Я сижу в окружении женщин.

В гостевой зале тети Зулейхи собрались все наши родственницы, близкие и дальние. Их так много, что те, кому не досталось места на диване или на стульях, сидят на полу на циновках.

Тетя Зулейха, ее невестки Багдагуль и Адина, Марьям, Амина, жена дяди Саида Рамиля, три ее замужние дочери (мои двоюродные сестры) и две ее невестки, Фарида Джавадовна (мать дяди Рамиза) и несколько дальних родственниц, которых я не видела с маминых похорон.

Их дыхание смешивается с жаром от натопленной печи, и от этого в комнате так душно, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не встать и не распахнуть окно. Но на моих коленях спит Джума, к тому же я не могу делать что-то в доме, в котором не являюсь хозяйкой.

Они смотрят на меня и задают вопросы. Мне приходится делать над собой усилие, чтобы улыбаться и отвечать приветливо и обстоятельно, хотя я очень устала, и стул неудобный, и молоко прилило, и еще эта духота, а вопросы не иссякают. Хоть бы Джума поскорее проснулась и потребовала свой обед.

Тяжело ли я носила Джуму? Как прошли роды? Ребенка принимала женская бригада или я позволила врачу-мужчине себя осматривать, и если да – знал ли об этом Арсен? Молоко сразу пришло? Его много? Какое платье я надевала на свадьбу? У меня были подружки невесты? Каково это – выходить замуж без опекуна, без родственников, без свадебного торжества? Правда, что в Ставрополе женщины позволяют себе многое? Правда, что…

Я всерьез думаю о том, чтобы незаметно ущипнуть Джуму, которая крепко спит после долгой дороги. Рука сама тянется к ножке, укрытой одеяльцем, но я прихожу в себя, отдергиваю руку, выпрямляю спину и улыбаюсь так, словно получила долгожданный подарок. Нельзя показывать, что я устала, или раздражена, или не хочу отвечать на вопрос. Мне этого не простят. Эти женщины и так сделали мне одолжение – приняли меня как равную, закрыли глаза (хотя и не полностью) на то, что я сбежала из этого самого дома, разорвала помолвку с уважаемым человеком, вышла замуж наперекор воле отца и поселилась в городе, в котором пристало жить только мужчинам и только ради заработков. Я знаю, о чем они станут говорить за моей спиной, едва я выйду за порог. «Ей пришлось работать до самых родов, потому что Арсен не способен содержать семью», «Он не выплатил ей махр – вы только подумайте!», «Хорошо, что ее мать не дожила до этого дня», «Как Исмаил после такого может смотреть людям в глаза?»

Хотя мы приехали сегодня, я уже считаю дни до возвращения в Ставрополь. Алдар Хакимович отпустил Арсена на неделю, не считая времени на дорогу.

Свадьба послезавтра, гостей ожидается около двухсот человек. По слухам, дядя Рамиз взял в банке очередной кредит, чтобы свадебное торжество было пышным, а празднование растянулось на три дня. Его невесте Адиле тридцать шесть лет, она из Муруха, вдова с тремя детьми, старшему исполнилось шестнадцать. Она вполне способна родить еще нескольких детей.

Марьям выглядит так плохо, словно до сих пор не оправилась от родов, хотя Эльмире недавно исполнился год. Глаза ввалились, лицо исхудало. На ней бесформенное платье-балахон – наверное, чтобы скрыть худобу. Войдя в комнату вместе с другими женщинами, она со мной поздоровалась и отошла в дальний угол, словно боялась, что я с ней заговорю. За эти два часа Марьям задала всего один вопрос, и то наверняка лишь потому, что ее молчание выглядело бы странно, все-таки она моя мачеха и не видела меня полтора года.

Наконец Джума проснулась и заголосила. Я впервые обрадовалась ее плачу. Женщины засуетились, стали наперебой давать советы, а потом, хвала Аллаху, потянулись к выходу.

Я спросила у тети, где можно покормить Джуму, и она проводила меня в мою бывшую комнату, в которой теперь живет Адина. Я вытянулась на кровати, расстегнула кофту, приложила Джуму к груди и закрыла глаза. Комната обрушила на меня шквал воспоминаний, хотя здесь все стало по-другому: занавески новые и люстра тоже, всюду вещи Адины и пахнет ее духами. Но кровать осталась прежняя. Это на ней я провела столько ночей без сна, тоскуя об Арсене, страшась неизвестности, задумывая план побега и холодея от мысли, что у меня ничего не получится.

