12/2014

Roses are red, and my heart is black

We creep about the floor to indulge like rats

Enraptured, we walk to nurse our obsession

Cause the roles that we play are paved with cruel intentions

Motionless in White – Rats

– Как ты себя чувствуешь, Аманда?

Доктор Браун смотрит на меня с той же теплой улыбкой, что и всегда, – наверняка надеется, что наши сеансы психотерапии подходят к концу. В последний раз мы виделись полгода назад, и уже тогда она утверждала, что мы достигли потрясающих результатов. Что-то я сильно в этом сомневаюсь. Полгода назад я смотрела в глаза умоляющей меня остановиться Саманты Джонс и улыбалась, отсекая той язык.

Мне понравилось.

Я пыталась скрыться от этих мыслей, старалась сделать вид, что со мной все в порядке, но все без толку. Мне ведь понравилось ощущение собственной власти над чужой жизнью, возможность заставить жертву произнести те слова, что действительно вертятся на языке, – правду, потому что никто не станет врать, опасаясь за собственную жизнь. Понравилось наблюдать, как менялось их отношение ко мне. Отвратительное снисхождение, неприязнь и насмешки превращались в животный страх, почти в восхищение.

И я чувствовала себя актрисой, стоящей на освещенной софитами сцене, когда отнимала жизни. Их кровь – алая, словно заволакивающий сознание туман, – мои овации и брошенные к ногам букеты.

– Нормально, – спокойно отвечаю я, глядя в глаза доктора Браун. Внутри еще зудит желание рассказать обо всем, что происходит в голове, но поворачивать назад уже поздно. – Гораздо лучше, чем раньше.

Взгляд психотерапевта внимательный и цепкий, она словно высматривает малейшие признаки лжи. Заметила ли она, как изменились мои глаза? Увидел ли хоть кто-нибудь, кроме монстра, странный блеск и метаморфозу из скучного серого в яркий, подобный серебру или ртути? Не могла же доктор Браун упустить из виду такую очевидную вещь. Иначе какой из нее врач?

Все эти годы к ней на сессии приходила совсем другая Аманда.

– Тебе стало лучше после его смерти? – Как и всегда, она не произносит имени монстра: считает, что не стоит лишний раз бередить болезненные воспоминания.

Я вспоминаю утонувшее в полумраке помещение недостроенной станции метро и буквально вижу перед собой до боли знакомые сверкающие глаза. Вспоминаю щелчки нескольких замков и абсолютное отсутствие страха перед тем, кто легко мог меня убить. Тогда меня пожирала жгучая ненависть. А еще – чувство совсем другое.

«Смерть» монстра в устроенном на деньги отца пожаре в «Сан-Квентин» стала началом моей жизни. Спасибо тебе, даркнет, что позволяешь творить любую дичь, лишь бы деньги были. И спасибо, что никто там не знает моего имени.

– Да, – уверенно киваю я, выдержав солидную паузу.

– У тебя получилось его отпустить? Не преследуют ли тебя воспоминания?

Доктору Браун лучше не знать, какие воспоминания преследуют меня теперь. Я покрепче сжимаю сцепленные в замок руки и шумно выдыхаю. Старые кошмары уже несколько месяцев как не приходят по ночам, зато в сознании поселились новые – живые, способные сделать больно, вывернуть меня наизнанку и превратить в нечто, о чем я сама никогда даже не задумывалась.

Иногда и монстр способен создать нечто прекрасное.

«Мне ничего не стоит закончить начатое. – Я слышу его голос, когда вспоминаю, как он сжимал пальцы на моей шее. – Но это кощунство – разбрасываться таким потенциалом».

По телу пробегает короткая, едва заметная дрожь.

«Тебе нужно забыть о нем». – Теперь в голове всплывают напутствия доктора Браун, когда я вспоминаю о яростном и ненормальном первом поцелуе. Противный, от отчаяния и собственного бессилия подаренный тогда еще скованному монстру.

У него привкус крови и снотворного.

«Выброси его из головы. Вот, попробуй записать все чувства к нему на бумаге, а потом мы с тобой ее уничтожим – вместе с этими чувствами». – Все советы, да и в целом терапия обернулись ничем, потому что ненависть к этой твари превратилась в нечто жуткое. Помню, как легко он потянул меня за волосы на себя, принуждая смотреть в его карие глаза. И тогда я ощутила не только слепую ярость, но и точно такие же возбуждение и восторг, как сейчас.

В самодовольном взгляде монстра – превосходство и любопытство.

«Все это осталось в прошлом. Он уже ничего не сможет тебе сделать». – Когда-то доктор Браун улыбалась, произнося эти слова. А теперь я вспоминаю, как монстр заставлял меня метаться под ним от отвратительно приятной боли.

Еще. Нет, лучше умри – умри прямо сейчас, тварь. Еще, да, еще.

Его запах – кровь, чернила и нечто животное, что я не могу даже описать. Приятный, он принадлежит только ему. А вот запах парфюма я не запомнила.

Не верю, что мы все-таки переспали, да еще и так, как хотелось ему. И ведь мне понравилось, я была не против пресмыкаться перед ним, как последняя шлюха. Почему он просто меня не прикончил? А почему его не прикончила я?

– Возможно, – произношу я, когда дыхание приходит в норму. – Мне больше не снятся кошмары.

Снятся. Просто совсем не такие, как раньше.

– Ты уверена, что ты в порядке? – Доктор Браун смотрит на меня поверх прямоугольных очков. Наверняка что-то понимает. – Ты выглядишь встревоженной.

Я выгляжу возбужденной, док, называйте вещи своими именами.

– Просто задумалась о другом, – улыбаюсь я и поправляю длинные рукава платья. Они прикрывают десятки синяков и ссадин, равно как и высокий воротник. – Знаете, доктор, впервые за последние годы у меня появилось нормальное хобби.

– И чем же ты заинтересовалась?

Ответная улыбка психотерапевта выглядит теплой, едва ли не материнской. Но такой снисходительной. Как же, черт возьми, бесит.

– Рисованием.

– Творчество – замечательный способ не только самовыразиться, но и избавиться от оставшихся у тебя переживаний. – Кажется, доктор Браун довольна результатом. Что ж, не буду разочаровывать ее и уточнять, что и как предпочитаю рисовать. – Думаю, ты и впрямь идешь на поправку. Как насчет контрольного сеанса через три месяца?

– Хорошо. – Я поднимаюсь на ноги, отряхиваю длинную юбку и киваю, прежде чем обернуться у самых дверей кабинета. – Увидимся через три месяца.

Никогда до этого я не носила платья, но доктору этот факт ни о чем не говорит, судя по всему. Она так легко отпускает меня, будто моя нездоровая эйфория – заслуга ее жалких попыток меня вылечить.

О нет, доктор Браун, все гораздо, гораздо хуже.