04/2014

You’re one of us now, you’re gonna perform for lots of crowds

Making music, bringing smiles with fun lights and sounds

Welcome to the family, now listen very carefully

You are mine forever, and I’ll never set you free!

Kyle Allen Music feat. Tohru, Swiblet, JT Music – Monsters

Сегодня день свиданий, и я могу с точностью до минуты предсказать, когда за мной зайдет кто-нибудь из офицеров, чтобы проводить на первый этаж. В камере нет часов, и ориентироваться приходится лишь на собственное ощущение времени, но я ни разу еще не ошибся.

– У тебя посетители, Роудс. – Слышится низкий грубоватый голос офицера, но я даже не поворачиваюсь в его сторону. – Собирайся.

Собираться мне не нужно – только оторвать взгляд от посеревшего от времени и пыли потолка, лениво потянуться и поправить воротник наглухо застегнутой робы. Ярко-оранжевая, лишенная всякой индивидуальности и такая безвкусная, она здорово раздражает. Я закатываю рукава, чтобы придать ей чуть более приличный вид, и поправляю волосы.

Длинная челка лезет в глаза.

– Я знаю, – улыбаюсь я, хотя и понимаю, что слушать никто не станет. Тюремщикам нет дела ни до меня, ни до других заключенных.

До первого этажа меня конвоируют сразу двое, будто опасаются, что мне вдруг придет в голову сбежать. А ведь я веду себя куда спокойнее некоторых «коллег», несмотря на то, как сильно временами хочется размять руки. В тюрьме – неважно, среди сотрудников или заключенных, – я не встречал интересных людей. Их глаза потухшие, пустые, словно лишенные жизни с самого начала.

В этих обшарпанных каменных стенах, со всех сторон окруженных бушующим морем, нет места красоте. В аскетичных камерах не получается сосредоточиться на чем-либо, кроме собственных мыслей. Здесь нечем занять руки и некогда задумываться о прекрасном. Но я стараюсь.

У меня есть стимул.

– Добро пожаловать домой, дорогая. – Я усмехаюсь, глядя на девчонку, когда наконец-то беру в руки трубку. Издеваюсь, конечно же.

Сегодня она выглядит иначе: длинные волосы растрепаны пуще обычного, губы плотно сжаты, нет привычного недовольства или попыток скопировать мою манеру говорить. Она нервно теребит пальцами провод, дышит часто и глубоко. И мне вдруг становится интересно, что с ней произошло. Что-то невероятно увлекательное, но я не могу заглянуть в ее спрятанные за волосами восхитительные глаза и понять.

В ответ на мои слова девчонка лишь нервно посмеивается.

– Ты думаешь, что знаешь обо мне все, да? – Она наклоняется к разделяющей нас прозрачной перегородке так близко, что я замечаю, как мелко подрагивают ее губы. Вижу глаза.

Они неуловимо изменились: засияли куда ярче, чем в прошлом месяце. Зрачки девчонки сужаются и расширяются от волнения – сегодня она выглядит так, словно заявилась сюда после встречи с очередным монстром.

Но я отлично знаю, что я единственный монстр в ее жизни. Другого у нее не будет.

– Нет, я так не думаю, – ухмыляюсь я. Лениво откидываюсь на спинку стула и не свожу с нее глаз, а она послушно смотрит в ответ, будучи не в силах разорвать зрительный контакт. – Я действительно знаю.

Отчего дрожь пробивает ее тело? Прищурившись, присматриваюсь к мелким деталям внимательнее: пальцы девчонки с силой сжимаются на красной пластиковой трубке – аж костяшки побелели, – ее колотит, словно от озноба, а кожа бледная как полотно. Это страх.

Сегодня она пришла ко мне до жути напуганной, и даже не мной. Какое разочарование.

– Тогда скажи мне, что я должна сейчас чувствовать. – Впервые она не пытается назвать меня монстром, не начинает наш маленький диалог с пожелания скорейшей смерти. Мне ли не знать, что подсознательно девчонка давно уже не хочет, чтобы я умер, но традиция есть традиция. Что-то не так. – Скажи мне, где мне спрятаться от себя. Где мне спрятаться от тебя?