Ожидая, пока малышка насытится, я перебирала в уме события сегодняшнего дня и новости, которые узнала от тети Зулейхи.

Агабек и Багдагуль после свадьбы поселились отдельно – Агабек купил дом на соседней улице. Нуцал, согласно традиции, привел жену в дом матери, но сам (как когда-то – его отец) остался жить на мужской половине. Багдагуль в ноябре родила мальчика, Адина беременна первенцем. Тетя Зулейха в августе перенесла сердечный приступ, здоровье и силы у нее уже не те, поэтому хозяйством в основном занимается Адина.

Амине, сестре Марьям и Арсена, так и не удалось снова забеременеть, и ее муж собирается взять еще одну жену, но, по словам тети, Амине от этого только легче, да и свекровь, от старости совсем лишившаяся ума, будет помыкать не только ею одной.

На вопрос, как дела у отца и Марьям, тетя ответила, чтобы я спросила у них сама. Лицо у нее стало такое, что я заподозрила неладное. Меня из без того насторожили внешний вид Марьям и ее взгляд, словно она попала в западню и не знает, как из нее выбраться. Я решила не откладывая сходить к ней, тем более что в любом случае собиралась навестить Азима. С братом я успела увидеться лишь мельком – он вместе с отцом встречал нас на автостанции и взял с меня слово, что я обязательно приду вечером.

Выйдя от тети Зулейхи с запеленатой в одеяло Джумой, я свернула не налево, в сторону дома Омаровых, а направо. Вошла в соседнюю калитку, поднялась по окончательно развалившимся ступенькам, толкнула незапертую дверь и, не сняв в сенях обувь, вошла на кухню.

Тетка Патимат была дома – в окнах горел свет. Я уже знала, что у нее рак в последней стадии. Наверное, она была больна уже тогда, когда я приходила узнать свою судьбу.

Лицо у тетки Патимат еще больше съежилось и пожелтело. В кухне теперь пахло не сушеными травами, а лекарствами и чем-то еще неуловимо неприятным, отчего мне интуитивно захотелось зажать нос, и я бы так и сделала, если бы не держала на руках Джуму.

Увидев меня, тетка Патимат не удивилась. Поднявшись из-за стола, она подошла ближе, всмотрелась в безмятежное личико спящей Джумы и улыбнулась тенью прежней улыбки.

– Она похожа на тебя. Джума – родившаяся в пятницу.

– Вам тетя Зулейха сказала, как ее зовут?

– Я больше не общаюсь с твоей тетей. Как и с остальными женщинами села.

– Но тогда откуда вы…

В этот момент меня осенила догадка.

– Вы знали? Знали еще тогда? Что я выйду за Арсена, рожу дочь и ее будут звать Джумой?

– Хорошо, что ты вернулась домой, – вместо ответа произнесла тетка Патимат.

– Мы приехали всего на несколько дней, а потом уедем обратно.

– Хорошо, что ты вернулась, – повторила тетка Патимат.

Должно быть, из-за болезни она повредилась умом. Я пожалела, что пришла, да еще и Джуму принесла. Если Арсен узнает…

Тетка Патимат усмехнулась и покачала головой. Я вспомнила, что она умеет читать мысли, и вспыхнула.

– Киштама, твой дом здесь, в Цурибе. Просто ты этого еще не поняла. А теперь иди. Не нужно, чтобы твой муж знал, что ты приходила.

– Мне жаль, что вы больны…

– Путь каждого из нас не бесконечен. Вот и мой подошел к концу. Новую весну я уже не встречу. Всевышний призывает меня держать ответ за свои грехи. – Тетка Патимат нетерпеливо махнула рукой, на долю секунды показав прежнюю себя. – Иди, Киштама. Твоя дочь скоро проснется и заплачет, на улице холодно, а тебе нести ее через все село.

Уже стоя на пороге, я обернулась и, поддавшись внезапному порыву, спросила:

– Патимат Гавхаровна, у меня будут сыновья?

Я думала, она сердито повторит, чтобы я уходила. Но, к моему удивлению, тетка Патимат кивнула, и улыбка на миг разгладила ее изнуренное болезнью лицо. А потом она сделала совсем неожиданное: подняла правую руку, спрятала два пальца, а три выставила вперед и показала мне.

– Спасибо! – прошептала я сквозь слезы и улыбнулась в ответ, прощаясь навсегда.

