Кларенс был в редакции «Анкор» в пятницу. Выходила газета по четвергам. «Анкор» – это «Таймс» артистического мира. Она посылает проклятия одним, раздает (нещедрые) благословения другим. «Анкор», критикующую Федерацию артистов варьете, можно сравнить только с Юпитером-громовержцем, последним в наши измельчавшие времена. Ее обычай: на всю страну монаршьим криком грянуть «Пощады нет!» – и спустить дрессированных собачек войны[69].

По стечению обстоятельств, вечерней газете, где работал Кларенс, потребовалось взять интервью у русского генерала именно в четверг после достопамятного визита на Веллингтон-стрит. Мистер Хьюберт Уэйлз[70] на днях опубликовал роман, настолько рискованный по форме и содержанию, что на него публично ополчился с кафедры не кто-нибудь, а сам преподобный каноник Эдгар Шеппард[71], доктор богословия, сонастоятель придворной часовни его величества, помощник служителя королевской опочивальни и младший подаватель августейшей милостыни. В утренней газете задали вопрос: «Нужна ли цензура в беллетристике?» – и, как водится, редакторы собирали высказывания знаменитостей, предпочтительно таких, чье мнение никого не интересовало.

Поскольку все прочие репортеры были в разгоне, редактор оказался в затруднении.

– Что, никого больше не осталось? – потребовал он. Главный заместитель поразмыслил:

– Ну, есть тот щенок Чагуотер.

(Так в редакции обычно называли спасителя Англии.)

– Его и пошлите, – приказал редактор.

* * *

Номер великого князя Водкиноффа в театре варьете «Магнум» каждый вечер начинался ровно в десять. На афишах его имя писали крупнее всех. Кларенса задержал смотр бойскаутов, и он добрался до мюзик-холла только без пяти десять. Он вошел в гримерную, когда генерал уже направлялся на сцену.

Великий князь переодевался в большой комнате вместе с другими актерами. Персональных гримерных в «Магнуме» не было. Кларенс присел на сундучок, принадлежащий «Несравненной труппе прыгучих зуавов прямо из пустыни», и стал ждать. Четверо мускулистых молодых людей, труппа в полном составе, одевались после выступления. На Кларенса никто не обращал внимания.

Наконец один зуав заговорил:

– Скажи, Билл, сегодня принимали не очень. Замороженный зал.

– Куда уж дальше, – отозвался его коллега. – Просто мурашки по коже.

– Интересно, каково придется фон-барону. Очевидно, он имел в виду великого князя.

– Ему-то что. Такую халтуру им только подавай. Настоящим профессионалам хода нет, а любители цветут и пахнут. Расческа найдется, Гарри?

Гарри, высокий молчаливый зуав, протянул расческу. Билл продолжал:

– Посмотрел бы я на него в прежнем «Великом моголе», да в понедельник. Ему быстро показали бы, что к чему. Тоска берет, как всякие хлыщи отбивают у нас кусок хлеба. А нам что, теперь не выступать? Впору волком выть, как подумаешь про такого и эти его восемьсот семьдесят пять кругляшей в неделю.

– Восемьсот семьдесят пять! Держи карман, юное дарование, – вмешался первый зуав. – Ты что, на неделе газетку не видел?

– Не-а. Чего там такое? Как рекламка наша, смотрится?

– Да нормально, не забивай голову. Вот, глянь: «Что „Анкор“ желает знать». Заденет фон-барона за живое, как пить дать.

Он достал газету из кармана пальто, висевшего на двери, и передал своему прыгучему собрату.

– Читай вслух, старина.

Тот поднес ее к свету и принялся читать, медленно и осмотрительно, как человек, неискушенный в ученостях.

– «Что „Анкор“ желает знать: разве принцу Отто Саксен-Пфеннигскому не сопутствовал всю неделю потрясающий успех в „Лобелии“? И разве импресарио Куэйн не задрал нос так, что пришлось потратиться на шляпную резинку? И разве, хоть газеты и пишут о равных гонорарах, принц не получает больше великого князя? Иначе почему нам сорока на хвосте принесла, что принцу платят пятьсот в неделю, а великому князю – только четыреста пятьдесят? Да и в любом случае разве принц не заслужил на полсотни больше, чем его русский друг? Ну-ну!»

