Я смотрю на проплывающие за окном пригороды Махачкалы.

До Минвод десять часов пути, и у нас достаточно времени, чтобы отдохнуть и поговорить. И надо поспать, у меня уже слипаются глаза, а ведь нам еще предстоит ночная пересадка.

Проводница обещала принести чай после того, как откроет туалеты. Мне не столько хочется чаю, сколько в туалет. Замира призналась, что ей тоже. На вокзале мы не успели сходить, а теперь надо ждать, пока поезд проедет санитарную зону.

В купе душно, окно не открывается – раму заклинило. Мы закатываем рукава платьев и снимаем платки. У Замиры роскошные каштановые волосы с медным отливом, собранные в тяжелый узел.

– Почему ты сбежала от мужа?

Замира медлит с ответом. Она удобнее устраивается на койке, подогнув ноги в шароварах и прислонившись спиной к обитой дерматином спинке. Я делаю то же самое, поборов искушение лечь на подушку в чистой, хрустящей от крахмала наволочке, которую вместе с простынями и полотенцами принесла проводница. Если я лягу, тут же провалюсь в сон.

– Это долгая история, – наконец говорит Замира.

– А нам и ехать долго. Расскажи, ты обещала.

– Ладно. Ты что-нибудь знаешь про Манасаул?

Я качаю головой.

– В этом селе больше пятисот жителей. Есть начальная школа, амбулатория, магазин. До Буйнакска десять километров. Так повелось, что у наших мужчин принято иметь по несколько жен. Официальным считается только первый брак. Но запись в загсе не важна, важен никах. Наш имам, у которого четырнадцать детей от трех жен, открыто поддерживает многоженство.

– Но почему так? Откуда взялась эта традиция?

– Не знаю, но, возможно, дело в том, что женщин в Манасауле всегда было больше, чем мужчин, а каждой женщине нужен муж. Не всем везет стать первой женой. Так получается, только когда женятся совсем молодые, ровесники. Через несколько лет, наладив хозяйство и начав зарабатывать, мужчина берет вторую жену. А когда первая из-за возраста перестает рожать детей – еще одну. Обычно к дому делается пристройка с отдельным входом. А если дом большой, как у Идриса, все живут под одной крышей, на разных этажах. Я с детства знала, что повторю судьбу бабушки, мамы, старших сестер, но, как и все девочки, надеялась, что выйду за ровесника и стану первой женой… Идрис считается самым влиятельным и обеспеченным в нашем селе. Сколько себя помню, он всегда хорошо одевался, ездил на машине, и дом у него такой красивый, с высоким забором и коваными воротами с искусной резьбой. Если бы я знала, почти каждый день проходя мимо этих ворот, что однажды окажусь за ними пленницей… – Замира невесело улыбается. – Встречая Идриса на улице, я старалась сделаться как можно незаметнее, хотя тогда еще училась в школе, а ему уже было за тридцать. Вскоре после того, как мне исполнилось пятнадцать, отец сообщил, что нашел мне мужа и никах через месяц. Помню свое отчаяние, когда я узнала, что жених – Идрис Багаудинов. У него уже было две жены. Старшая, Сагидат, родила ему четырех дочерей, он всех их выдал замуж. Второй, Сапире, было двадцать два года. За шесть лет она так и не смогла родить. Идрис хотел сына. Через год после никаха родился Бекбулат.

– Но ты говорила, твоего сына зовут Бекмурад…

– Бекмурад – мой второй сын.

Дверь отъезжает в сторону, входит проводница с двумя стаканами чая в железных подстаканниках и говорит, что туалетом можно пользоваться.

– Я сейчас, – говорит Замира и исчезает прежде, чем я успеваю что-то сказать.

Чай платный, но стоит недорого. Я очень проголодалась, потому что за весь день съела только лепешку и пару ломтиков сыра. Проводница говорит, что в поезде есть вагон-ресторан, но лучше нам не ходить туда одним. Она обещает принести печенье.

В туалете я умываюсь прохладной водой, но мне все равно очень жарко, тело и волосы влажные от пота. Пока мы в дороге, я не могу сменить платье на более легкое; придется терпеть до Ставрополя.

За чаем я прошу Замиру вернуться к ее рассказу.

– Значит, у тебя двое сыновей?

– Я родила двоих. Но Бекбулат прожил всего месяц, – тихо говорит она. – Не знаю, отчего он умер. Однажды утром я не смогла его разбудить. Идрис был в отъезде. Он вернулся, когда Бекбулата уже похоронили. Я впервые видела, как мой муж плачет. Мне только исполнилось шестнадцать, я ничего не понимала и винила во всем себя. Но теперь я понимаю: такова была воля Аллаха.

