04/2018

I’m feeling so incomplete

So don’t even try to retreat

I’ll conquer and override

Your soul and my soul collide

DHeusta feat. Dawko – Darkest Desire

Удивительно, как быстро летит время: кажется, будто все это случилось только вчера, а прошло уже почти пятнадцать лет.

«Я все понять не могу, почему ты не хочешь замечать красоту этого мира. – По сей день помню звонкий надоедливый голос матери. Излишне оптимистичный, правильный и всегда такой жизнерадостный, будто она и впрямь знала что-то об истинной красоте мира. – Оглянись вокруг, каждый человек по-своему прекрасен, Лоуренс».

В тот день у моей светловолосой матери в руках красовался букет ярко-красных лилий, и это единственное, что я запомнил. Все остальные события смешались между собой и всплывают в памяти нечеткими пятнами. В те годы я увлекся рисованием как единственным способом запечатлеть окружающий мир таким, каким видел его сам.

Рисование меня не удовлетворяло, и вслед за ним пришли попытки подарить красоту – ту, которую отказывались видеть другие, – живым существам. Например, соседской кошке: ее нашли лишь спустя несколько долгих недель, и никакой красоты к тому моменту уже не осталось. Тогда я понял, что картины хороши лишь в первые дни после написания.

Одно увлечение сменялось другим – это были попытки найти удовлетворение в том изяществе, которое все-таки умудрились создать люди за свою историю. Я пробовал найти себя в игре на скрипке и фортепиано, в истории живописи, в театральных постановках и актерском мастерстве, однако чего-то всегда не хватало. Казалось, в большинстве произведений недоставало искры – яркой, способной затронуть струны души и вывернуть зрителя наизнанку.

Эта искра – человеческая жизнь, способная превратить любое произведение, даже самое скучное, в увлекательное и красочное представление.

Нормы морали, сочувствие, сопереживание – я отбросил их в сторону во имя настоящего искусства. Обременял ли я себя ими хоть когда-то? Сейчас кажется, будто нет. С самого детства учился играть по установленным в обществе правилам, но никогда не видел в них смысла. Я умею демонстрировать людям эмоции, какие они так хотят видеть, и когда-то научился считывать и распознавать чужие, с тех пор никто и не задумывается о том, насколько безразличны мне все эти переживания на самом деле.

В какой-то момент я перестал видеть в людях людей. Все они – уродливые и обезличенные холсты: какие-то привлекают внимание и требуют написать на них картину, другие же настолько серы, скучны и посредственны, что за них даже не цепляется глаз. Я смотрю на них изо дня в день, приглядываясь, рассматривая и выискивая нечто особенное.

Я заглядываю в полные жизни – или совершенно ее лишенные – глаза холстов и не вижу в них ничего из того, что хочется увидеть. Толику понимания, искру творца точно такую же, какую изо дня в день я замечаю у себя.

Годами мое творчество оставалось недооцененным, непонятым обывателями, которые разглядывали мои картины и хватались за сердце. Несколько раз я замечал, как людей выворачивало наизнанку от произведений искусства, вот только совсем не в том смысле. Люди скучны, они не в состоянии понять моего гения.

И мать тоже не поняла. Ее тело нашли на следующий день: израненное, с тогда еще целой грудной клеткой, но с шестнадцатью распустившимися на коже лилиями. Срезанные ткани не срослись, раны не зажили, и запекшаяся кровь создала мой любимый оттенок красного.

Тогда меня впервые назвали убийцей, пусть и за глаза.

В тот день мать оказалась действительно прекрасна, даже если сама того не поняла. С того самого дня я жду того, кто все-таки поймет.

– Когда ты снова будешь рисовать, Мастер? – Голос девчонки вырывает меня из плена собственных мыслей, заставляет лениво приоткрыть глаза и взглянуть на нее. Она рисует сама: делает обычные наброски карандашом, сидя на кровати.

Но это не единственный ее талант – она отлично пишет инструментами на телах холстов, пытаясь превратить их в настоящие шедевры. Ей идет блеск в глазах и покрытые кровью перчатки, подходит роль целиком и полностью отдающегося произведению творца. В такие моменты она кажется по-настоящему красивой.