Воцарилось многозначительное молчание. Для Кларенса, который факты и продиктовал (хотя стиль был редакторский), в заметке не было ничего нового. Он только порадовался, как броско редактор подал материал. Что ж, он правильно поступил, предоставив литературную обработку опытному газетчику.

– Вот ему подарочек, – сказал зуав Гарри. – Ну-ка, прицепим тут, против него, как придет переодеваться. Есть у кого булавка? А карандаш?

Он жирно обвел четвертушку колонки и приколол газету рядом с зеркалом, затем обратился к коллегам:

– Ждать не будем, старики? Судя по морде, он фордыбака – как пойдет рубить в пух и прах этой своей саблищей, запросто. Лично я поскорее одеваюсь, а на его физиономию полюбуемся завтра, время терпит. Чего зря рисковать?

Предложение было и обоснованным, и разумным. Прыгучие зуавы, как один, попрыгали в цивильную одежду и исчезли в дверях, не успел отзвучать протяжный аккорд невидимого оркестра в конце великокняжеского номера.

Генерал Водкинофф важно вплыл в гримерную, самодовольно прислушиваясь к неумолкающим аплодисментам. Номер имел успех, было чем гордиться.

Кларенса он заметил не сразу.

– А, – бросил он, – с интервью, да? Ты по поводу…

Кларенс объяснил редакционное задание. Тем временем великий князь подошел к умывальнику и начал снимать грим. Для сцены он наносил немного «Жгучего цыгана № 3». Живописно смуглый, он был больше похож на русского генерала в представлении англичан.

Зеркало висело над умывальником.

Кларенс, наблюдая за ним в зеркале, заметил, как он напрягся, читая первый абзац. Лицо его потемнело, почти как от «Жгучего цыгана № 3». Он затрясся от гнева.

– Кто притащил сюда паршивую газетку? – рявкнул он.

– Так насчет мистера Хьюберта Уэйлза и его романа, – гнул свое Кларенс.

Великий князь разнес мистера Хьюберта Уэйлза, его роман и Кларенса одним-единственным предложением.

– Вы, наверное, – долбил Кларенс, не отклоняясь от темы, как пристало цепкому репортеру, – читали колкие, но небезосновательные замечания преподобного каноника Эдгара Шеппарда, доктора богословия, сонастоятеля придворной часовни его величества, помощника служителя королевской опочивальни и младшего подавателя августейшей милостыни.

Великий князь дополнил перечень еще и видным священнослужителем.

– Ты приделал газетку на зеркало? – заорал он.

– Я не приделывал газету на то зеркало, – корректно отвечал Кларенс.

– А, – отрезал великий князь, – будь это ты, я бы свернул тебе шею, как цыпленку, и раскидал по гримерной на все четыре стороны.

– Хорошо, что это был не я, – заметил Кларенс.

– Ты читал газетку на зеркале?

– Я не читал эту газету на зеркале,– ответствовал Кларенс, продолжая строго придерживаться разговорника Оллендорфа[72], был у него такой грешок. – Но я знаю, что там написано.

– Ложь! – гремел великий князь. – Мерзкая ложь! Да я его по судам затаскаю. Я-то сразу раскусил: писали по его наущению, а может, он и сам приложил руку.

– Профессиональная зависть, – вздохнул Кларенс, – печальное явление.

– Я ему дам профессиональную зависть!

– Я слышал, – заметил Кларенс как бы мимоходом, – что он и правда имел успех в «Лобелии». Один мой приятель был там вчера вечером и говорит: его вызывали одиннадцать раз.

Русского генерала чуть не хватил апоплексический удар, но титаническим усилием он взял себя в руки.

– Подождем! – заявил он со зловещим спокойствием. – Подождем до завтра! Я ему покажу! Имел успех, вот как? Ха! Вызывали одиннадцать раз, вот как? Ого, ха-ха! Вызовут и завтра! Только, – в его голосе чувствовался дьявольский умысел, столь ужасный, что даже у закаленного бойскаута пошел мороз по коже, – только на сей раз его вызовут к барьеру!

Терзаемый завистью артист разразился полубезумным смехом, упал в кресло и принялся стаскивать сапоги. Кларенс ушел по-английски. Час близился.