Я хочу спросить, не могла ли одна из жен Идриса как-то навредить ребенку, но слова застревают в горле. Замире наверняка приходила в голову такая же мысль. Но даже если она что-то подозревала, вряд ли у нее имелись доказательства.

– Через полгода я снова забеременела. Бекмурад родился раньше срока, и я очень боялась, что он отправится вслед за братом, но Аллах сохранил жизнь моему сыну. Киштама, если бы ты видела Бекмурадика! Он такой красивый, такой умный! Как же тяжело было с ним расстаться…

– У тебя наверняка была серьезная причина уйти из дома.

– От этого зависела моя жизнь, – спокойно отвечает Замира.

– Но после рождения сыновей муж должен был хорошо к тебе относиться.

– Так и было. За Бекбулата Идрис подарил мне браслеты. – Замира показывает на оставшийся браслет. – За Бекмурада – эти серьги. Они принадлежали его матери, а к той перешли от свекрови. Старшей жене Идрис тоже дарил украшения, но более скромные и не фамильные, а покупные. Сапиру он вообще не замечал, сделал ее прислугой в доме и после того, как женился на мне, совсем перестал звать ее в свою спальню. Да еще велел ей ухаживать за мной после родов. Представляю, каково Сапире было смотреть на мое счастливое лицо и видеть в колыбельке мальчика, которого она так и не смогла родить. Я пыталась подружиться с Сагидат и Сапирой, но они с самого первого дня были настроены против меня. Когда умер Бекбулат, они мне даже не посочувствовали. Будь Идрис дома, они вели бы себя иначе, но, когда я рыдала над малышом, ни одна из них ко мне не подошла. Мне пришлось самой обряжать его в похоронный саван.

Голос Замиры дрожит, в глазах стоят слезы. Я понимаю, что она вновь переживает то, что испытала в день смерти первенца: боль утраты, отчаяние и страх перед возвращением мужа, который обвинит ее в том, что она недоглядела за сыном… А еще Замиру мучает обида на женщин, которые должны были поддержать ее, как бы они к ней ни относились.

– После рождения Бекмурада Сагидат и Сапира, которые раньше не особо между собой ладили, объединились в своей ненависти и стали подстраивать мне разные пакости: подсыпать соль в кушанья Идриса, которые я готовила, пачкать его рубашки, которые я выстирала и выгладила, а однажды подложили осколок стекла в мою туфлю, я потом две недели хромала… Они надеялись, что я пожалуюсь Идрису и этим вызову его недовольство нашим неумением «ладить», как он это называл, но я молчала, чем еще больше выводила их из себя. Видя, что Идрис по-прежнему ко мне благоволит, Сагидат задумала нечто более серьезное. Не знаю, откуда она об этом узнала… Думаю, от своей подруги, которая работает в амбулатории акушеркой. В общем, три месяца назад Идрис нашел на своем столе журнал со статьей, в которой говорилось, что у некоторых мужчин могут рождаться только девочки. Я так и не поняла, в чем суть, но вроде бы так распорядилась природа. Этот журнал, издаваемый в Москве, заступается за права женщин и пытается избавить мужчин от устаревших стереотипов. Обычно муж винит жену за то, что она рожает одних девочек, но часто бывает так, что причина – в нем самом. Автор призывал мужчин не бросать жен из-за того, что в семье одни дочери, потому что от других жен сыновей все равно не будет.

– Какие глупости! Малика Гитинова, наша соседка с первого этажа, родила пятерых девочек и только потом мальчика. А у нее уж точно не было другого мужчины, муж ее за порог не выпускает.

– Может, и глупости, но Идрис поверил. И очень разозлился. Он созвал нас и потребовал объяснить, откуда взялся журнал. Я видела, как перед этим Сагидат выходила из его кабинета, но по привычке промолчала. На следующий день Идрис отправился к своей матери, которая живет отдельно, с семьей младшего брата Идриса, и прочел ей статью. Он привык во всем советоваться с матерью. Не знаю, поверила моя свекровь той статье или нет, но только она сказала сыну, что я наверняка родила мальчиков от кого-то другого. Идрис и сам об этом думал, а после слов матери его подозрения перешли в уверенность. Вернувшись домой, он устроил мне допрос, фактически обвинив в измене. Я плакала и заверяла, что со дня свадьбы почти не отлучалась из дома, а если и уходила, то только к родителям. Но Идрис не поверил. Он часто уезжал по делам, иногда на несколько дней. Сагидат и Сапира подтвердили, что едва Идрис садился в машину, я наряжалась, куда-то уходила и возвращалась затемно. Не понимаю, как он мог такому поверить. В нашем селе все друг друга знают! Идрису сразу сообщили бы о том, что его жена…

– Замира, говори тише! Тебя могут услышать в соседнем купе. Мне ты можешь ничего не доказывать. Я не сомневаюсь, что ты не изменяла мужу.

