Ветер швыряет мне в лицо горсть мокрого снега, задувает под пальто. Я почти бегу по безлюдной улице, хотя девушке не пристало так ходить. Сейчас я не думаю о том, что кто-то может увидеть меня из окна и осуждающе покачать головой, мол, дочка у Джавадова совсем распустилась без материнского надзора. Я думаю, что сказать отцу. Как убедить его не жениться на Марьям? Не могу же я сказать, что она умрет через три года, если станет его женой. Он тогда решит, что я тоже умом повредилась.

Магазин представляет собой небольшой ангар, обшитый листовым железом и крытый шифером. Он втиснут между двухэтажным жилым домом и почтовым отделением. Над входом – поблекшая вывеска «Промтовары». Отец начинал с хозяйственных товаров, но, когда два года назад поблизости закрылся продуктовый магазин, поставил дополнительные стеллажи и стал торговать еще и консервами, крупами, сахаром, специями, маслом, корнеплодами. Поэтому в магазине одновременно пахнет стиральным порошком, керосином, черным перцем и картошкой. Когда я работала продавщицей, постоянно чихала, и покупатели думали, что у меня простуда.

Когда я вхожу, Абдулла оборачивается от полки, на которой он расставляет банки с консервированной фасолью, и почтительно здоровается. Хотя мы ровесники, я для него – дочь хозяина. Абдулла маленький, худой и выглядит изможденным, словно недавно перенес тяжелую болезнь, но при этом неожиданно сильный, я не раз видела, как он легко, словно играючи, вскидывает на плечо мешок с картошкой или луком, выгружает из машины ящики с консервами и двадцатилитровые бидоны с подсолнечным маслом.

Покупателей нет, что неудивительно в такую погоду и в такое время, перед самым обедом, когда хозяйки заняты на кухне, разве что пришлют сынишку или внука за спичками или солью. Я прохожу в заднюю часть ангара, где рядом с подсобкой, в которой хранятся товары, у отца устроен кабинет. Там он ведет расходные книги, держит выручку и принимает поставщиков.

– Киштама? – удивленно произносит отец, откладывая калькулятор и стопку счетов. – Ты зачем пришла?

– Нужно поговорить.

Я вешаю на крючок пальто и остаюсь стоять в ожидании разрешения сесть.

– Садись. Говори, только быстро. Ко мне скоро придут.

– Марьям сказала, ее за тебя засватали…

– Да. Никах через две недели.

– Она не хочет. Просит, чтобы ты передумал.

– Что? – резко спрашивает отец.

В этом коротком слове – недоумение, гнев, растерянность. Мои ладони от страха становятся влажными. Я понимаю, что говорить дальше опасно и надо остановиться, но я ведь пообещала Марьям, что попробую ей помочь.

– Пожалуйста, отец, засватай другую девушку! О помолвке ведь еще не объявили. Ты можешь сказать дяде Рамизу, что не подумал о том, что мы с Марьям подруги. Как же она станет моей мачехой? Что люди скажут? Что ты ее выбрал, еще когда она ходила ко мне уроки делать?

Я была готова к тому, что отец велит мне не вмешиваться не в свое дело и отправит обратно домой. Но вместо этого он неожиданно начинает говорить со мной, как если бы разговаривал с равным себе. Его голос почти спокоен, когда он спрашивает:

– Киштама, ты когда в последний раз уроки делала? Еще когда Айшат была жива. Как я мог смотреть на другую девушку, которой тогда еще пятнадцати не исполнилось? И что с того, что вы с Марьям подруги? Разве Аллах запрещает мужчине брать в жены подруг своей дочери?

Я не ожидала, что разговор повернется в такую сторону. У меня не осталось аргументов, кроме последнего. Набираюсь смелости и, опустив глаза, говорю:

– Она боится, что тогда тоже умрет… Как мама, как Айшат. Такое ведь возможно?

Отец молчит. Он молчит так долго, что я наконец решаюсь взглянуть на него.