Я еще помню ее совсем другой: маленькой испуганной девчонкой, которую одновременно повергало в ужас и завораживало мое творчество. Жертвой с теми самыми глазами, которые я искал на протяжении всей своей карьеры. Искрящимися от восторга и ужаса одновременно. Тогда мне хотелось проникнуть глубже в ее сознание, вытащить наружу опутывающие ее душу корни и сломать ее.

Хотелось создать из девчонки живую, способную продолжать свое существование картину, и я едва не подставил под удар собственную жизнь в погоне за глупым сиюминутным желанием. Мне просто повезло, что план сработал, и она вытащила меня из тюрьмы, став постарше. Иначе меня ждала бы смертельная инъекция, а не настоящий шедевр.

Я наблюдаю, как девчонка сосредоточенно выводит одну линию за другой, пока она не поднимает на меня взгляд. В ее ярко-серых глазах пляшут десятки, сотни искр, она смотрит с неприкрытым восторгом и улыбается так, как не улыбался никто, кому когда-либо приходилось видеть мои работы.

Она понимает.

– У меня нет подходящего холста, дорогая, – ухмыляюсь я в ответ на вопрос и тяну девчонку на себя за прикрепленную к ошейнику цепочку. – Если только ты сама не хочешь им стать.

Хочет. И это читается в ее движениях: в попытке прильнуть ко мне, когда я умышленно держу дистанцию, в приоткрытых в предвкушении губах и даже позе. Ее совсем не смущает, что она покорно стоит на коленях перед моим креслом. Не смущает, что в ее комнате есть мое кресло.

Мгновенно позабытый скетчбук остается лежать на кровати.

– Не терпится от меня избавиться? – язвит она и кладет голову мне на колени. Длинные серебристые волосы спадают вниз и закрывают собой почти все ее лицо, но в их тени все равно блестят сумасшедшие глаза. – Это не так просто, Мастер. Но если тебе очень захочется – я буду сопротивляться.

Из маленькой напуганной и ощетинившейся в своей ненависти девочки она превратилась в глубоко увлеченную искусством девушку. С теми же дурными манерами, но зато – с отличным художественным вкусом. И такой я сделал ее сам. Воспитывал и ломал ее годами: стал самым ярким впечатлением в ее жизни, четыре года подряд вкладывал в ее голову нужные мысли, когда она заявлялась ко мне в тюрьму в поисках понимания. Провоцировал ее, когда она стояла на самом краю, и лично столкнул в пропасть, выбраться из которой уже не получится.

Создал из нее самую сложную, совершенную картину. И у меня, как и у всякого гениального художника, получилось замечательно.

– На твоем месте я не стал бы рисковать, дорогая. – Я наклоняюсь к ней и говорю гораздо тише. Знаю, насколько ей нравится мой шепот и как сильно хочется заглянуть мне в глаза. – Сопротивление до добра не доводит, тебе ли об этом не знать.

Внутренние демоны давно уже сожрали ее изнутри. Уничтожили когда-то воспитанную другими личность, разорвали на части и собрали заново, превратив в ту, кого я знаю как свои пять пальцев. Грубую, неспособную без подсказок одеться со вкусом, яркую и подобную неудержимой буре девицу. Как и любая моя картина, она умеет поражать людей своей неординарностью и жутким шармом, жестокостью, присущим лишь настоящим произведениям искусства.

Девчонка не считает меня своим создателем – она считает меня учителем, любовником, богом. Она готова бросить мир к моим ногам, если я посчитаю нужным попросить ее об этом. Не говоря уже о том, насколько послушной она бывает в других вопросах.

Иногда ее покорность заводит, иногда – выводит из себя, но все это мелочи. Она понимает, и это вызывает восторг. Чувство отвратительное в своей выразительности. И мне немного жаль, что любое представление рано или поздно заканчивается.