– Я клялась мужу, что не виновата, что я и в мыслях не совершила бы такой грех, к тому же сразу после никаха – Бекбулат родился меньше чем через год после первой брачной ночи. Идрис хотел мне верить. Речь шла о его чести, но главное, он не мог смириться с мыслью, что его единственный сын – на самом деле не его. В какие-то моменты он становился почти добр со мной, приглашал в спальню. Но сомнения, поселившиеся в его душе, не исчезли. Я заметила, что он подолгу рассматривает Бекмурада, отыскивая в его чертах доказательства моей измены. Бекмурад пошел внешностью в моего отца, но на тот момент отец уже умер, поэтому я не могла поставить рядом деда и внука и показать Идрису их очевидное сходство.

Замира умолкает, собираясь с мыслями, прежде чем перейти к финальной части рассказа.

– Две недели назад я поняла, что беременна. У меня болел живот, пришлось идти в амбулаторию. Акушерка тут же рассказала Сагидат о беременности. Идрис был в отъезде. В день, когда он должен был вернуться, я нашла на пороге дома записку от Беневши, жены моего двоюродного брата Бисава. Она просила прийти к ней до наступления темноты, чтобы помочь с ужином. Почерк был неразборчивый, но Беневша объясняла, что во время готовки сильно обожгла правую руку, поэтому пишет кое-как. Я предупредила Сагидат и вышла из дома за час до вечернего намаза. Но когда я пришла к Бисаву, выяснилось, что Беневша ничего не писала. Она удивилась, узнав про записку, и показала мне руку, с которой было все хорошо. Беневша предложила мне остаться на ужин, но я почувствовала неладное и поспешила домой. Дорога проходит мимо старого фруктового сада. Солнце почти опустилось за линию гор, но еще не стемнело. Внезапно я увидела, как из-за деревьев вышел незнакомый парень и направился ко мне. Он схватил меня за руку и потащил к заброшенному сараю. Я кричала, чтобы он меня отпустил, пыталась вырваться, но его пальцы были словно стальные тиски. Тут послышался шум машины. Я напрягла все силы, вырвала руку и побежала к дороге. Каково же было мое облегчение, когда я узнала машину Идриса! В этот момент парень догнал меня, обхватил за плечи и притянул к себе. Со стороны это выглядело так, будто мы обнимаемся.

– О Аллах! – выдыхаю я.

– Я думала, Идрис выйдет из машины и защитит меня, но он нажал на газ и пронесся мимо. Я успела разглядеть его лицо, искаженное гневом… Когда машина скрылась за поворотом, парень развернулся и убежал, так и не сказав ни слова. Я поспешила домой, дрожа от пережитого ужаса и от осознания того, что ждет меня дома. Едва я вошла, Идрис схватил меня за руку и потащил в залу, где находились Сагидат и Сапира. Я увидела их лица и поняла, что та записка – дело их рук. Я пыталась рассказать Идрису правду, но он принялся меня избивать. Я крикнула, что беременна, а он сказал, что уже знает об этом, но на этот раз мне не удастся обвести его вокруг пальца. Я слышала плач Бекмурада, запертого наверху, и даже в такой момент думала о том, что с ним теперь будет. Идрис повалил меня на пол и стал пинать ногами в живот. От боли я потеряла сознание. А когда пришла в себя, обнаружила, что лежу на своей кровати. Каждое движение причиняло боль. В мои шаровары были напиханы тряпки. И тогда я поняла, что потеряла ребенка.

Я пересаживаюсь к Замире и сочувственно сжимаю ее руку.

– Как же он мог? Поверить наговорам, сделать с тобой такое…

– Идрис поверил в то, что видел своими глазами. Сагидат и Сапира все продумали. Даже парня нашли не из нашего села, чтобы Идрис не смог его узнать. В тот момент, когда я спешила по дороге домой, Сагидат успела рассказать Идрису, что я беременна и отправилась на свидание с любовником. Она умеет быть убедительной, к тому же ее слова упали на благодатную почву, ведь Идрис и без того подозревал меня в измене.

– Что было дальше?

– Кровотечение продолжалось неделю. Дважды в день приходила Сапира, молча меняла белье, оставляла бутылку с водой и тарелку с лепешками и уходила, заперев дверь на ключ.

– Почему они не вызвали врача? Ты могла умереть от потери крови.

– Идрис на это и рассчитывал. Он хотел, чтобы я умерла, но не хотел убивать меня сам, иначе его могли посадить в тюрьму. А так он объяснил бы мою смерть выкидышем.

– Но ты выжила.