Мы с Марьям пьем чай на кухне, как в те времена, когда мы еще были подругами. Эльмира играет на коврике у наших ног, пытаясь собрать домик из пластмассовых кубиков, которые слишком велики для ее крохотных пальчиков. Мягкого набивного пупса, которого я привезла сестре в подарок, Марьям убрала в шкаф со словами: «Ей надо до него дорасти». Я пытаюсь осознать, что эта малышка с точно такими же, как у меня и у Джумы, ореховыми глазами – тетя моей дочери, которой она старше всего на девять месяцев.

Азим рядом с Эльмирой выглядит настоящим старшим братом. Он вырос, окреп, утратил детскую пухлость и пытается держаться уверенно, хотя на самом деле он все тот же маленький мальчик, рано потерявший мать и нуждающийся в любви, которой Марьям ему явно недодает.

Но я пришла к Марьям не для того, чтобы говорить об Азиме. Мне нужно задать вопрос, который не дает мне покоя с той минуты, как я ее увидела.

Отец помогает дяде Рамизу со свадьбой, с Джумой осталась Амина, поэтому у нас достаточно времени для разговора, но все же не настолько, чтобы тянуть с вопросом. Лицо у Марьям землистого оттенка, она не притронулась к пряникам, которые я привезла ей из Ставрополя, а это плохой признак, ведь она сладкоежка.

– Что с тобой? – набравшись решимости, спрашиваю я.

Марьям вскидывает на меня глаза, в которых застыло такое выражение, словно она попала в западню и смирилась с ней.

– Ты больна?

Я приготовилась к тому, что Марьям попросит меня не лезть не в свое дело, или скажет, что с ней все в порядке, или переведет разговор на другую тему, но оказалась совершенно не готова к тому, что услышу в ответ.

– Я беременна! Хотя разницы, в общем-то, никакой.

Так вот почему на ней такое просторное платье. Наверное, отец позволил ей пойти сегодня к тете Зулейхе только при условии, что никто не увидит ее живот.

– Какой срок? – выдавливаю я.

– Шестой месяц.

– Но тебе же нельзя! Ты должна была подождать хотя бы год…

– Скажи это своему отцу! – выкрикивает Марьям.

Вскочив, она хватает взвизгнувшую от неожиданности Эльмиру и тащит ее из кухни, на ходу зовя Азима; когда тот отзывается, Марьям велит ему присмотреть за сестрой и возвращается к столу. Я сижу словно оглушенная, устремив взгляд на коврик, на котором только что играла Эльмира, и пытаюсь осознать факт, о котором я могла бы догадаться еще утром.

Марьям снова беременна, и через три месяца ей рожать.

По ее щекам бегут злые слезы. Наверное, она плачет каждый день с тех пор, как узнала. Что же должен чувствовать ее ребенок? Мне нужно хоть что-нибудь сказать, и я говорю:

– Марьям, не переживай. Совсем не обязательно, что это снова повторится.

– Интересно, как бы ты не переживала, если бы тебя с того света вытащили? Знаешь, сколько из меня крови вылилось и сколько в меня потом чужой крови влили? Знаешь, каково это, когда обезболивающее не помогает? Знаешь? Знаешь?! – истерически вскрикивает она.

– Перестань, ты этим навредишь ребенку. Это уже случилось, ты беременна. Теперь тебе остается ждать и молить Аллаха о благополучном разрешении.

Марьям плачет навзрыд, закрыв лицо ладонями. Я забываю все наши прошлые размолвки, и отчужденность, и недопонимание. Подхожу к ней, ласково касаюсь ее руки и увещеваю:

– У нас хорошее родильное отделение. Тебе ведь помогли тогда, помогут снова. Ты родишь мальчика. Ты ведь еще поэтому переживаешь, да? Боишься, что снова будет девочка?

Марьям убирает ладони от заплаканного лица и восклицает:

– Мне все равно, кто там в животе. Ты не понимаешь, Киштама! Ты разве забыла?

Нет, я не забыла. Мой взгляд падает на отрывной календарь. Но смотрю я не на число, а на год. 1996-й. Високосный.

По моей спине пробегает холодок.

– Марьям, ты же не думаешь всерьез…

– Да я только об этом и думаю! Твой отец, судя по всему, не сильно расстроится, когда его третья жена отправится к первым двум. Знаешь, что Исмаил сказал, когда я в тот день вернулась из женской консультации? «Надеюсь, на этот раз будет сын!» – Марьям кусает губы в бессильном гневе. – Ты права – ждать осталось недолго. До двадцатого апреля, плюс-минус несколько дней.

Помолчав, она добавляет странно спокойным голосом, как человек, принявший важное решение и не собирающийся его менять:

– Не планируй на это время ничего важного, Киштама. Я хочу, чтобы ты приехала на мои похороны. И чтобы ты забрала себе Эльмиру. И нового ребенка, если он выживет.

