– Кряж, что идёт южнее Северского Донца, разве не горная гряда? По крайней мере, очень высокие холмы – это точно. Стрелецкую слободу и Княжий Двор решил я со Славянском и Торским городищем в единый град объединить и Галичем назвать. Есть Галич на Днестре у Речи Посполитой, есть Галич и у Москвы. Так что третий стоять будет на реке Торец. И называться будет княжество по стольному граду Галицким!

Юрий посмотрел на вытаращенные глаза боярина и осознал, что крепко зашёл, прямо в выгребную яму – как сказал бы раньше при крайне неудачной сделке. Но деваться уже было некуда, нужно гнуть линию до конца, и он заговорил дальше:

– Галицкое княжество идёт по северным отрогам всего горного кряжа, что вдоль реки идёт. На востоке до Боровской слободы и Трехизбянского городка донских казаков, от Славянска где-то восемьдесят вёрст. На севере по Донцу до самой лавры Святогорской. На запад уже по Торцу граница владений идёт в «Диком поле» ещё вёрст на сорок от нас. Да на юг владения пойдут до самого Бахмута, где донская сторожа и солеварни – от Славянска это с сорок вёрст будет. И ещё вёрст тридцать на полдень от него, как раз кряжи и окончатся.

Да, бахмутский атаман Фролов со мною в походе был, когда тебя с караваном от татар отбили. Заедино мы с казаками здешними, они мою руку приняли и порешили вместе в делах быть.

Боярин Волынский задумался, причём серьёзно, уткнувшись взглядом в столешницу, взяв в руки кусок железной руды.

Юрий решил пустить в ход информацию, что ему поведали как в лавре, так и несчастная супруга боярина. Зловещие сведения – если они Ивана Петровича не заставят задуматься, то дальнейший разговор бесполезен. И опасен станет боярин – ибо нет на него надежды.

– Мы чужие в Московии, боярин. Совсем чужие. Род Волынских Щепа почти угас, Вороно-Волынские ещё сто лет назад вымерли. Те Волынские, что на Белгородчине и Рязанщине сейчас в нищете и захудалости живут, долго не протянут. Да и московские рода потихоньку угасают – не даёт Бог им деток, видимо в наказание, что Волынь покинули.

Так же как князья Острожские в Польше – сорок лет назад их горделивый княжеский род пресёкся. Только я один остался из прямого потомства короля Даниила Романовича! Пора настала нам прежнее княжество возрождать! Я так помыслил, боярин. Если есть одна Галиция на западе, то почему бы не быть другой, но уже на востоке, православной и вольной? Смотри, что от предков наших осталось!

Юрий достал из шкафчика золотой обруч с зубчиками, украшенный драгоценными каменьями. Алмазы и рубины сверкнули в лучах солнца, когда Галицкий положил реликвию на стол. Выглядело всё крайне внушительно для любого посвященного в тайну.

– Вот королевский венец князя Даниила Романовича, как сказано «короля Галиции и Людомерии». Эта надпись такая же на латыни вот на этом кресте, что от него в наследстве у меня.

Юрий достал из-под ворота рубашки рубиновый крест, снял его с шеи и положил рядом с короной. Затем достал золотой перстень и круглый серебряный печатный столбец:

– А это печати княжеские, такие как на грамотах, что ты смотрел. Вот всё моё наследие дедич и отчич!

Иван Петрович принялся рассматривать реликвии, внимательно и почтительно, не притрагиваясь руками. И поднял голову, в глазах блестели слёзы. Глухо произнёс:

– Не знал про то, князь Юрий Львович! Не ведал ни сном, ни духом. И что делать – я ведь три деревеньки в Поместном приказе получил недавно. Пожгла их татарва…

– А потому ты перед царем чист! Чтобы восстановить порушенное, тебе придётся христарадничать у богатых родственников в Москве, и не факт, что они тебе хоть немного денег дадут. Ведь вы для них «худородные», с которыми знаться невместно!

Возвращаться к пепелищу, тем более не родимому, чтобы там жена твоя любимая с дочерью страдали от воспоминаний тягостных, не стоит. Да и людишки твои здесь остаются – никто не пожелал возвращаться. Говорят, боярин наш добрый и справедливый, но, поди, другого помещика поставят – то взвоют все разом!

