04/2017

I’m that bad type

Make your mama sad type

Make your girlfriend mad tight

Might seduce your dad type

I’m the bad guy

Billie Eilish – Bad Guy

Сегодня я должен заключить одну из самых необычных сделок в своей жизни. Привыкший подписывать контракты в душных аккуратных кабинетах в компании коллег, я с интересом поглядываю на присланный Рейнардом Глассом брачный контракт, сидя в просторной гостиной собственного дома.

Рейнард – мой старый друг, мы общаемся чуть ли не со школьной скамьи, и меня здорово удивило, что он готов выдать за меня единственную дочь. Нет, с точки зрения бизнеса все понятно: ему хочется получить еще один рычаг давления на нашу семью и наше дело. Но с точки зрения личных ценностей, морали, отцовства, в конце концов? Нет, здесь я Рейнарда понять не могу.

Аманде двадцать один, у нее за плечами школьное образование и пара курсов института. В таком возрасте девушкам хочется искать себя, чувствовать свободу и, что уж греха таить, интересоваться молодыми людьми их возраста и уровня. Насколько мне известно, она увлекается рисованием – это все, что рассказал Рейнард. Он не общается с дочерью уже третий год подряд.

Но есть и пара других, более любопытных деталей. Рейнард утверждал, что у с детства проблемной Аманды с возрастом наблюдаются все более глубокие проявления травмы. Рассказывал, что она ищет утешения в объятиях похожих на серийного убийцу из прошлого мужчин. Рассуждал о необходимости занять ее хоть чем-нибудь, пока увлечения не стали пагубными, и считал, что замужество – лучшее решение. Если верить Рейнарду, Аманда склонна к бунтам, распутству, балуется алкоголем, да еще и не желает мириться с точкой зрения отца.

– Избавь меня от необходимости решать этот вопрос иначе, Джерард, – сказал мне друг, когда мы обсуждали брачный контракт в прошлом месяце. – Мы оба от этого только выиграем.

Контракт исключает всякое влияние Аманды на бизнес-процессы внутри фирмы Рейнарда. Но стоит вчитаться внимательнее, и становится ясно, что он исключает почти всякое участие Аманды в жизни вообще: не только отца, но и в ее собственной. Не может же Рейнард воспринимать дочь исключительно как предмет торга?

Я тяжело вздыхаю. Последовать примеру друга у меня не получится. Как бы ни хотелось наконец жениться – в конце концов, после сорока у многих уже есть взрослые дети, не то что жена, – считать живого человека разменной монетой я не могу. И даже не уверен, что Аманда явится на назначенную встречу, а если и явится, то никогда не даст согласия на свадьбу.

К счастью, мы давно уже не живем во времена, где все решения за детей принимают родители.

Когда я складываю бумаги на небольшой журнальный столик перед кожаным диваном, в дверь заглядывает дворецкий – совсем еще молодой человек, которому в этом году исполнилось двадцать восемь. Мысль о том, что даже он подошел бы дочери Рейнарда больше, проскальзывает в голове спонтанно.

Ох, не о том я думаю, не о том.

– Мистер Блейк, мисс Гласс приехала, – вежливо, бесстрастно сообщает дворецкий. – Пригласить ее к вам? Или проводить в зал?

– Спасибо, Джонатан. Пригласи ее сюда, пожалуйста.

Он кивает и широко открывает дверь, пропуская Аманду Гласс внутрь.

В атмосферу светлой гостиной она не вписывается: черное платье со множеством мелких деталей вроде ремней и кружева, тяжелые туфли на устойчивом каблуке и небрежно распущенные волосы только подчеркивают мрачность ее взгляда. Мы знакомы уже много лет, но сейчас мерещится, будто Аманда меня презирает. В глаза быстро бросается обхватывающее ее шею кожаное украшение с небольшим металлическим кольцом, и я удивленно вскидываю брови. Не так много я знаю о молодежной моде, но отчего-то кажется, что ошейники – ничего другого украшение не напоминает – входят в нее едва ли. Или я так сильно отстал от жизни?

– Здравствуй, Аманда. – Я стараюсь быть дружелюбным и улыбаюсь ей, жестом приглашаю сесть, но не рядом, а на стоящий напротив диван. – Присаживайся, пожалуйста.

Приглашение она не принимает. Ощетинившись, прислоняется плечом к дверному косяку и скрещивает руки на груди. Смотрит на меня так, словно больше всего хочет высказать, что думает об отце, обо мне самом и о нашей безумной идее. Что ж, не могу сказать, что не понимаю ее.

