Я с пяти утра на ногах.

Тетя разбудила меня перед рассветом для первого намаза. Она сказала, что будет просить Аллаха, чтоб ниспослал мне достойного мужа. Очевидно, она имела в виду Гаджи Закировича. А я во время молитвы думала об Арсене. Потом мы выпили чаю с лепешками и занялись обедом. Не надо готовить много еды, сказала тетя, но каждое кушанье должно быть таким, словно прибыло из ресторана. «Мы скажем, что ты сама все приготовила, дочка, к тому же это будет правда, я только немножко тебе помогу».

Накануне мы сходили в универмаг и купили платье, туфли и красивый головной платок. Тетя настояла на бархатном платье цвета спелой вишни, расшитом люрексом по груди и стеклярусом по подолу, хотя я сочла его слишком вычурным и попыталась заменить на более скромное. Но тетя твердо сказала, что на смотринах я должна выглядеть как королева и что будь у нее дочь, она бы купила ей точно такое же платье.

После магазина она отвела меня в салон красоты, где мне выщипали брови, наложили на лицо отбеливающую маску, чтобы убрать загар, и привели в порядок ногти, испорченные огородом. Я снова попыталась отказаться, но тетя и тут проявила настойчивость. Она хотела, чтобы я понравилась жениху, и радовалась моему согласию с ним встретиться. Будь она проницательнее, наверняка задумалась бы, что скрывается за такой переменой в моем настроении. Но поскольку тетя никогда никого не обманывала, то и от всех остальных ожидала такой же честности.

Тетя пришла бы в ужас, узнав о моих мыслях. Мне и самой эти мысли не нравятся. Я втайне надеюсь, что Гаджи Закировича, который собирается приехать из Гуниба на машине, постигнет та же участь, что и мою маму. Разумеется, я не желаю ему смерти. Я просто представляю, как машина срывается с серпантина и падает в воду. Такое случается несколько раз в году. За время, прошедшее с гибели мамы, река Каракойсу поглотила не менее десятка машин вместе с пассажирами, но нескольким, как и моему дяде, удалось выбраться на берег. Гаджи Закирович останется невредим, но сочтет случившееся дурным знаком и откажется от сватовства.

Марьям не придет на этот обед. Отец запретил ей появляться на людях до родов. Не знаю, как Марьям отнеслась к ограничению, практиковавшемуся разве что во времена наших бабушек, но я испытала облегчение, узнав, что она не увидит, как невесту ее брата сговаривают за другого. Даже не будь она беременной, какой смысл ей приходить? Женщины все равно за стол не сядут.

Тетя станет подавать основные блюда, а я в конце обеда принесу пирог, чтобы Гаджи Закирович мог хорошенько меня рассмотреть. Я сделаю вид, будто разглядываю его украдкой, как положено скромной девушке, хотя на самом деле мне все равно, как он выглядит. Я ведь не собираюсь за него замуж.

Я сварила пробную партию хинкала для тети, чтобы она проверила, вкусный ли бульон и не жесткое ли тесто. Я наполнила ее тарелку, а сама есть не стала. Из-за переживаний у меня совсем пропал аппетит. Вид и запах еды вызывает тошноту. Возможно, из-за этого хинкал вышел не таким вкусным, как обычно; тетя осталась недовольна и велела переделать тесто. Она не позволила мне тушить баранину с овощами, сказав, что сделает это сама, ведь если мясо испортить, тут уже ничем не поможешь. Пирог с курагой я испекла с вечера, чтобы он настоялся. А чуду с сыром, наоборот, подаются на стол сразу со сковороды, поэтому мы оставили их на последний момент.

За полчаса до обеда тетя велела мне привести себя в порядок и надеть обновки. В моей душе внезапно поднялась буря. Я хотела крикнуть, что устала притворяться, зачем меня заставляют идти за нелюбимого, если я люблю Арсена? Я набрала в легкие воздуху и даже открыла рот, но тут бульон стал убегать из-под крышки, тетя кинулась к плите, и момент оказался упущен.

Переодевшись, я подошла к зеркалу и не узнала себя.

Это была не я, а какая-то незнакомая девушка. Бледное, напряженное лицо с тонкими ниточками бровей и потухшими глазами не было моим лицом. Белоснежный платок, отделанный кружевом, волнами ниспадал на грудь, обтянутую вишневым, затканным люрексом бархатом.

Мне полагалось выглядеть счастливой, взволнованной, смущенной, но, глядя на свое отражение, я подумала, что эта девушка там, в зеркале, словно бы умерла.

