллиону.

– И я бы хотела, – сказала Элизабет. Еще ни разу ей не встречалась родственная душа. Натти не испытывал склонности к буколике. – Завела бы ферму, а летом привозила бы туда побольше детей.

– Они там все не переломают?

– Бог с ними. Починю, а если сломали все – куплю другое. – Она засмеялась. – Это не так уж фантастично. Я чуть не получила… – Она осеклась, но о чем не расскажешь тому, кто любит пчел? – Дядя хотел завещать мне очень много денег. Но один плохой человек, лорд Долиш – вы его не знаете? – как-то его обкрутил…

Она взглянула на гостя, и ее тронул его вид. Какой добрый, однако…

– Не знаю уж как, – продолжала она, – козни какие-нибудь. Дядя был не очень доверчивый, скажем – просто упрямый. Но этот лорд что-то сделал, а потом… – глаза ее сверкнули гневом, – посмел предложить мне половину. Я думаю, совесть успокаивал. Конечно, я отказалась.

– Но… почему?

– А как же иначе! Разве можно принять подачку от подлеца?

– Почему же подачку?

– Что же еще? Ладно, хватит о нем. Я сержусь, не надо портить такой хороший день.

Билл вздохнул и спросил:

– Зачем вы открыли улей? Хотите взглянуть на царицу?

Элизабет покраснела, но ответила прямо, как пчеловод – пчеловоду:

– Нет, мистер Чалмерс. Я хотела, чтобы вы уронили стенку и вас покусали пчелы. С братом так и было. Понимаете, я огорчилась, что вы к нам приехали. Теперь мне очень стыдно. Останьтесь, пожалуйста.

– Господи! Если я мешаю…

– Ни в коем случае.

– Но вы же сказали…

– Да все же изменилось! Я думала, вы бездельник. Оставайтесь, вы нас спасете – и меня, и брата. Тут нет ни медуз, ни комаров, я все выдумала! А если и есть, Бог с ними! Вы играете в гольф?

– Да.

– Здесь есть поле. Какой у вас гандикап?

– Плюс два.

– И у меня тоже.

– Не может быть!

– Может-может. Мы с вами, мистер Чалмерс, родственные души.

– И все-таки, если я мешаю…

– Вы помогаете. Вот, помогите убрать посуду.

– С большим удовольствием! – вскричал лорд Долиш.