– Обойдусь. Вы же понимаете, что у меня нет никакого желания перед вами распинаться? – вскидывает брови Аманда. Ее взгляд кажется тяжелым и подозрительно блестит. Возможно, что Рейнард не ошибся, когда говорил, будто дочь увлеклась таблетками. – Не знаю, что наговорил вам отец, но мой ответ на любые ваши вопросы и предложения – нет.

Категорично. До ее прихода я еще думал обсудить с ней жизнь и выяснить, отчего Рейнард не находит себе места, а сейчас понимаю, что сделать это будет куда сложнее, чем представлялось. Аманда – такой же тяжелый человек, как и ее отец.

– Понимаю, конечно. И все же присядь, пожалуйста. – Я еще раз киваю в сторону дивана и ловлю себя на мысли, что отношусь к Аманде скорее как к собственной дочери. Рейнард переоценил мой потенциал, когда настаивал на браке. – Я не буду принуждать тебя взять и послушаться Рейнарда, тем более что ты уже состоишь в отношениях.

Она недоверчиво щурится, но все-таки проходит глубже в гостиную и садится на диван: буквально падает на него, разрушая образ мрачной леди, созданный одеждой. Аманда не закидывает ногу на ногу, не пытается держать спину ровно, а просто облокачивается на спинку дивана, слегка сутулится и кривит губы в ухмылке.

– Дайте угадаю, отец сказал вам, что у меня болезненная привязанность не только к мужчинам постарше, но и к мужчинам, похожим на Лоуренса Роудса? – вдруг смеется она, но быстро замолкает, сводя брови. – И решил, что брак с тем, кто мне в отцы годится, станет для меня спасением и путем к свету? Спорю, именно такими словами он и пользовался. Наверняка еще не забыл упомянуть, что в общежитии университета я упиваюсь вусмерть, устраиваю оргии и рисую картины в пьяном угаре. Спасибо, что до рисования картин прямо во время оргий он додуматься не в состоянии.

Ее слова ставят меня в тупик. В последний раз мы с Амандой виделись, когда той едва исполнилось четырнадцать, и тогда она казалась кроткой, спокойной девочкой: разговаривала редко и приглушенно. Сейчас Аманда не стесняется в выражениях и разговаривает так, словно я один из ее однокурсников и сидим мы не в гостиной моего дома, а где-нибудь в институтском кафетерии.

Я не понимаю многого не только в молодежной моде.

– Можно и так сказать, – тяжело выдыхаю я. – Но пойми и его, Аманда, он просто переживает за тебя. Отношения с людьми постарше – это всегда риск, особенно когда они начинаются так рано.

– Поэтому он пытается выдать меня замуж за кого-то еще старше? Я бы сказала, что это хорошая шутка, но с чувством юмора у отца проблемы. Да и ни его, ни вас не должны волновать мои отношения, даже если бы мне вдруг приспичило упасть в объятия самого Лоуренса, будь он жив.

Несколько мгновений она смотрит на меня серьезно, а потом вдруг громко и весело смеется. Что смешного? Из-под сместившегося ворота платья выглядывают желтеющие синяки. Аманда успокаивается и поправляет одежду, а на запястьях под длинными рукавами виднеются красноватые отметины, будто от веревок.

Что же у нее за отношения, если на теле остаются такие следы? Или дело не в них, а в образе жизни? Опасения Рейнарда становятся все понятнее. Мне тоже не хочется видеть, как она губит свою жизнь, вписавшись в дурную компанию или связавшись с жестоким человеком.

– О себе он переживает, ага, – продолжает она. – О том, что на него кто-нибудь не так посмотрит, или о том, что у меня еще сильнее поедет крыша и я опозорю его святой род. Вы же много лет с ним общаетесь, неужели еще не поняли, что он за человек?

– В том-то и дело, что он не такой ужасный, каким ты его себе представляешь, – снова вздыхаю я. Аманда ни за что мне не поверит. – У него тяжелый характер и много предрассудков, но он все-таки твой отец, и я уверен, что он тебя по-своему любит.

– Как инвестицию? Спасибо, но я предпочитаю другие виды любви.

Разговор с ней напоминает попытку убедить в чем-то стену: любые слова отскакивают от нее и рикошетят обратно. Я едва ли найду аргументы, способные убедить Аманду в неоднозначности ситуации. Точно так же как не нашел аргументов и в разговоре с Рейнардом, ведь он так и не отказался от идеи организовать этот изначально обреченный на провал брак.

Гласс – семья уверенных в своей правоте упрямцев.

– Твое право. – Я на мгновение прикрываю глаза и вновь пытаюсь поймать ее взгляд. Аманда смело смотрит в ответ. – Но так как я все-таки не твой отец, скажи мне, Аманда, в твоей жизни точно все в порядке? Все эти синяки и ссадины не появляются просто так, и я не уверен, что в институте искусств можно заработать такие отметины.

