Известие о том, что дошло до открытого разрыва между генералами-завоевателями, не заставило себя долго ждать. О нем взахлеб говорили в ранних изданиях вечерних газет. Поспешно заручились мнениями д-ра Эмиля Райха[80], д-ра Салиби[81], Эугена Зандова[82], мистера Чиозза-Мани[83] и леди Гроув[84]. В редакциях молодые люди с крутыми шишковатыми лбами строчили очерки о двух генералах. Все бурлило и кипело.
Тем временем устроители лондонских публичных зрелищ не отходили от телефонных и телеграфных аппаратов. Ссора произошла вечером в пятницу. Если не принять меры, бой мог начаться уже субботним утром. Не надо быть финансовым гением, чтобы подсчитать убытки для представлений, назначенных днем в субботу. Пострадали бы утренние спектакли. На ложах и партере, возможно, сражение бы не так сказалось, но сборы за дешевые места и галерку, несомненно, упали бы донельзя. Для публики, заполняющей театральную галерку, масштабная баталия неотразима. Если заурядная уличная драка собирает сотни зрителей, надо думать, никакое лицедейство на подмостках не выдержит конкуренции с битвой германской и русской армий.
Многочисленные футбольные стадионы также понесли бы тяжелый урон. В «Олимпии» должен был состояться грандиозный карнавал на роликовых коньках, и он был бы испорчен.
Не прошло и часа с появления первой вечерней газеты, как делегации от устроителей зрелищ поспешили в оба лагеря. Они представили положение дел откровенно и красноречиво. Генералы не остались глухи. Армии обменялись парламентерами, и в конце концов было решено приостановить военные действия до утра понедельника.
Хотя владельцы театров и директора футбольных клубов остались довольны, в некоторых отношениях вышло неудачно. С точки зрения историка, это все испортило. Если бы не отсрочка, читатели нашей хроники, вероятно – даже обязательно, – получили бы яркий и мастерский отчет о великом сражении, с подробным описанием победной тактики. Расположение тех или иных полков, военные хитрости, стремительные атаки, стратегические отступления и уроки войны – все было бы разложено по полочкам.
А так из-за неуместного добродушия генералов-противников назначенная дата была изменена, и историку остается лишь зафиксировать результат.
В субботу не позже четырех часов пополудни собралась легкая дымка. С наступлением ночи видимость ухудшилась, но фонари все еще можно было разглядеть на несколько шагов – для старожилов Лондона ничего из ряда вон выходящего. Только утром в воскресенье лег настоящий туман.
В воскресенье лондонцы проснулись и обнаружили, что свет застилает «лондонский особый»[85], самый плотный и желтый за много лет. В такие дни клерка из Сити бодрит мысль: наконец-то у него появилась причина для опоздания, которую в кои веки не встретят насмешливым недоверием. Люди провели день дома в надежде, что назавтра распогодится.
– Куда им воевать в таких условиях, – судачили они.
В понедельник утром туман невероятно сгустился. Он окутал Лондон, как одеялом. Люди качали головами.
– Отложить им придется.
Такие шли разговоры, когда внезапно раздалось: «Бум!» И еще раз: «Бум-м-м!» Била тяжелая артиллерия. Сражение началось!
Не хочется ворчать или ныть, но все же досадно, что достопамятная баталия, битва, столь знаменательная для мировой истории, велась в таких условиях. Лондонские журналисты тогда блистали живописными репортажами. То было время живописных репортажей, ярких словесных картин. В каждой редакции ждали люди, способные с ходу расписать бой так, что даже лектору из Ассоциации молодых христиан[86] захотелось бы в штыковую атаку; люди, сыпавшие эпитетами и восклицательными знаками, пока читатель чуть ли не слышал грохот пушек. Там они и оставались – без дела, в праздности, – будто броненосцы в доках. Они были бессильны. Барт Кеннеди начал было статью: «Туман. Беспросветный туман. И рев орудий. Две нации сразились в тумане», но так ничего и не вышло. Какое-то время материал подавал надежды, но скончался от истощения на середине второй верстатки.
Тяжело, что говорить.
Жребий военных корреспондентов был и того хуже. Бесполезно было объяснять, что в тумане у них никаких шансов. «Если им хватает света воевать, – безжалостно гнали их редакторы, – вам хватит света глядеть», и выставляли за порог.
Им пришлось несладко. Эдгар Уоллес[87] заблудился сразу. Через два дня его нашли, оголодавшего, в деревушке Стипл Бампстед. Как он там оказался, неизвестно. Сам он рассказывал, что шел на звук стрельбы, и шел, и шел. Беннет Берли[88], искушенный ветеран, сообразил ехать подземкой. Он добрался до Хэмпстеда, места самых яростных боев, как позже выяснилось, и при минимальном везении ему было бы что опубликовать. Однако лифт застрял на полдороге, когда рядом разорвался германский снаряд, и только на следующий вечер поисковая группа услышала его и спасла.
Остальные – А. Г. Хейлз[89], Фредерик Вильерс[90], Чарлз Хэндс[91] и прочие – заблудились, как Эдгар Уоллес, разве что поближе. Хейлз, направившись в Тоттнем, дошагал до Кройдона, падая с ног от усталости, с гвоздем в ботинке. Вильерс, столь же невезучий, финишировал в Ричмонде. Самый необычный маршрут был у Чарлза Хэндса. Насколько можно понять, он без приключений оказался на Лестер-сквер. Там он потерял ориентацию и, получается, брел без конца вокруг статуи Шекспира, в полной уверенности, что движется прямиком к Тоттнему. Через полтора дня он присел отдохнуть, и, когда туман рассеялся, был обнаружен проходившим полицейским.
И все это время рокотали и громыхали невидимые пушки, а из темноты раздавались странные приглушенные кличи.