Пальцами она касается прозрачной перегородки – прижимает к ней ладонь в доверительном жесте. Что такого она натворила, если наконец осознала, что на самом деле верит мне сильнее, чем себе самой? Взращенное с хирургической точностью, подкрепленное десятками откровенных разговоров доверие. Я не врал, когда говорил, что знаю о ней все. Уверен, я знаю даже больше ее психиатра.

Я понимаю, что происходит в ее голове. Чувствую. Контролирую.

– От себя не спрячешься, дорогая. – На ее прикосновение я не отвечаю, лишь небрежно провожу по перегородке указательным пальцем левой руки – сверху вниз. Знаю, что ей хватит и этого. – От меня – тем более. Думаешь, я не догадываюсь, что ты говоришь со мной не только во время наших свиданий?

Она дергается и еще сильнее поджимает губы. Конечно же, я угадал. С ее внутренним голосом мне довелось познакомиться еще четыре года назад, когда она впервые назвала меня по имени. В тот самый день, когда ее сияющие глаза привлекли мое внимание. Забавное совпадение, от которого до сих пор хочется довольно улыбаться.

Ничего обо мне не зная, она назвала голос в голове моим именем. И пошла дальше, когда начала называть его иначе. До чего же приятно. Наша связь зародилась даже раньше, чем я сам начал ее выстраивать.

– Почему ты не можешь хотя бы раз поговорить со мной нормально? – Ее голос срывается на хриплый беспомощный шепот. Удивительно, она не пытается сквернословить и не просит меня заткнуться. – Кроме тебя понять меня некому.

Сегодня – как и всегда – у нас есть всего тридцать минут, и за это время мне нужно прочесть ее от корки до корки. Понять, с чем она пришла на это свидание. С чем-то по-настоящему особенным. Быть может, прекрасным.

Не верю, что девчонка сломалась так быстро. Хотя, если подумать, время самое подходящее, я торчу в тюрьме уже почти четыре года. Осталось всего каких-то несколько месяцев до идеальной даты.

– Ты сегодня невероятно разговорчива. – Тон голоса у меня вкрадчивый и мягкий, я все еще смотрю ей в глаза и не позволяю отвлечься. Она и не пытается. Умница. – Так, словно заявилась ко мне прямиком с представления.

Мои слова невозможно понять неправильно, и ее серые глаза расширяются от испуга. Обычно бледные, в большинстве случаев теряющиеся на ее лице, сегодня они сверкают. Для меня – сильнее обычного. Так, словно мелкие искры вот-вот обернутся пожаром до самых небес.

Кроваво-красным или темно-бордовым, если ей повезет. Я задумчиво облизываю губы.

– Нет. – Она все-таки разочаровывает меня, но что-то в ее жестах, в дерганной мимике не так. И я начинаю понимать, что именно. – Нет-нет-нет. Не смей так даже думать.

Все-таки сломалась. Поддалась тлеющим внутри желаниям и дала волю тяге к искусству. Я наблюдал ее в ней годами, подстегивал и провоцировал зачастую однообразными беседами и забрался так глубоко в голову девчонки, что она не смогла больше сопротивляться.

Губы сами собой искривляются в довольной улыбке, первой искренней улыбке в стенах тюрьмы. Всего четыре года, и девчонка принадлежит мне.

– Тебе понравилось, правда? – Я облокачиваюсь на деревянную столешницу и наклоняюсь ближе к перегородке – так близко, что та на короткое мгновение запотевает от горячего дыхания. Почти шепчу: – Даже если ты хочешь доказать себе обратное – тебе понравилось. Этот зуд на самых кончиках пальцев, их удивительные взгляды, бьющий в голову адреналин. Скажи мне, дорогая, подарил ли тебе кто-нибудь цветы?

