10/2014

This is my downfall

Lose control, watch me go

I’m slipping, I’m slipping down the rabbit hole

Can’t stop it

Can’t stop my downfall

Neoni – Downfall

В том помещении, где я наконец открываю глаза, тусклое освещение, пахнет пылью и сыростью. Хочется дернуться, но конечности плотно зафиксированы – так, как обычно не делают даже в тюрьмах. Вместе с сознанием возвращается и головная боль, так что в первые мгновения я не в состоянии даже оглядеться как следует.

Место напоминает заброшенную станцию метро, и я сразу понимаю, где нахожусь. Стоит пройти чуть дальше по длинному тоннелю, и можно будет попасть в один из канализационных стоков Лос-Анджелеса. Я творил там какое-то время, потому что найти более уединенного места не вышло. Кто-то притащил сюда несколько маломощных ламп и мебель. Металлический стол определенно больничный, а из остальной мебели видна лишь низкая тумбочка.

На мне все та же безвкусная оранжевая роба, и с губ срывается разочарованный выдох. Догадываюсь, кто притащил меня сюда аж из «Сан-Квентина», и не то чтобы мне было сильно интересно, каким образом девчонка все провернула. Я так устал за прошедшие четыре года. Там красок даже меньше, чем в этом всеми забытом месте.

– Я тебя слышу, – произношу я спокойно, словно и не должен в своем положении казаться жертвой. Мне любопытно, но у всего есть предел, задерживаться в мои планы не входило. – Выходи. Я знаю, что это ты. Я же говорил, что рано или поздно ты ко мне придешь.

И я угадал. Девчонка выходит из тени высокой каменной колонны и смотрит на меня большими серыми глазами. Волосы спадают ей на лицо и слегка колышутся за спиной, словно от ветра. Она несуразно худая и бледная, но ее глаза… В ее восхитительных серых глазах читается неподдельная тяга к прекрасному.

Как же хочется устроить ей настоящее представление. Навсегда запечатлеть в одном мгновении и исправить допущенную в прошлом ошибку. В тонкой руке девчонка сжимает скальпель – ей, судя по всему, тоже не терпится начать. Я улыбаюсь одними губами, наблюдая за ней. Любопытство не порок, дорогая, но ты ничего не сможешь мне сделать.

Тяга к прекрасному – всего лишь начало, чтобы шагнуть за грань, требуется нечто большее. Ей не хватит сил. Пересечь черту – значит переступить через себя и забыть о том, что кровь хоть чем-то отличается от красок.

– Никак не можешь избавиться от желания взглянуть на мою смерть? – вновь улыбаюсь я, когда она подходит ближе и скользит взглядом по моему телу. В отличие от меня, она хмурится. – Тебе придется здорово постараться, дорогая, потому что искусство – вовсе не те глупости, какие ты представляешь в своей больной голове.

– Твоя смерть – не особенная, – буквально выплевывает она мне в лицо. Смотрит мрачно, и на этот раз я замечаю в ее взгляде кое-что, на что сначала не обратил внимания. Моя смерть не станет особенной хотя бы потому, что она не первая и даже не вторая в ее списке. – Только для меня.

Бледными пальцами она расстегивает пуговицы на робе и присматривается к моей грудной клетке. О настоящем искусстве она определенно не забыла, и это даже приятно. Девчонка все еще понимает. Как далеко она сумеет зайти? Я вовсе не горю желанием умирать, едва выбравшись из тюрьмы. Если моя маленькая поклонница настроена по-настоящему серьезно, то мне нужно найти способ повлиять на нее. Быстро.

И один сработает безотказно. О да.

В ее серых глазах плещутся ярость, любопытство и нездоровое восхищение. Она смотрит и смотрит, пока не делает первый надрез над самым сердцем. Больно же, дорогая. Наверняка останется шрам: прикладывая силу, она берет слишком глубоко. Ей не хватает ни опыта, ни изящества.

Но работает она с четким ритмом в четыре четверти.

Замечательно.

– Так нравится? – Я не позволяю себе даже шипеть от боли, только ухмыляюсь.

– Нет. – Но смотрит она так внимательно, словно все-таки нравится. – Ненавижу тебя. Знаешь, чего мне стоило вытащить тебя оттуда? Отца посадят, если узнают, куда улетучились его деньги. Но теперь никто не станет тебя искать. Для них ты, ублюдок, сгорел при пожаре. И ты еще пожалеешь, что на самом деле не сдох, понял?

Как же ей не хватает опыта. Девчонка так легко вскрывает карты, будто и впрямь верит, что я никогда уже отсюда не выберусь. Я старше, крупнее и сильнее, даже если в ближайшие час-два мне не хватит сил просто вырвать крепления, я буду в состоянии сделать это позже. И тогда центром композиции станет она. Неужели не догадывается? Или так уверена в своих силах, что считает, будто уложится в какой-то час? Занятное, должно быть, зрелище. Жаль, что в таком случае на кону окажется моя собственная жизнь.

Я выгибаюсь от нового прикосновения холодного металла к коже, насколько позволяет положение. Она вытащила меня из тюрьмы, избавила от необходимости до конца жизни разглядывать унылые серые стены. Наконец-то. Очевидно, после всего произошедшего за последние четыре года в ее голове поселилась далеко не одна ненависть. Я сам привел ее к чувству совсем другому.

Тяжелая, неконтролируемая привязанность должна занимать куда больше места в ее нездоровой голове.

– Ты не сможешь меня убить. – И я смотрю на нее так самодовольно, что ее руки дрожат, а выражение лица мгновенно меняется. Она злится. – Ты хоть готовилась к этому представлению, дорогая?