– Но отец никогда не отдаст… – машинально возражаю я, а потом, осознав смысл ее слов, восклицаю: – Ты что такое говоришь, Марьям?!

– Пообещай, Киштама.

Мы смотрим друг другу в глаза, и в этот момент между нами пробегает нечто, что мгновенно связывает нас крепче любых уз. Я ощущаю странное спокойствие и предопределение.

Вероятно, Марьям понимает, что я исполню ее просьбу – во всяком случае, первую ее часть, ведь отец действительно не отдаст мне детей, даже если я попрошу его об этом, а я не уверена, что готова взять на себя такую ответственность.

– Хорошо, с этим вопросом закончили, – произносит она чуть ли не деловитым тоном.

– А разве остались еще? – пытаюсь пошутить я, хотя нам сейчас не до шуток.

– Остались. Например, вопрос о твоем предательстве.

– Предательстве?

– Ты продала меня отцу в обмен на помолвку с Арсеном. Скажешь, нет?

Я вспыхиваю от чувства вины. Марьям права, именно так и называется то, что я тогда сделала, хотя я, чтобы успокоить свою совесть, все это время пыталась убедить себя, что действовала из лучших побуждений. Тогда как на самом деле пыталась найти оправдание поступку, которому ничто не может послужить оправданием, когда речь идет о дружбе.

– Прости, Марьям. Я должна была отказаться, когда отец предложил ту… – я запинаюсь, – ту сделку. Тем более от моего согласия ничего не зависело. Он знал, что ты подчинишься своему отцу, и использовал нас обеих. Получив тебя в качестве жены, он отказался от обещания выдать меня за Арсена. Только вмешательство хазрата Нуцала привело к помолвке. Но когда с Арсеном случилась беда, отец и тогда меня не поддержал. Если бы я не сбежала, то сейчас была бы женой Гаджи Закировича.

– Знала бы ты, как я ненавидела тебя все это время. Мы ведь подруги, думала я в те черные дни перед никахом, зачем она так поступила? Да, от тебя действительно ничего не зависело, и именно поэтому ты могла… ты должна была воспротивиться его плану! Результат был бы тот же, но ты не предала бы нашу дружбу. Но ты стала убеждать меня, что этот брак – чуть ли не подарок небес. А потом, как бы между прочим, добавила, что взамен получишь Арсена. Вот тогда я все поняла. И возненавидела тебя.

– А сейчас? – тихо спрашиваю я. – По-прежнему ненавидишь?

– Не знаю. Наверное, уже нет. Интересно, как сложилась бы моя жизнь, выйди я за кого-то другого? Вдруг она была бы еще хуже? Это я так себя утешаю. – Марьям улыбается сквозь слезы. – На самом деле все не так уж плохо. Я живу в достатке, люблю Эльмиру, к Исмаилу привыкла. Он муж не

хуже многих других. Вот только его желание иметь сына в итоге сведет меня в могилу.

Марьям поднимается и продолжает преувеличенно бодрым тоном:

– Так, осталось решить последний вопрос.

Я иду следом за ней в коридор. Марьям распахивает дверь кладовки. Там громоздятся, составленные в несколько рядов до самого потолка, коробки и сундуки, сумки и чемоданы.

Мое приданое. Кухонная утварь и бытовая техника, покрывала, скатерти и занавески, постельное белье и одежда… Все новое, не распакованное, отличного качества.

– Я ничего не трогала, хотя, если честно, мне очень нравится эта немецкая швейная машинка. Просила Исмаила такую же купить, но он отмахнулся – у тебя, мол, есть.

– Возьми себе. Бери всё, что нравится.

– С ума сошла? Разве можно приданым разбрасываться?

– Я не разбрасываюсь, а дарю. Сама подумай, как мы увезем все это в Ставрополь? Чтобы перевезти такую гору, нужен грузовик.

– Хорошо бы Арсену что-нибудь придумать, мне кладовка нужна. Машинку возьму, так и быть. Она тяжелая, до Ставрополя вы ее не довезете. У Арсена всего одна рука, а у тебя хоть и две, но обе будут Джумой заняты.

– Ой, точно, Джума! Она наверняка проснулась и хочет есть. Побегу. Увидимся завтра.

Я одеваюсь и выхожу на лестничную площадку, но внезапно разворачиваюсь и делаю шаг назад, а Марьям в этот же момент делает шаг вперед, и мы, не сговариваясь, крепко обнимаемся.