Мы ведем беседу на грани фола: любое неверно сказанное слово охранники сочтут угрозой, несмотря на то что девчонке уже восемнадцать. У нас ни единого шанса говорить прямо. Но кто запретит нам обсуждать представления? Возможно, куда более артистичные, чем те, что ставят в именитых театрах Лос-Анджелеса и Нью-Йорка.

В таких выступлениях эмоции куда живее. Ярче. Красочнее – во всех возможных оттенках красного. Иногда жаль, что кровь не может предоставить нам другую палитру.

– Нет. – Она продолжает отрицать очевидное, придвигается все ближе и ближе в попытках заглянуть мне в глаза сквозь укрепленный прозрачный кусок пластика. Ее глаза горят. – Мне не понравилось. Я не… не…

Кажется, девчонка вот-вот расплачется, но вместо этого она с силой ударяет кулаком по столешнице. Грохот привлекает внимание стоящего неподалеку офицера – тот хмурится и недовольно поглядывает в нашу сторону. За эти годы многие привыкли к ее нестабильному поведению. Сколько раз она кричала на меня? Сколько раз пыталась разбить трубку? Я быстро перестал считать. Офицер, очевидно, тоже.

– Не пытайся мне врать, – теперь я действительно шепчу, улыбаясь ей. – У тебя не выйдет. Я знаю обо всем, что творится в твоей голове: о каждой восторженной мысли, обо всех постыдных желаниях, что, как птицы в клетке, бьются внутри. Они написаны у тебя на лице.

Вздрагивая в очередной раз, она едва не падает со стула. Страх застилает ей глаза и не дает мыслить здраво, сомневаться не приходится. Ее всегда было легко прочесть, но сегодня она словно книга, хаотично перелистывающая собственные страницы. Уверен, страшно ей вовсе не потому, что она сделала свой первый шаг в мир настоящего искусства. Ей страшно, потому что она представляет себя где-то здесь. Например, в соседней камере, в ожидании смертной казни.

Я весело смеюсь, вспоминая, каким оказалось сегодняшнее мое приветствие.

«Добро пожаловать домой, дорогая», – разве это не прекрасно? У меня нет никакого желания видеть за решеткой и ее тоже. Того, что я оказался здесь, рискнув собственной жизнью, уже достаточно.

Но риск оправдал себя полностью. Почти. Девице не хватает изящества, знаний и дисциплины, но она прекрасна. И когда-нибудь я доведу ее до идеала.

– Не путай меня с собой, монстр. – Кажется, она берет себя в руки. Сжимает ладони в кулаки – интересно, как пластиковая трубка до сих пор не треснула? – и покусывает губы, но ее взгляд ни на мгновение не меняется. – Я тебе не отражение и не картина.

– Ты другая форма искусства, дорогая.

Живая, мыслящая и дышащая работа. Понимающая даже тогда, когда сама едва осознает. Восторг медленно, но верно будоражит сознание и пробуждает похороненные на долгих четыре года желания. Хочется вырваться из тюрьмы лишь ради того, чтобы взглянуть, чем все закончится.

Ради самого зрелищного моего представления.

– Но не думай, что из-за этого у тебя получится от меня сбежать. – Мой пронзительный шепот заставляет ее подняться на ноги – они тоже дрожат, однако трубку она так и не вешает. – Ты уже не сможешь остановиться. Я буду ждать, когда ты придешь ко мне сама.

– Я приду. – В ее голосе слышатся деланная уверенность и предательская дрожь. Стадия отрицания обещает быть короткой. – За тобой, монстр, не к тебе. И не думай, что у меня не получится.

– Получится, – с удовольствием соглашаюсь я. – У тебя многообещающий потенциал, дорогая.

– Пошел ты. Мудак.

Она не меняется. Грубит, отпихивает стул и с грохотом бросает трубку. Сутулит плечи, когда идет по коридору в сторону контрольно-пропускного пункта, запихнув руки в карманы толстовки, и не смотрит по сторонам. Притворяется.

А я добровольно возвращаюсь в камеру в сопровождении пары конвоиров. Разглядывать до неприличия скучный серый потолок мне осталось совсем недолго.

Как же хочется размять руки.