– На меня твои угрозы не подействуют. – Ее ухмылка ничем не отличается от моей собственной. Девчонка тянется ко мне и едва не касается губ. Пытается казаться спокойной, но частое и прерывистое дыхание выдает ее с потрохами. – Хочешь, я попрошу тебя сама? Разорви меня на части, Мастер, уничтожь и собери заново, преврати меня в самую красивую свою картину.

Она шепчет эти слова мне прямо в губы и вовсе не шутит. Я вижу решимость в ее глазах и буквально чувствую желание. В ней не осталось ни капли страха, ни единого зерна неприязни к моему – нашему – творчеству. Она действительно понимает, и это сводит меня с ума.

– Уверена, что знаешь, о чем просишь? – Я вновь с усмешкой тяну за цепочку. У меня возникает чувство дежавю. – Однажды ты уже попросила, и только взгляни, к чему это привело.

– Какой же ты… – кривит губы девчонка, будучи не в силах подобрать слова. Но я и так догадываюсь, что она хочет сказать: ругаться у нее получается даже лучше, чем рисовать. Когда-нибудь я окончательно привью ей манеры. Когда-нибудь. – К черту.

Она глубоко и нетерпеливо целует меня. Сдержанность не ее сильная сторона. Но даже эти нетерпение и умение целоваться – результат моей с ней работы. И она, созданная практически с нуля, принадлежит мне вместе со своими восхитительными глазами.

Сегодня я натягиваю цепь куда сильнее и чаще обычного. Стоит девчонке дернуться не в ту сторону, и она попросту задохнется, но она умница и застывает в моих руках, позволяя целовать ее так глубоко и грубо, как мне хочется. Кусается в ответ, но этим меня давно не удивить. За ее понимание я готов простить такую мелочь, как короткое непослушание. Тем более что совсем скоро она получит свое наказание.

И ведь она ждет его. Ждет из-за меня.

– На колени, дорогая, и не ко мне, – ухмыляюсь я тихо, одним небрежным движением сталкиваю девчонку на пол. Серые глаза горят вовсе не огнем возмущения, а пламенем чистой покорности. На колени она становится мгновенно, словно только и ждала этого момента. – Вот и умница.

Послушание сразу после небольшого бунта даже завораживает, и я позволяю себе криво улыбнуться, прежде чем подняться с кресла и потянуться к шкафу. Несколько стеков сразу отодвигаю в сторону – сегодня девчонка заслужила кое-что получше, – свечи тоже не подходят, в итоге я вытягиваю с дальней полки несколько цепей с крюками и самую обыкновенную плетку. За понимание мой инструмент можно как следует наградить.

– Все-таки решил сломать меня, Мастер? – широко улыбается она, с готовностью стягивая футболку и обнажая десятки, если не сотни шрамов на бледной коже. Ей даже не нужно отдавать приказ. – Вывернуть наизнанку, как и обещал?

– Всему свое время, – хмыкаю я, прощупывая лишь недавно зажившие следы от подвешивания на спине. – Пока ты не готова, дорогая. Я хочу, чтобы ты стала шедевром, но ты сама сопротивляешься.

Она едва не подскакивает на ноги, я останавливаю ее одним коротким движением, с силой надавив на плечо.

– Сидеть.

С ее губ срывается шумный вдох, но она садится и демонстративно выпрямляет спину, догадываясь, что ее ждет. Ничего, о чем она не мечтала бы сама. Сколько ни отрицай, дорогая, ты создана моими руками и только для меня. И ты чувствуешь, чего я от тебя жду.

Девчонка не дергается, когда у нее над головой гремят цепи. Не дергается, когда я закрепляю их на держателях и когда касаюсь разгоряченной кожи холодным металлом крюка. Не дергается, даже когда я без жалости заново прокалываю места для крепления на спине. Инструмент выверен и лежит в руке идеально, как и положено.

Довольная улыбка уже не в первый раз за вечер трогает мои губы.