– Киштама! – Тетя постучала в дверь. – Ты готова? Дай на тебя взглянуть.

Я открыла дверь. Тетя придирчиво осмотрела меня и удовлетворенно кивнула:

– Хорошо. Побудь пока тут. Я тебя позову. Он уже приехал.

Я прижала пальцы к губам, чтобы удержать рвущийся наружу протест. Увидев мою руку, тетя схватила меня за запястье:

– Ты хочешь выйти к жениху с помолвочным кольцом Арсена?!

– Гаджи Закирович еще не мой жених. Я не сниму кольцо.

– Что ты сказала?

– Я не сниму кольцо, – тихо и твердо повторила я. – Лучше совсем к нему не выйду.

Несколько секунд тетя смотрела на меня, темнея лицом, совсем как мой отец в порыве бешенства, а потом размахнулась и влепила мне пощечину.

– Да как ты смеешь?! Мы стараемся, судьбу твою устраиваем, а ты так себя ведешь?

Я прижала ладонь к вспыхнувшей щеке и подумала, что теперь уж точно не смогу выйти к гостю: отпечаток тетиной ладони нескоро сойдет с лица.

Тетя тоже это поняла и разозлилась еще больше – уже не только на меня, но и на себя.

– Сейчас принесу лед из морозилки. Сними кольцо, или, клянусь Аллахом, приведу Исмаила, чтобы он сам это сделал!

Когда за ней закрылась дверь, я поцеловала синий камешек в золотой оправе и мысленно поклялась Арсену, что не нарушу обещание: или стану его женой, или ничьей не стану.

Но как справиться с давлением родственников? Одной решимости мало, нужно что-то придумать. Может, вести себя так, чтобы Гаджи Закирович сам от меня отказался? В последний момент перед входом в залу снять платок, или не поздороваться, или посмотреть на него вызывающе, или сказать что-то не то?

Да, именно так и надо сделать.

Я едва успеваю спрятать кольцо под подушку, как тетя возвращается с замороженной куриной тушкой, обернутой в полотенце.

– Вот, приложи к щеке. За час должно пройти. Раньше не позову, они еще только за стол садятся. Сняла кольцо? То-то же! В следующий раз будешь знать, как мне перечить. И сделай лицо повеселее! Сегодня не поминки, а смотрины.

Я стою возле двери в залу. Зна́ком, что мне можно войти, послужит тетя, когда вынесет из комнаты блюдо с остатками тушеной баранины. Тогда я внесу абрикосовый пирог, который лежит на фаянсовом блюде; мне приходится сделать над собой усилие, чтобы удержать блюдо, потому что руки дрожат.

След от пощечины почти прошел, но его все равно видно, если присмотреться. Это хорошо: пусть Гаджи Закирович поймет, что меня принуждают. Пусть ему станет стыдно. Я представляю его стариком с седой бородой и морщинистым лицом, на котором застыло выражение недовольства.

– Киштама, пора.

Я вздрагиваю, блюдо кренится набок, пирог начинает съезжать. В последний момент успеваю удержать и то и другое.

– Ты что делаешь? Еще не хватало пирог уронить!

Тетя распахивает дверь и вталкивает меня в комнату, словно в клетку с хищниками.

Отец сидит лицом к двери, Агабек – напротив, а во главе стола я замечаю фигуру чужака. Поспешно опускаю голову, от волнения позабыв про свое намерение вести себя вызывающе. Скромность у нас, женщин, в крови, с ней не так-то легко справиться.

Режу пирог, стараясь, чтобы он не крошился и куски получались ровными. Мужчины молчат. Я ощущаю на себе взгляд незнакомца. Так и должно быть, ведь это смотрины, но я чувствую себя так, словно меня раздевают. Кровь приливает к щекам, сердце бьется в горле. Вспоминаю учебник истории, в котором говорилось о продаже рабынь в Османской империи, и думаю, что я и есть эта рабыня. Отец – продавец, гость – покупатель.

Будь мама жива, она ни за что бы этого не допустила.

– Здравствуй, Киштама.

От неожиданности я роняю нож, и он падает на кромку блюда. Тонкий, словно игла, осколок белого фаянса отскакивает на кусок пирога. Я не понимаю, что делать. Притвориться, будто не услышала? Ответить? Кивнуть?..

– Киштама, Гаджи Закирович с тобой поздоровался, – говорит отец обманчиво доброжелательным голосом.

– Здравствуйте, Гаджи Закирович, – бормочу я.

