Киев, 28 ноября 1675 года

– Что у тебя там стряслось такого, что решил побеспокоить меня? Не видишь – недужен я… – Григорий Григорьевич откашлялся, отпил из кружки горького настоя, что оставил ему лекарь с наказом пить каждый раз по два глотка. Но вроде помогало – только отхаркиваться стал часто.

– Что ты, княже, как можно, разве я без понимания. Но ты сам велел тебе сразу сообщать о кознях кошевого атамана Войска Низового, буде они обнаружены будут.

Дьяк Малороссийского приказа Лаврентий Нащокин всплеснул руками, но было видно, что притворно участлив хитрец и пройдоха с крысиным носом. Ромодановский поморщился, однако внимательно посмотрел на доверенного человека всесильного боярина Артамона Матвеева, что в большой милости у самого Алексея Михайловича находился.

Ещё бы – выдал свою воспитанницу Наталью Кирилловну Нарышкину замуж за овдовевшего царя, и сразу вверх пошёл – до Боярской думы. Доверенным «ближником» и советником государя стал, его подручником. И уже думный боярин и глава двух важнейших приказов – Посольского и подчинённого ему Малороссийского.

С таким человеком ссориться не с руки – зело опасен, и очернить в глазах царя любого может. Так что дьяка лучше выслушать участливо и хворобе при этом не предаваться.

– И что стряслось-то?

– Пока ничего, княже, только зело непонятно мне многое. О том и печаль моя. Но рассказ долгий у меня, князь-батюшка, а ты недужен зело. И потому, может, боярину мне отписать о делах тех и совета у него попросить, а тебя не беспокоить?

Угрозой для князя пахнуло явственной и очень серьёзной, несмотря на лебезящий тон дьяка. Григорий Григорьевич мгновенно собрался, пропускать помимо себя любые известия он не собирался, даже находясь в горячке. Тем более те, что к боярину Матвееву шли.

– Ты дело говори, а о здравии моём не беспокойся. Царской службе то помехой не будет.

– В середине сентября атаман Сирко из Крыма воротился с освобождённым полоном и богатой добычей, – при последних словах глаза дьяка заблестели, словно замаслились. Ещё бы не завидовать «крапивному семени» – это тебе не посулы в приказных избах принимать, волокитой непрестанной взятки вымогать у просителей.

– То ведомо мне, – отозвался князь. – Как и то, что татарам большой ущерб нанёс, и как через Перекоп пробился.

– А поход тот от Гезлева начался, куда сечевики на «чайках» своих приплыли и побросали, чем растраты на постройку оных стругов казне причинили большие.

– То воля государя нашего – дарить войску Низовому струги эти, на которых жалованье на Сечь доставлено было. Так что не тебе упрёки возводить в том деле, что тебя не касается!

Князь моментально отрезал домогательства дьяка, решившего его именем с запорожцев «поминки» выбить и долей малой добычи поделиться – ибо большую часть с казаков даже царь не выбьет. Если только кошевой атаман сам в Москву значимые «подарки» не отправит.

– Что ты, батюшка! Я просто за интерес казны побеспокоился…

– Кроме тебя есть, кому о том радение проявить, – князь окончательно отверг притязания дьяка, и тот поскучнел лицом. И заговорил уже деловито, выкладывая свои домыслы.

– В Гезлеве атаман людишек много освободил от татарской неволи, и среди них сынок был помершего писаря из Сечи Юрий Галицкий, происхождения шляхетского, оное потерявший. Бурсак сей в Святогорской лавре в полон татарами был взят.

– И что? Народа много в невольники отловили – такие набеги крымчаки каждый год устраивают. А что монастырь не отстояли, то худо, зачем я тын вокруг него приказал поставить, если татары с ходу им овладели?! И разор там полный учинили, монахов повязав.

Ромодановский искренне недоумевал, не понимая, куда клонит хитроумный дьяк. А потому начал испытывать раздражение, однако себя сдерживал, не желая открыто проявлять недовольство.

– Вот сей бурсак в походе невольников учить огненному бою стал, кошевой атаман ему под начало целую сотню мужиков из полона отдал. И их так подготовил, что за Перекопом атаку янычар стрельбой отразили.

– Быть того не может?! Лжа!