Первый стон удовольствия и боли девчонка пропускает, лишь когда пальцы ее ног уже едва касаются пола. Удержаться сама она теперь не сможет при всем желании, позиция просто идеальна. Очерчивая взглядом каждый изгиб ее пока что неидеального тела, я невольно облизываюсь и глубоко вздыхаю. Ни один лишний шрам не пересекает узор из паучьих лилий у нее на спине, ни один прокол для креплений его не касается, а еще девчонка чудесно дрожит.

До чего же просто было бы расстаться с ней прямо сейчас, рука сама дергается вперед, но в ладони у меня всего лишь плетка. Не скальпель, не нож и даже не заточенный стек. Опускать занавес слишком рано, наше с ней представление в самом разгаре, и я уверен: ей еще есть что показать.

– Мы репетируем, Мастер? – смеется она хрипло, словно прочитав мои мысли. – Для твоего любимого номера слишком мало боли.

– Мы только начали. Прояви хоть чуточку терпения, дорогая, ты не получишь все сразу.

– Но я хочу! – Девчонка капризничает и едва не смеется, несмотря на сочащиеся кровью раны и ее унизительное положение. И вместо того чтобы пугаться или кричать, лишь крепче сводит бедра. Ей нравится.

Умница.

Небрежно сорвав с шеи галстук, я перетягиваю ей рот и надежно закрепляю импровизированный кляп. Наверняка уголки ее губ тоже прожигает боль, но ведь именно этого она и ждет. И кто я такой, чтобы отказать ей? Полноправный хозяин своего уникального инструмента, и сегодня я в отличном настроении.

Она мычит и тянется руками к цепям, но я останавливаю ее: с ухмылкой качаю головой и по привычке перетягиваю запястья девчонки длинной цепью от ошейника. А ведь синяки на запястьях только-только сошли. Придется потерпеть, дорогая. И надеть браслеты на следующее наше представление.

– Молчание – золото, – выдыхаю я ей на ухо и, скинув пиджак на кресло, прижимаясь грудью к ее спине. Пятна крови не испортят черную рубашку.

Конечно же, она не соглашается, крутит головой, но долго ее сопротивление не продлится. Всего несколько мгновений, но я даю ей насладиться небольшим ощущением контроля. Представим, что ты можешь мне указывать, дорогая. Хмыкнув про себя, я с удовольствием провожу пальцами по ранам на плечах, размазывая кровь, и спустя мгновение слизываю ее. Знакомый сладковатый вкус колышет похороненные глубоко внутри воспоминания о нашей первой встрече. Как же девчонка изменилась за эти годы.

Сейчас она почти идеальна.

В штанах становится слишком уж тесно, но я, в отличие от девчонки, умею себя контролировать. И себя, и ее. Пока она прогибается в спине и дает мне все больше пространства для маневра, я издевательски-ласково провожу ладонью по ее обнаженному животу, одну за другой расстегиваю пуговицы на джинсах и стягиваю их вниз. Не верь ни единому движению, дорогая. Ни единому прикосновению.

Но она верит: податливо расслабляет бедра и разводит ноги в стороны, шумно выдыхает, когда пальцами я скольжу по клитору сквозь тонкую и насквозь мокрую ткань белья. О, ты ждешь похвалы, дорогая? Довольно ухмыльнувшись, свободной рукой достаю из кармана брюк два металлических зажима. Поднимаюсь ладонями к ее груди и закрепляю зажимы на затвердевших сосках. Вот теперь я верю твоим крикам, пусть и сквозь кляп. Теперь ты почти умница, дорогая. Почти.

Сегодня особенный день, но девчонка не услышит похвалы, пока я сам этого не захочу.

– А ты думала, я трахну тебя просто так? – усмехаюсь я полушепотом и беру отложенную в сторону плетку. – За плохое поведение нужно платить, а ты далеко не хорошая девочка, дорогая.

Девчонка кивает, ее тело мелко подрагивает, но мы оба знаем, что сотрясает ее вовсе не от страха. От возбуждения. От желания. От затянувшегося ожидания похвалы. До чего же мой инструмент падок на простые слова благодарности, они сводят ее с ума ничуть не хуже плотных зажимов на сосках и двух крюков в районе лопаток.