От слов Юрия Иван Петрович согнулся, будто фразы превратились в тяжёлые камни и легли ему на плечи, придавив тяжкой ношей. А Галицкий продолжал гнуть свою линию:

– Не идёт народ, освобождённый из крымской неволи, обратно за Северский Донец! Не желает терять обретённую здесь вольность. Хотя некоторые уходят – но лишь для того, чтобы забрать семьи и родных, и потом бежать всем вместе сюда. Каждый день беглецы Донец переходят, редко по одному, чаще до десятка числом и более! А иногда и толпами – и не боятся оказаться на краю «Дикого поля». Видимо, дома жизнь горькой стала.

– Сыск беглых у тебя вскоре начнут, княже! Дьяков отправят и по всем селениям пройдут.

– Пустое, – усмехнулся Юрий. – В Галиции беглых селить не буду. Всех отправлю на волынские земли, что между реками Кальмиусом и Миусом зажаты. Татары шалят частенько: не то что дьяки с отрядом – войско целое пропадёт одним махом, сгинет без следов.

И там городки казачьи стоят – запорожские и донские – а с них беглых не выдадут! А у меня всё чисто будет, не подкопается приказ Малой Руси. Или беглецы из украинских земель, что под ляхами, или освобождённый татарский полон. Большая дурость ставить в известность о своих планах Москву – всё делать нужно в тайне.

– Хорошо, княже! Приму твою волю и присягу дам! Но и государю Фёдору Алексеевичу о том отпишу!

После долгой и мучительной паузы боярин Волынский встал и перекрестился на икону. Поклонился в пояс Юрию и ещё раз перекрестился. И наклонившись, поцеловал рубиновый крест.

– Не стоит, Иван Петрович. В Московском царстве князья царю челом бьют и подписывают грамоты как холопы. Если ты об отказе напишешь, пусть трижды прав будешь – в железо забьют, как вора и изменника. Таковы порядки, когда даже дворянин не сможет «съехать» по собственной воле, – Юрий скривил губы. Даже недолгое пребывание в Москве оставило очень плохое мнение о царивших там безобразиях.

– Рабство начинается сплошное – и снизу, и сверху, сильные угнетают слабых. Потому ты просто не вернёшься из крымской неволи, как один из многих тысяч невольников, что – либо сгинули в степи или рабстве у магометан, либо осели на казачьих землях. Только и всего!

– Но у меня родичи на белгородской черте живут, княже! Как я им иначе дам знать, что жив?

– Весточку пошлём, сам все отпишешь. У меня людишки за Донец ходят, с караванами соляными, да и так… Сам понимаешь: нужно знать, что царские дьяки и воеводы затеять могут. Соглядатаи нужны там. Да и я не сомневаюсь, что приказные чины будут сюда отправлять своих доносчиков – надеюсь, что выловим их всех понемногу.

– Дай-то Бог, княже! Но как мне жить под рукой твоей, если тут все вокруг вольные, даже людишки мои бывшие?

– Жалованье у тебя будет – шесть рублей каждый месяц. Понимаю, что мало, но казна княжеская не наполнена толком. Пока ещё добычу распродадим – тут не надо торопиться, сами себе цену собьём в одночасье. Плюс твои два «боевых холопа» получать будут по рублю каждый месяц. Таково только жалованье – оружие и одежду получишь в достатке, так и лошадей. Корм от казны пойдёт, как и жильё.

– А людишки мои? Неужели меня все оставили в беде этакой, княже? И что тогда мне делать?

– Зиму здесь проведут, работники зело нужны. А по весне с обозом на юг тронетесь, в верховья реки Кальмиус – там раньше запорожский курень был. Оттуда волок на речку Волчью, а потом на Самару и на Днепр. «Чайки» по Кальмиусу спускались – в устье ещё запорожские городки стоят. Там паланка войска – самая обширная и совсем малолюдная. Сейчас казакам в набеги ходить трудно – на Днепре цепи протянули через реку в крепости Казы-Кермене. А на Азовском море турецкие галеры с весны казачьи струги поджидают, там их и топят. Хотя бывает, что «чайки» прорываются и через пролив Керченский в Чёрное море уходят.

Юрий остановился, пожал плечами – не нравилось ему отправлять в столь опасный край более двухсот православных невольников и три сотни беглых, но делать нечего: место будущего города Донецка там очень удобное, и, главное – позволит закрепить будущую новую Волынь…