Григорий Григорьевич взъярился – он много лет воевал, сыновья уже в походах участвовали, много лет саблю в руках держат. А потому знал хорошо военное дело – ни один бурсак, что станет писарем или священником, не в состоянии за столь короткий срок сам огненному бою обучиться, не то что других стрельбе научить.

– Бурсака сотником?! Атаку янычар отразить?! Не может быть!

– А если тот бурсак и вовсе не бурсак, княже?

От слов дьяка возмущение Ромодановского тут же утихло. Действительно – если человек во многих битвах побывал, хорошо воинское дело знает, да прежде мушкетёрами или стрельцами командовал, то справиться должен был. А потому князь сразу уточнил:

– А прожитых годов сколько сему «бурсаку»? Служил ли ранее королю польскому али свеям?

– Не знаю, княже, – дьяк развёл руками. – Выглядит сей муж зрело, будто лет много, возраста лет тридцати. А служил ли он свеям или ляхам, не ведаю. Вот только…

Григорий Григорьевич внимательно посмотрел на Нащокина, тот явно был смущён и находился в растерянности. А потому князь поторопил его кивком – «бурсак» его самого заинтересовал не на шутку. Если тому столько лет, то в войне с ляхами участвовал.

И тут его обожгла пришедшая в голову мысль – что могло быть и совсем плохо, наоборот – с поляками против московских войск мог сражаться. Ведь Сирко тоже козни против царя чинил!

– В обитель в мае пришёл ну не юнец, но ещё не зрелый муж. А тут словно постарел сразу на много лет.

– В татарском полоне тяжко, и горести многие человек претерпевает. Страдания старят сильно…

– Но не за три же месяца так человек измениться может! Мне весточка из обители на Святых Горах вчера пришла, от монаха одного, – дьяк заговорил осторожно. – Оного бурсака он видел перед набегом, и пишет, что воевода, который острог построил и Славянском назвал оный, на него ликом похож, как старший брат походит на младшего. Но именем последнего почему-то представляется, и желает, чтобы так его и называли.

– Острог?! Какой острог, почему не знаю?!

Князь чуть ли не взъярился – какой-то воевода, то ли «бурсак» или сотник, что больше похоже на правду, да ещё из ляхов, строит крепостицу самочинно – а он ничего не знает!

– То земля на полдень от лавры в тридцати верстах, запорожцам вроде принадлежащая. И отвёл её кошевой атаман Сирко то ли под хутор, али под крепостицу малую, именно оному Юрию Галицкому, коего чуть ли не с детства знает. Как и покойный гетман Богдан Хмельницкий – о том мне весточку из Сечи отправили.

– Хм, непонятно…

Григорий Григорьевич задумался – теперь к удивлению добавилось беспокойство. Вроде как запорожцы признали государя Алексея Михайловича, но живут сами по себе и соваться в дела Сечи приказным людям не позволяют. А тут крепостицу тайно поставили рядом с царскими землями и что-то мутят, видимо, нехорошее.

После размышлений князь спросил:

– И давно строят сей острог?

– Уже как восемь седмиц, княже. А каков он, не ведаю. Токмо знаю, что Сирко струги по Донцу отправил с грузами до сего Славянска, да сечевых казаков в охранение обоза, что к лавре прибыл. А сколько людишек там, тоже не ведаю. Будто полоняники все бывшие, из Крыма пришли. А беглых вроде там и нет.

Ромодановский задумался – все бывшие татарские невольники освобождались от «крепостного состояния», а потому вмешаться в дела Сечи он не мог. Лишь укрывательство беглых не допускалось, хотя казакам, что запорожским, что донским, на это было наплевать. Недаром вор Стенька Разин именно беглых, что на Дону укрылись, на бунт подбил.

Острог нужно проверить на укрывательство, хотя там и казаки из Сечи, а вот конфликта с ними нужно избежать. Да и посмотреть на сего Галицкого необходимо, что он за человек и почему под государеву руку до сих пор не пошёл и челобитную не подал.

– Крепостицу слобожанскую у лавры сожгли, но там казаки сотника полка Харьковского Лободы рубеж защищают. Потому не мешкая надо приказ ему отписать – оный Славянск посетить, всё посмотреть и роспись о том учинить. И оного воеводу Галицкого под высокую государеву руку привести, а заодно посмотреть, что за человек.

– Немедленно отпишу, княже!