Ее взгляд мгновенно меняется. Становится острее, жестче и серьезнее. Она словно оценивает меня, решает, можно ли что-то мне рассказать. Впервые в ее глазах отчетливо читается неприязнь.

А потом она вновь ухмыляется. Гадко. Господи Иисусе, я помню ее совсем другим человеком!

– Вы действительно не мой отец, – медленно говорит она. Так, словно я не понимаю очевидных вещей. – И если моя жизнь никак не касается родного отца, то вас и подавно не должна. Не буду спрашивать, зачем вы пытались заглянуть мне под платье – оно же глухое, и я несколько раз проверила, не видно ли чего-нибудь из-под воротника. Вы извращенец?

– Это не шутки, Аманда, – поджимаю губы я.

– Так я с вами и не шучу. Если у меня будут какие-то проблемы – я обращусь в полицию или позвоню психиатру. Говорить по душам с отцом или даже с вами я стала бы в последнюю очередь.

В гостиной устанавливается мертвая тишина. Я правильно ее понял? Да, она огрызалась и просила не лезть не в свое дело, но ее глаза… Что-то в них поменялось за эти годы, и я уверен, что ей нужна помощь. Возможно, выбранные Рейнардом методы излишне грубы и радикальны – друг не в состоянии понять свою дочь, как и она не в состоянии понять отца, – но в чем-то он прав.

Внутренний голос буквально кричит, что в жизни Аманды происходит нечто ужасное.

Предложить ей помощь я не успеваю: тишину в гостиной нарушает звонок мобильного телефона. Я ожидал что-нибудь современное, возможно, тяжелое, а услышал классическую симфонию Бетховена, сыгранную на скрипке, с идеально выдержанным размером в четыре четверти. Мне прекрасно знакома мелодия, но с подобным исполнением я сталкиваюсь впервые.

– Слушаю.

Аманда отвечает на звонок и даже не извиняется. А ведь я ждал хотя бы короткого жеста – приличия ради. Наш разговор все-таки еще не окончен.

– Но я занята. – Она нервно перебирает кружева на пышной юбке платья. – Иди ты к черту с такими предположениями. За кого ты меня держишь?

На мгновение Аманда замолкает и прихватывает зубами нижнюю губу.

– Как скажешь, Мастер, – произносит она совсем другим голосом.

Эмоции в ее глазах сменяют друг друга с поразительной скоростью, я не успеваю их различить, зато вновь обращаю внимание на интересное украшение на ее шее и наконец понимаю, в каких отношениях состоит Аманда.

Неужели мужчина запугивает ее? Возможно, применяет силу без ее на то согласия или давит совсем другими методами – например, таблетками, от которых у нее блестят глаза. От одной только мысли, что кто-то может пользоваться такой молодой девушкой, меня коробит.

Еще и прозвища эти. Ну кто стал бы просить студентку обращаться к нему подобным образом?

– Аманда, если у тебя проблемы, но ты не можешь о них сказать – хотя бы знак подай, я пойму, – говорю я, когда она вешает трубку.

– Вы совсем дебил? – весело хмыкает Аманда и поднимается с дивана. – Не пытайтесь совать нос в чужие дела, ладушки? Говорят, такое ничем хорошим не заканчивается. А теперь извините, мне пора. Отцу привет передавайте, когда будете перемывать мне кости и обсуждать мою жуткую жизнь.

– Подожди, Аманда. – Я срываюсь с места и догоняю ее уже у дверей. – Я понимаю, что…

– Ничего вы не понимаете. – На этот раз в ее глазах сверкает злость, и она поднимает руки будто бы в попытке отгородиться от меня или предупредить любые прикосновения, хотя мне и в голову не приходило ее трогать. Насколько же она запугана? – Оставьте свои глупые догадки при себе.

– Почему ты его так называешь, Аманда?

– Погуглите, если не в курсе. – Она разве что пальцем у виска не крутит в ответ на вопрос. – Всего хорошего.

– Я провожу вас, мисс Гласс. – Я слышу голос Джонатана, когда дверь гостиной захлопывается прямо у меня перед носом.

Не верю ни единому слову Аманды, мне нужно лично убедиться, что в ее жизни – в том числе и личной – все в порядке. Да, я не готов пойти на поводу у друга и сломать ей жизнь неравным браком, но вполне способен нанять частного детектива и узнать, не оказалась ли она жертвой бытового насилия или чего-то похуже.

И информация в интернете, с которой Аманда советовала ознакомиться, лишь убеждает меня в собственной правоте.