– Не хочешь на меня взглянуть?

Это ловушка! Он проверяет меня на скромность. Я наконец вспоминаю про свой план и устремляю на гостя такой же пристальный взгляд, каким он смотрит на меня.

Удивление, охватившее меня, настолько велико, что затмевает остальные чувства.

Вместо седобородого старика я вижу темноволосого мужчину с небольшой аккуратной бородкой. Он красив той сдержанной красотой, которая с годами не блекнет, а становится более благородной, как многолетнее вино в дубовой бочке.

Сердце болезненно сжимается. Я чувствую себя так, словно меня предали. Значит, тетя не обманывала, когда говорила…

Осознав, что разглядываю гостя слишком долго, я поспешно отвожу глаза. В этот момент входит тетя с заварочным чайником. Она разливает чай, что-то говорит, ей отвечают. Это удобная минута, чтобы уйти, и я успеваю сделать несколько шагов в сторону двери, когда тетя говорит:

– Киштама, ты куда? Подавай пирог.

Возвращаюсь к столу, беру блюдо и иду к Гаджи Закировичу. Вот он уже близко – так близко, что я ощущаю аромат одеколона, вижу перламутровые пуговицы на белой рубашке, успеваю удивиться этим пуговицам, которые скорее подходят к женскому платью, замечаю темную поросль на смуглых запястьях. На безымянном пальце левой руки – серебряное кольцо. Он вдовец, вспоминаю я, поэтому кольцо на левой руке.

Я не глядя беру с блюда кусок, кладу на десертную тарелку и ставлю перед гостем.

– Спасибо, – благодарит Гаджи Закирович и со смехом добавляет: – А у вас обедать опасно!

– Что такое? – тут же спрашивает отец.

Гость берет ложечку и снимает с пирога осколок, про который я совершенно забыла и, как назло, подала именно этот кусок пирога.

– Киштама! – одновременно восклицают все трое: отец и Агабек – гневно, тетя – испуганно.

– Простите… – бормочу я. – Сейчас заменю.

Но Гаджи Закирович не позволяет мне забрать тарелку.

– С пирогом все в порядке. – Он откусывает и улыбается: – Очень вкусно.

Каким-то шестым чувством я понимаю, что он действительно не сердится, но от этого не легче. Когда он уйдет, мне придется ответить за свою оплошность. Я действительно виновата, такое даже нарочно не придумать, чтобы отвадить жениха. Хорошо, что Гаджи Закирович увидел осколок. Если бы он его проглотил, оказался бы в больнице.

Я подаю пирог отцу и Агабеку, которые так на меня смотрят, словно я опозорила наш род. Тетя велит мне принести халву и конфеты. Выходя из залы, слышу, как она извиняется перед гостем за эту неприятность, а тот повторяет, что ничего страшного.

Когда я возвращаюсь со сладостями, Гаджи Закирович неожиданно говорит:

– Киштама, выпей с нами чаю.

Я изумленно смотрю на него, пытаясь понять, шутит он или говорит серьезно. Женщина не может сидеть с мужчинами за одним столом, он прекрасно это знает.

– Ты наверняка устала. Столько еды наготовила, а сама вряд ли успела поесть.

Я взглядом спрашиваю у отца, что делать, и тот едва заметно качает головой.

– Я не голодна… – Я смотрю на тетю: – Можно мне уйти?

– Иди, Киштама, иди, – торопливо отвечает она. – Я тоже пойду, не будем мешать…

– Пусть она останется! – вежливо, но твердо произносит Гаджи Закирович. – Я хочу с ней поговорить. Наедине.

Эти смотрины совершенно точно не похожи на обычные. Отец так растерян, что не может ничего сказать. Тетя пытается улыбнуться, но у нее не получается, она кривит рот, словно сейчас заплачет. Агабек кусает губы; он бы и рад возразить, но младший не должен перечить старшему, тем более гостю. Я стою неподвижно, словно пригвожденная к полу.

– Исмаил Ахмедович, с вашей дочерью ничего плохого не случится, – говорит Гаджи Закирович. – Приличия будут соблюдены. Мы сядем в разных концах комнаты, и Киштама в любой момент сможет уйти.

– Гаджи Закирович, вы можете поговорить с Киштамой и при нас, – вежливо возражает отец. – Сестра выйдет, а мы с Агабеком останемся, потому что…

– Пойдемте в сад, Гаджи Закирович, – предлагаю я неожиданно для себя самой.