Напряжение в паху отдает неприятной болью, но плетка лежит в ладони как влитая. Кожаные ремешки опускаются на покрасневшую от натяжения кожу один раз – выбивают из девчонки сдавленный стон; затем второй – срывают приглушенный крик; третий – заставляют ее изгибаться и вертеться, постанывая от боли; четвертый – вынуждают ее содрогнуться от удовольствия. Неужели ты не можешь потерпеть хотя бы пять минут, дорогая? Но она все-таки выбрала идеальное время. Четвертый удар – идеальный для первого оргазма.

Сквозь кляп не разобрать ни слова, но я уверен, что девчонка пытается умолять: «Не останавливайся, Мастер, прошу». Мастер редко останавливается, когда у него в руках подходящий инструмент, и я не исключение.

– Не смей дергаться, дорогая, – произношу я холодно, и она замирает. – И не смей кончать, пока не получишь разрешение.

Крепко зажав плеть между нашими телами, я вновь провожу пальцами по ее животу и запускаю их под нижнее белье. Мокрая и готовая ко всему, девчонка держится из последних сил и, кажется, забывает даже дышать. Старается. Медленно и со вкусом я проникаю внутрь сначала одним пальцем, а потом и вторым, но она держится. Держится, когда движения ускоряются и к первым двум подключается третий. Держится, даже когда я массирую ей клитор большим пальцем, изогнув руку под отвратительно неудобным углом.

Похвально.

Но сдается она быстро: уже на второй минуте сжимает бедра и не дает мне и пальцем пошевелить.

– Кажется, ты забыла, что у меня больше одной руки, – усмехаюсь я и подкручиваю зажим на правом соске. Девчонка мычит что-то в ответ. – Терпи. Выбора у тебя нет. Ты же знаешь правила, правда? Они высечены у тебя на коже десятками шрамов, дорогая, не заставляй меня дарить тебе еще несколько. Я ведь собирался тебя похвалить.

Кажется, она с удовольствием закусила бы губу, если бы не кляп. Вместо этого она лишь старается расслабиться, хотя тело ее напоминает скорее до предела натянутую струну, которая вот-вот лопнет и отлетит в сторону. Но еще слишком рано.

Две минуты. Три. Интересно, ты выдержишь четыре? Девчонка явно держится из последних сил, натягивает цепи и сама прижимается ко мне спиной, желая получить хоть толику того жара, о котором наверняка грезит. Потакая ее глупым прихотям, я оставляю ее совсем пустой, чтобы в следующую секунду заполнить целиком – нет, меня она не получит, для этого нужно лучше стараться. Сегодня мой инструмент заслужил лишь плотно сжатый кулак.

Ты всегда хотела больше, дорогая. Считай, твое желание сбылось.

Однако она лишь прикусывает галстук и закатывает глаза, но не кончает. Двадцать секунд, десять, пять. Четыре. Девчонка все-таки продержалась четыре минуты.

– Кончай, – приказываю я, и она мгновенно содрогается всем телом и протяжно стонет. – Умница.

Одно слово, и за одной волной оргазма подступает вторая. В глазах девчонки плещутся океаны безграничного удовольствия и приятной боли, она смотрит на меня с таким восхищением, будто по щелчку пальцев я исполнил главную мечту всей ее жизни. Но мы ведь оба знаем, что нет. Пока нет.

Но ей достаточно и этого: она безвольно повисает на цепях и тяжело дышит, не пытается шевелиться и ждет, когда ей разрешат спуститься, точно так же, как мгновением ранее разрешили кончить.

– Ты сегодня такой ласковый, Мастер, – хрипло мурлыкает она, едва я снимаю ее с крюков и развязываю промокший галстук. – Я была настоящей умницей?

– Ты кое-что понимаешь, дорогая, – улыбаюсь я, а она с сомнением поглядывает на топорщащиеся в районе паха классические брюки. – Этого вполне достаточно, чтобы ты была умницей. Но не расслабляйся, мы еще не закончили.

Эта ночь, пожалуй, будет одной из самых длинных.