Славянск, 19 августа 1676 года

– Овощ сей на диво питательный и полезный, боярин. Произрастает в Новом Свете, что Америкой именуют. В европейских странах известен давно. Я в Немецкой слободе весной купил, когда в Москве побывал, кхе… А картошка сия – овощ добрый, клубни в пищу идут. Если их нарезать да с салом обжарить на сковороде, да ещё яйца куриные добавить – то вкуснее блюда и не надо под горилку. Заморозки ему не страшны, хранится хорошо, и урожайность на диво большая у него. А горькая репа…

Лицо князя искривила недовольная гримаса – он даже отмахнулся рукою. Волынского такие слова удивили изрядно – репу на Руси ели повсеместно, от бояр до последних смердов. Тушили и варили, даже квас из неё делали, и в погребах зимой хорошо хранилась.

– Не, не надо её! Недаром говорят, что надоел, хуже пареной репы! Ты как картошки отведаешь, так сразу поймёшь, что к чему. Негусто получилось, мелочи совсем немного собрали – вот её зараз мы и съедим. А большая семенами на посадку весной пойдёт…

Вот уже неделю как Иван Петрович Волынский находился в Славянске, обширном и хорошо укреплённом городе, что неожиданно появился за Северским Донцом на территории, которая была закреплена, как боярин хорошо знал, за войском Запорожским Низовым.

Именно числилась за казаками, а на самом деле являлась пустынной – переселенцы и беглецы сторонились её, как бесы ладана. Здесь проходил злосчастный и проклятый людьми Кальмиусский шлях, или «сакма». Через который татарские орды периодически вторгались на русские земли раз, а то и дважды, если не трижды за лето, заходя довольно глубоко за рубежи сторожевых застав и минуя засеки.

Все три захудалые деревеньки Ивана Петровича на Белгородчине, отведённые ему дьяками Поместного приказа за царскую службу, находились на печально известном Изюмском шляхе, по которому степные орды чаще всего ходили в свои грабительские набеги.

Крымчаки появились совершенно неожиданно, рано утром. Проспали слобожанские казаки грабительский набег, не отправили вестников, а другие поплатились за их беспечность. Мало кто успел из крепостных убежать в лес, а за оружие схватилось ещё меньше – воинственный дух люди потеряли, придавленные нуждой, барщиной и податями.

Трёх мужиков, взявшихся за топоры, истыкали стрелами. «Боевого холопа» Митьку смяли конями, когда он пытался закрыть ворота. Может быть, потому парень и живым остался, хотя попал в неволю. Сам Иван Петрович успел выхватить саблю из ножен, вот только обезоружили его ударом копья и оглушили до беспамятства.

Взяли в плен со всей семьёй – женой и дочерью – надеясь получить богатый выкуп. Вот только Иван Петрович не из той ветви рода Волынских, что приказами заведовали, боярскими шапками награждались, окольничими и стольниками при царском дворе служили. Богатые московские дворяне и жильцы, для них белгородские дворяне «худородными» всегда считались, с которыми и знаться зазорно.

Так что очнулся Иван Петрович на телеге, что везла его уже рабом в Крым, и затосковал. Жена Евдокия сидела рядом, безучастно смотря на мужа и ничего не видя пустыми глазами. Он только заскрежетал зубами, моментально осознав по разорванной одежде и опухшему до синевы лицу, что её избили страшно и изнасиловали. Дочка только тихонько плакала, цепляясь тонкой ручкой за беспомощного отца и безучастную ко всему мать, да скулила щеночком от страха, когда к телеге приближались веселящиеся крымчаки, скалящие гнилые зубы.

Но что он мог сделать, если рвало его всю дорогу? Боярин не мог даже двинуть опухшей ногой, чуть не крича во весь голос от нестерпимой боли, и часто впадал в забытьё.

Очнулся от пищальной стрельбы, вскинулся тут же на телеге – надежда на скорое освобождение придала ему сил. И рассмотрел стрельцов в зелёных кафтанах, примерно полтораста бедовых головушек, на которых накатывала большая татарская лава.

Огорчился, застонав: сейчас служивых закидают стрелами с двухсот шагов, а те из пищалей дробом просто не добьют, а пулями далековато – с десяток крымчаков, может, на удачу, и подстрелят, но не больше. И бердышей ни у кого нет, так что даже отбиться не смогут – спеленают арканами уцелевших, и добавится новых невольников.

Однако всё пошло не так! Вернее, совсем не так, как он предполагал!

Стрельцы начали стрелять по татарам примерно с полверсты, может, чуть поменьше – шагов с шестисот. От изумления боярин не мог поверить собственным глазам – лошади стали валиться на землю, вместе с седоками. И не случайные жертвы шальной пули – таких степняков было много, не меньше двух десятков полегли на сухую траву.