Мы выходим, провожаемые растерянными взглядами. Я иду на шаг позади гостя, даже сейчас не нарушаю приличий, хотя от них и так уже ничего не осталось.

Если после этого отец меня убьет, он будет в своем праве.

Среди деревьев прохладно, солнечные лучи почти не проникают сквозь молодую листву. Под старой яблоней, которая уже не плодоносит, врыта скамейка.

– Садись, Киштама, – говорит Гаджи Закирович.

Я качаю головой:

– Вы садитесь, а я постою.

Он колеблется, потом садится. Я отхожу от скамейки на несколько шагов, чтобы мы могли говорить не повышая голосов и при этом слышать друг друга.

– Ты уважаешь традиции, Киштама. Это хорошо. Но многие традиции себя изжили. Я придерживаюсь современных взглядов и считаю неправильным… – Гаджи Закирович вглядывается в мое лицо и спрашивает: – Жалеешь, что позвала меня сюда? У тебя теперь будут неприятности?

– Да, но…

Я хочу сказать, что мои неприятности его не касаются, но это прозвучит грубо и может его обидеть, и я умолкаю.

Как бы я ни относилась к этому сватовству, Гаджи Закирович кажется хорошим человеком. И он не виноват, что я люблю другого. Я ему понравилась, он захотел на мне жениться. Приехал на смотрины, привез подарки – я видела на диване пакеты и свертки. Он не старик, и одет хорошо, и вежлив. Будь здесь Марьям, она бы воскликнула: «И чего тебе еще нужно, Киштама?!»

– Я попрошу Исмаила Ахмедовича, чтобы не ругал тебя. Ведь это я захотел с тобой поговорить, а ты только предложила более удобное место.

– Зачем вообще нам говорить наедине?

– Затем, что при родственниках ты не смогла бы говорить открыто, а я хочу, чтобы между нами не было недоговоренностей. – Гаджи Закирович выдерживает паузу и продолжает: – Я знаю, что случилось с Арсеном Омаровым и почему он расторг вашу помолвку. Это поступок настоящего мужчины, и я уважаю его за это, хотя и не знаком с ним. Ему наверняка нелегко далось это решение. Ты понравилась мне с первого взгляда, но та встреча на рынке была мимолетной, ты даже меня не заметила. А сегодня, пообщавшись с тобой и поняв, какой ты можешь быть, я еще больше хочу, чтобы ты стала моей женой.

– Какой я могу быть? – удивленно переспрашиваю я.

– Да, в те минуты, когда позволяешь себе ненадолго выйти за пределы очерченного круга. И я хочу задать тебе один вопрос, Киштама. Пожалуйста, будь со мною откровенна.

– О чем вы хотите спросить?

– Ты по-прежнему любишь Арсена?

Я вспыхиваю и бросаю на него гневный взгляд, а потом отворачиваюсь, пытаясь усмирить поднявшуюся в душе бурю.

Вот почему Гаджи Закирович захотел поговорить с глазу на глаз. Он понял, что при отце я веду себя, как положено скромной девушке, а без него становлюсь более раскрепощенной и могу вольно или невольно выдать свои чувства. Теперь понятно, что он имел в виду, когда сказал про очерченный круг. Я действительно могу выйти за его пределы, но быстро возвращаюсь обратно; не родилась еще та дагестанка, которая сможет поступить по-другому и уйти из круга насовсем.

Гаджи Закирович ждет ответа. Но что бы я ни сказала, мне не избежать этого брака. Скажу я правду или солгу, он все равно на мне женится, потому что уже принял решение – я вижу это по его глазам. Непонятно лишь, зачем ему нужно это знать. Из любопытства? Но тогда это любопытство дурного толка, не достойное мужчины его положения.

– Значит, любишь, – медленно произносит он, по-своему истолковав мое молчание.

– И что теперь? – отбросив условности, спрашиваю я. – Найдете себе другую невесту?

– Нет. Если не за меня, так за кого-то другого выдаст тебя отец. А я не хочу отдавать тебя другому. Поэтому сейчас вернусь в дом и обсужу с Исмаилом Ахмедовичем все нюансы свадьбы.

– Вы женитесь на мне, зная, что я продолжаю думать об Арсене?

Гаджи Закирович улыбается.

– Мысли женщины подобны руслу реки: куда его развернешь, туда и потечет вода. После свадьбы ты будешь думать только обо мне, Киштама. Я рад, что ты была со мной откровенна. Моим сыновьям нужна честная мачеха, а мне – честная жена.

С этими словами он встает со скамейки и идет к дому.