У него странное выражение лица, словно мыслями он не здесь, а где-то далеко. Я надеюсь, что он скажет: «Ты права. Не надо мне жениться на Марьям».

– Киштама, ты хочешь выйти за Арсена Омарова?

Мои щеки вспыхивают огнем. Вот он – вопрос, которого я так ждала!

Но почему отец заговорил об этом сейчас, когда мы обсуждаем его женитьбу на Марьям?..

– Так да или нет, Киштама?

– Да, – едва слышно выдыхаю я.

Я никогда не обманываю отца. Да и зачем скрывать? Я не хочу, чтобы он выдал меня за кого-то другого. А он сделает это сразу, как только женится, потому что я стану в доме лишней. Вести хозяйство и смотреть за Азимом будет его новая жена.

– Ты знаешь, что Омаровы нуждаются. Арсен не сможет жениться, пока не заработает на махр[10]. Ему придется надолго уехать на заработки. А я хочу не только выплатить Марьям положенный махр, который будет принадлежать только ей, но и дать за нее выкуп, чтобы Рамиз использовал его в качестве махра для сына. Тогда Арсену не придется уезжать, и он сможет к тебе посвататься. Я выдам тебя только за того, кто даст достойный махр, ведь ты – моя единственная дочь и не должна ни в чем нуждаться в доме мужа. Понимаешь, Киштама?

Отец словно прочел мои мысли, он говорит то, о чем я думала минутой раньше. Но я не думала, что он предложит сделку: его женитьба на Марьям в обмен на мое замужество с Арсеном.

– Марьям может отказаться, – вкрадчиво говорит отец, – ее никто не неволит. Твоя тетя так и сказала Рамизу Омарову: не принуждайте дочь, пусть решает сама. Но подумай, Киштама, чего лишится твоя подруга, если откажется. Разве я был плохим мужем для твоей матери или мачехи? Разве они жаловались на свою жизнь? Я их обеспечивал, уважал, пальцем не трогал. Разве может мать Марьям сказать так о своем муже? Да и много ли в Цурибе достойных женихов? Я твоей подруге благодеяние делаю, даю за нее и выкуп, и махр. Пусть отказывается, если у нее в голове пусто, мне не нужна глупая жена! – Отец фыркает и пренебрежительно машет рукой.

Я боюсь, что теперь отец передумает, не захочет на Марьям жениться. В этом случае он, скорее всего, выдаст меня за своего ровесника, ведь большинство парней уехали на заработки, как мои двоюродные братья. С тех пор как в стране началась перестройка, с работой стало плохо, все перебиваются как могут. Многие жены Цуриба годами не видят мужей, которые работают на стройках и рынках в России. Если Арсен уедет, я тоже долго его не увижу. Одно дело, когда он учился в Буйнакске и приезжал домой на каникулы, и совсем другое – далекий российский город, где у него даже выходных не будет, потому что там работают и днем и ночью.

Дверь приоткрывается. Отец кивает кому-то за моей спиной и нетерпеливо говорит:

– Иди домой, Киштама, ко мне пришли.

Я поднимаюсь и сбивчиво говорю:

– Я постараюсь убедить Марьям, что она напрасно переживает…

– Вот-вот, скажи, чтобы выбросила эти глупости из головы и готовилась к никаху.

В магазине Абдулла обслуживает покупательницу и еще две женщины стоят в очереди. Направляясь к выходу, я думаю о том, что благодаря отцу ни в чем не нуждаюсь. У меня хорошая одежда, в квартире есть техника и не нужно экономить на продуктах, на нашем столе каждый день мясные кушанья. У Марьям не так. Она ходит в скромных платьях, и тетя Саида только дважды в неделю готовит мясное, остальные дни семья ест чуду с овощами, мучари[11] или курзе[12] с картошкой. У тети Саиды много клиенток, но платят они в меру своих возможностей, а семья у Омаровых большая: кроме Арсена и Марьям еще четверо детей, и самому младшему, родившемуся больным, нужны дорогие лекарства. Дядя Рамиз выдал старшую дочь Амину за пятидесятилетнего чабана, живущего в ауле высоко в горах, чтобы избавиться от лишнего рта. Как же Амина плакала, когда ее увозили! Неужели Марьям хочет такой же участи?..