Залп следовал за залпом, каждый раз поражая Ивана Петровича необычайной скорострельностью. Так быстро стрельцы перезаряжать пищали не могут, но приходилось верить собственным глазам! И татары отхлынули, даже не доскакав до рубежа в две сотни шагов, с которого бы смогли засыпать противника стрелами.

Это был не бой с крымчаками, а их самое натуральное избиение, которое «людоловы» заслужили!

Стрельцы живо построились в каре – о таком построении Волынский слышал, но увидел впервые, что столь малый отряд станет четырёхугольником и спокойно пойдёт на врага. Однако татары, понеся жуткие потери, атаковать больше не решились, боевого настроя они явно лишились и теперь боялись русских. И тут им в спину ударили донские казаки – началась безжалостная рубка степных грабителей.

От вырвавшегося из груди ликующего вопля Иван Петрович потерял сознание, бредил и долгий поход вспоминал только урывками – горящую степь, слёзы дочери и всё так же безучастную жену.

Пришёл в себя окончательно от горестного плача и причитаний супруги: та стояла на коленях перед стрелецким «головою», которого называла князем, целуя его ладонь. А у того тоже в глазах стояли слёзы, увидеть которые у сурового воеводы с иссечённым шрамами лицом, с сединой на голове, было невозможно никому. Только он подглядел момент, заметив, когда князь плакал, гладя его дочь и жену по волосам.

И с того часа супруга стала прежней – заботливой и любящей: на дню раз десять взбивала ему подушку, пыталась кормить с ложечки. А дочь только плакала, но уже от радости и пыталась снова улыбаться. Ногу Волынскому уложил в лубок лекарь, причём князь присутствовал при этом, деятельно помогал и сказал непонятную фразу: «Гипсовать нужно правильно, лепила, учись у меня, пока я жив».

И сам стал накладывать мокрую и толстую повязку, которая через несколько часов высохла, превратившись в камень, похожий по цвету на мел, но гораздо крепче его.

Иван Петрович прикрыл тогда глаза, но смотрел на князя через ресницы: движения быстрые, но очень уверенные, взгляд и голос властные, и пальцы тонкие – ладони знатного человека. В вырезе простой «вышиванки» он увидел два крестика: деревянный, какой не каждый холоп на себя наденет, предпочтя медный, и золотой массивный, с большими рубиновыми гранями – а вот такие не каждый родовитый князь на своей груди носить сможет – ценности неимоверной.

Сегодня ему принёс костыли княжеский холоп Лукашка, проворный малец. И хоть удивительные они были для взгляда, но ходить с их помощью оказалось удобно, и Иван Петрович покинул хату, отведённую ему с женой и дочерью. Вернее, «княжеский дворец» из четырёх соединённых в одну линию обычных «мазанок».

Удивительно скромное княжеское обиталище изрядно ошарашило боярина: даже его сгоревшая усадьба была внешне куда более привлекательной, да и внутри богаче убранством.

Перед «теремом» оказался самый натуральный огород саженей десять в поперечнике. И князь там трудился с мальчишками и девчонками, да подошли три бабы с воеводой Григорием Зерно – матёрым рубакой, явно запорожским казаком, судя по вислым усам, несмотря на надетый зелёный стрелецкий кафтан.

Князь объяснял собравшимся людям, как правильно копать картошку, как хранить её, и ругался, если кто-то срезал клубни кромкой лопаты. Так что за час работы выкопали весь урожай, оставив большие ярко-жёлтые цветы на высоких стеблях.

Затем князь подсел к нему на добротную лавку со спинкой, что стояла перед входом во «дворец», и начался удививший поначалу боярина разговор о чудном заморском плоде – картошке.

– Почему нужно сажать большие семена? Ведь лучше их съесть и посадить маленькие! Но то на первый взгляд. Слышал поговорку, боярин, – от худого семени не бывает доброго племени?

– Слышал, княже, но не думал, что это может относиться к растениям али овощам.

– И зря, Иван Петрович! Если посадить больное, слабое и маленькое семя, то и урожай весь таким будет. А если отобрать самые лучшие семена, то гораздо больше соберёшь овощей и злаков. А если каждый год откладывать лучшие семена на посадку, а из собранного урожая отбирать самые лучшие, то лет через десять вдвое, если не втрое урожая прибавится. Такой процесс называется селекцией. Вот её я и начал проводить, надеюсь, скоро увидим результаты. А пока…

Князь задумался, внимательно смотря на снующих по двору слуг и мальчишек, но Иван Петрович чувствовал, что их он не видит. Неожиданно князь принюхался, его лицо оживилось:

– Наконец у Зульфии кофе получился! Раз в месяц варим – растянуть удовольствие надолго хочется. Где эти зёрна купишь? Придется поход на Крым предпринимать, чтобы кофе раздобыть. Пойдем, боярин, ты травяного сбора попьёшь, я кофе – да и о делах наших переговорим…