Знаю, что да. Вижу. Не только во взгляде, но и в ожесточившихся чертах лица и крепко сомкнутых на рукояти скальпеля пальцах. И я сам сделал ее такой – во время коротких встреч в тюрьме, во время составления прекрасной композиции из ее матери, в мгновение короткого, невесомого запечатления. И это даже заводит.

Я не ошибся на ее счет: ни одна из жертв не смогла бы дойти до того же уровня, что эта девица с невозможными глазами. Да и выжила-то только она.

– Заткнись, – безумно улыбается девчонка.

Новый порез идет ниже и даже загибается, и восторг перекрывает болевые ощущения. О да, это должна быть лилия! След, который я оставил в ее сознании, оказался глубже, чем представлялось поначалу.

– Я не дам тебе отсюда выбраться. И ты сдохнешь, даже если не превратишься в цветок, ясно?

В ее словах столько слепой ярости. Ярости и десятков нереализованных желаний. Скальпелем она работает неаккуратно: выводит кривоватые линии и допускает ошибки в глубине и частоте порезов. Стискивая зубы от неприятной жгучей боли, я дышу чуть чаще, но не позволяю ей насладиться представлением. В отличие от нее самой в прошлом, я не издаю стонов и не кричу, а всего лишь наблюдаю.

Ей определенно по душе открывшийся вид. Школьница, в которой бушует жгучая смесь из гормонов, психологических травм и нереализованной тяги к искусству, – манипулировать ею проще простого. Мне ли не знать, куда стоит давить и что на самом деле скрывается за ненавистью. Чувство. Желание. Ею будет так просто воспользоваться, а потом… Потом превратить в одну из лучших своих картин.

Если девица оправдает ожидания, я готов взрастить из нее инструмент. В некоторых аспектах она уже сейчас почти идеальна.

– Ты так сильно ненавидишь меня, что решила мне подражать? – спрашиваю я шепотом. – Это, дорогая, зовется иначе. Ты просто займешь мое место и станешь плодить абсолютно бездарные работы. Ты же еще ничего не умеешь.

Серые глаза на мгновение озаряются неприкрытым интересом. Я бью по самым больным местам, которые она сама и выставила напоказ. Но этого все еще недостаточно – девчонка не выпускает инструмент из рук и не теряет бдительности. Мне нужно пробраться глубже.

– Заткнись, – повторяет она. Губы у нее дрожат.

– Так заткни меня. – Моя ухмылка наверняка напоминает оскал.

Мы молчим несколько долгих секунд, внимательно глядя друг на друга. Зрачки ее сужаются и расширяются, ноздри то и дело раздуваются от раздражения: она даже несколько красива в своей несуразности. Ее лицо асимметрично – правый уголок губ выше левого и челюсть с правой стороны кажется чуть крупнее, – и это прекрасно.

Только вот отвечать девчонка не собирается. Мне хочется сломать метафорическую стену, за которой она стоит, – такую же, сквозь какую она годами наблюдала за мной в тюрьме. Хочется дотянуться до нее и сомкнуть пальцы на тонкой шее. На ее изломанном разуме.

– Я же говорил, что тебя легко прочесть. – Я стараюсь приподняться, насколько это возможно с прикованными к столу конечностями, но она наклоняется ко мне сама. Смотрит горящими глазами и заставляет ухмыляться вновь и вновь. – Ты знаешь, как называется твоя ненависть?

– Заткнись!

На этот раз девчонка с грохотом отбрасывает скальпель в сторону и отшатывается от стола. Делает несколько широких шагов по помещению, хватается за волосы и даже кричит. Какой же прекрасный коктейль из противоречий кипит в ее голове.

Страдай, дорогая, это идет тебе только на пользу. Я позволяю себе рассмеяться вслух.

– Черт возьми, да почему ты не понимаешь слов?! – Она не может совладать со злостью и возвращается, нависает надо мной, руками упираясь в стол по обе стороны от лица. Почти. – Не можешь просто сдохнуть, не можешь просто заткнуться?!

Какие же забавные у нее крики. Совсем еще молодая, она не осознает, что вести себя так с жертвами не стоит. Но я и не жертва, я творец в паре шагов от создания очередного шедевра.

– Потому что нужно тебе вовсе не это, – тяну я шепотом. – Я единственный, кто тебя понимает. И ты настолько привязалась ко мне за эти годы, что не хочешь меня убивать. Ты меня просто хочешь.

Девчонка рычит, словно встревоженное животное, хватает меня за изрядно отросшие за последние годы волосы. Взгляд у нее такой возмущенный, такой затуманенный, что я мгновенно понимаю: не ошибся. Она ненавидит меня до дрожи, но так же сильно боготворит. Ею легко управлять, и получается у меня просто виртуозно, потому что уже в следующее мгновение ее горячие губы обрушиваются на мои.

Во рту ощущается привкус мятной жвачки и крови.

Яростный поцелуй девчонки ужасно неумелый: она кусается и неловко двигает языком, сильнее и сильнее стискивая мои волосы пальцами. Не успокаивается даже тогда, когда я ей все-таки отвечаю. В попытках доказать мою неправоту она делает себе лишь хуже.

– Ублюдок, – бросает она с отвращением. – Ненавижу тебя.

Не иначе как эти слова – мантра, с которой она начинает каждое утро и заканчивает каждый день. Смешно.

– Ты сможешь ненавидеть меня чаще, если расстегнешь эти ремни, – откровенно издеваюсь я. Она же рычит от собственного бессилия.

Девчонка забивается в самый угол комнаты и вновь запускает пальцы в поседевшие волосы. Знает, что замки креплений рано или поздно щелкнут – гораздо раньше, чем она соберется меня убить. И сейчас кажется, будто она сумеет стать не только картиной или инструментом – рано или поздно она станет настоящим шедевром.

Но никогда ей не вырваться из моей цепкой хватки.