Я отпираю дверь и вхожу в квартиру. Из залы слышится голос Марьям, которая читает Азиму сказку. «Она будет ему хорошей мачехой», – думаю я как о деле решенном. Отец сказал, что Марьям свободна в своем выборе, но это не так. Я должна убедить ее в том, что Исмаил Джавадов – хорошая партия. Тогда Марьям будет готовиться к никаху не с дурными предчувствиями, а с ожиданием радостных перемен, которые сулит замужество.

– Ну что? – спрашивает Марьям, поднимаясь с ковра.

В ее глазах – надежда, и мне становится стыдно. Но я должна выполнить возложенную на меня миссию, ведь от этого зависит моя собственная судьба.

Мы входим в мою комнату, я закрываю дверь и говорю:

– Отец от тебя не откажется. Но…

– Ох, Киштама! – Марьям снова начинает плакать.

– Подожди, послушай. Перестань думать, что умрешь через три года. Только Аллах знает, каким будет наш земной путь и как долго он продлится. Может, ты родами умрешь через год, если выйдешь за кого-то другого. А выйдешь за моего отца – станешь жить в достатке. Он украшения тебе будет дарить. Одежду хорошую купит. Посмотри, в чем ты ходишь. Стыдно в таком ходить.

Марьям кусает губы, словно борется с собой, а потом выпаливает:

– Я не хочу за старика. Хочу молодого мужа!

Я могла бы обидеться, все-таки она говорит о моем отце, но ограничиваюсь резонным вопросом:

– Где его возьмешь, молодого? Все на заработках.

– Но ведь вернутся!

– Когда вернутся, ты уже будешь замужем. Если не за моим отцом, так за кем-то другим. Хочешь, как Амина, уехать в аул? Сидеть там взаперти, ни с кем не видеться, белье в речке стирать и в каменном корюке[13] хлеб печь? А рожать как станешь без больницы? Там небось и повитухи нет.

Я говорю с такой убежденностью, что сама начинаю верить своим словам.

– А еще, если ты выйдешь за моего отца, я смогу выйти за Арсена.

У Марьям становится странное выражение лица. Она долго молчит, потом спрашивает:

– Это Исмаил Ахмедович тебе сказал?

– Да. Он даст за тебя выкуп, который Арсен выплатит мне в качестве махра. Тогда ему не придется уезжать на заработки. Как будто наши семьи обменялись женихом и невестой, как раньше делали, помнишь, тетя Саида рассказывала?

– Но Арсен вроде не собирался уезжать.

– Мужчины не посвящают женщин в такие дела. Разве найдет он здесь хорошую работу? Он на монтажника учился не для того, чтобы огород копать и с отцом на рынке лук продавать. Видела по телевизору, какие в больших городах дома стоят? Высоченные!

– Зачем Исмаилу Ахмедовичу давать за меня выкуп? Отец и без выкупа бы меня ему отдал.

Марьям хоть и глупая, но нет-нет да и задаст вопрос, на который не знаешь, что ответить.

– Думаю, чтобы твоей семье помочь. Дядя Рамиз мало на овощах заработал, год-то неурожайный был. А Алишеру лекарства нужны. Тебе не отказываться надо от этого замужества, а благодарить за него Аллаха!

В комнату заглядывает Азим и говорит, что проголодался. За разговором я совсем забыла, что пора обедать. Иду на кухню, достаю из холодильника кастрюлю с вчерашним хинкалом и ставлю разогреваться.

– Марьям, будешь с нами хинкал есть?

Она говорит, что поест дома. С ее лица не сходит странное выражение. Я хочу спросить, что она решила, но слова застревают в горле. Мне кажется, я совершила что-то плохое, что-то, чего не должно быть между подругами.

Марьям одевается и уходит, не попрощавшись.