– Да, хоть и потеряла много крови. Вчера я наконец смогла встать с кровати. Подошла к двери и стала звать Идриса, но пришла Сагидат и сказала, что я должна оставаться в комнате, пока муж не решит, что со мной делать. Она добавила, что Идрис созвал семейный совет из родственников и что я пожалею о том, что осталась жива. Совет был назначен на сегодня. Ночью я надела украшения, положила в сумку сменную одежду и бутылку воды и перебралась с подоконника на дерево, которое растет за окном. Идрис не знает, что в школе моим любимым предметом была физкультура. Я прыгала выше всех девочек, когда мы играли в волейбол, и умела лазать по канату. Оказавшись за воротами, я пошла по дороге так быстро, как могла. Было темно, луна скрылась за облаками, но я знала, в какой стороне Буйнакск. Хотя кровь больше не шла, я была очень слаба. Я и сейчас не очень-то хорошо себя чувствую. – Замира виновато улыбается. – К рассвету мне удалось пройти лишь половину пути. Приходилось пережидать за деревьями, пока проедет очередная машина. Я очень боялась погони. Мысль о том, что Идрис бросит меня в машину и отвезет домой, придавала сил. Добравшись до города, я спросила у встречной женщины, где автостанция. Она подсказала дорогу. За билет я отдала кассирше золотое колечко. Мне было все равно, куда ехать, лишь бы автобус отправился поскорее.

– Что же теперь станет с Бекмурадом? Ты говорила, жены Идриса позаботятся о нем, но если он считает его не своим сыном…

– Ох, Киштама, я постоянно об этом думаю! Надеюсь, Идрис не причинит зла ребенку. Рано или поздно Аллах откроет ему глаза, и тогда он узнает, что я так же невинна, как и наш сын.

– Но пока это не произошло, тебе нельзя возвращаться домой. Пусть лучше у мальчика будет живая мать, но далеко, чем мертвая, но на кладбище.

– Да, я знаю. Знаю.

– Плохо, что у тебя нет паспорта.

– Может, твой муж знает в Ставрополе человека, который за деньги сделает новый паспорт?

– Я не замужем, Замира.

– Но ты ведь говорила, что едешь к мужу…

– На самом деле Арсен – пока только мой жених.

– А твое обручальное кольцо?

Я поворачиваю кольцо камнем наружу:

– Оно помолвочное.

И я рассказываю Замире свою историю.

Замира заверяет, что я приняла правильное решение и что она на моем месте поступила бы так же, и добавляет, что моя жизнь наверняка сложится хорошо. Я встречусь с женихом, мы поженимся, родим детей и проживем долгую жизнь.

Я умолчала о своих страхах, они могут показаться Замире такими незначительными в сравнении с ее собственной историей. Но противный червячок гложет и гложет изнутри, заставляя меня ждать окончания путешествия не с радостью, а со страхом.

Что, если Арсен скажет, чтобы я возвращалась домой? Вдруг Агабек успеет предупредить его по телефону? Что, если я не застану его по адресу, который дал Нуцал, или, того хуже, такого адреса вовсе не существует?..

Я заставляю себя не думать об этом и думаю о том, как помочь Замире. Но тут тоже одни вопросы, ответы на которые я не знаю. Где она поселится, когда мы приедем в Ставрополь? Кто возьмет ее на работу без паспорта? Что она умеет делать?

На этот вопрос Замира отвечает, что умеет шить.

– Хорошо шьешь? Можешь кроить, застрачивать швы на машинке, вшивать молнии?

Замира отвечает утвердительно и добавляет, что может сшить даже пальто, а когда ее старшая сестра выходила замуж, она, Замира, сшила себе, матери и младшей сестре нарядные платья, которые выглядели как из магазина.

– Я тоже умею шить, – сказала я. – Это нам пригодится. В Ставрополе наверняка есть ателье.

– Ты когда-нибудь работала, Киштама?

– Да, сразу после школы. Помогала отцу в магазине.

– А я никогда не работала.

– Все когда-то приходится делать в первый раз.

Поезд должен прибыть в Минводы в 3:30 утра; у нас есть несколько часов, чтобы поспать. Я опускаю коленкоровую штору и стелю постель. Как хорошо, что мы одни в купе! Наверное, браслет Замиры дорого стоит, раз кассирша дала нам за него четыре билета.

Когда Замира снимает платье, я ахаю. На ее теле синяки. На груди, животе, спине… Неудивительно, что у нее случился выкидыш. Ее муж – очень жестокий человек.

– Уже почти прошло, – спокойно говорит Замира, проследив за моим взглядом. – Видела бы ты меня неделю назад.

– А этот шрам над бровью? Он не выглядит свежим.

– Ему уже четыре года. Когда я сказала, что не хочу выходить за Идриса, отец схватил со стола тарелку и запустил в меня. Я увернулась, тарелка ударилась о стену и разбилась. Осколок вонзился мне в лоб. Мама отвела меня в амбулаторию, там мне наложили швы. Когда я вернулась домой, отец сказал, что, если я не выйду за Идриса, он перережет мне этим осколком горло.