Москва, 24 сентября 1675 года

– Ты, княже, за кошевым атаманом приглядывай, хитёр он больно! Вроде бы и с нами, и на сторону поглядывает, хороняка лукавый! Как бы чего не учудил!

– Великий государь, больно предан вере православной Ивашка Сирко, так что на сторону ляхов и татар не переметнётся. Но с гетманом Дорошенко, коего турки поддерживают, разговоры вёл, это так. Да и с сыном покойного гетмана Богдана Хмельницкого, Юркой, в сношениях раньше бывал – но то, видно, потому, что в казацких войнах против поляков участие принимал и побед над ними немало добился.

– Да, знаю, Очаков он штурмом недавно взял и разорил. Арслан также взял, огню предав. На Крым ходил многократно, хану зловредство учиняя, с разором земель магометанских.

– Он и сейчас на Крым отправился по Днепру на чайках, что вы, государь, ему отправили по своей милости. Хочет Кезлев град разорить, али какой другой городок, и люд православный от плена освободить и на Гетманщину всех невольников вывести.

Ромодановский отвечал уверенно, он достаточно хорошо знал натуру кошевого атамана – истового защитника православной веры. Да и нестяжателя – от своей доли в добыче Иван Сирко всегда отказывался, и поведения доброго – не пил горилки совершенно, что было редкостью среди запорожского казачества.

– То благое дело, Бог ему в помощь. Но ты присматривай, не лежит у меня к нему душа. Два раза мне присягать отказывался, и в мятежах против царства нашего отмечен был, и хулил бояр наших всячески.

– Не спущу глаз, государь! Людишки мои в окружении кошевого имеются, донесения шлют.

Царь откинулся на высокую спинку кресла, поморщился – в последнее время его одолевали сильные боли в опухших ногах. Вид у великого государя, повелителя огромного Московского царства, был нездоровый – мешки под глазами, опухлости на чуточку зеленоватом лице, подрагивающие пальцы, лежащие на широком подлокотнике. Плохой был вид у царя – крайне болезненный!

Три недели назад он подписал указ о назначении наследником престола своего старшего сына Фёдора, которому исполнилось четырнадцать лет. Вообще-то покойная супруга Мария Ильинична подарила ему пять сыновей, но в живых осталось двое – Ивану вообще девять лет, мал совсем. И оба сына болезненны, у них так же, как у него, опухают ноги, а младший к тому же немного скорбен на голову.

Алексей Михайлович поджал губы, сердце кольнуло – большие надежды он возлагал на сына Алексея, но пять лет назад, в возрасте 16 лет, царевич неожиданно скончался. Поползли слухи, что сына якобы отравили – но они оказались ложными, когда дьяки Приказа тайных дел провели самое тщательное дознание.

Зато у вора Стеньки Разина вскоре появился самозванец, объявивший себя «воскресшим» Алексеем – сам атаман в своих «прелестных письмах» писал, что «идёт защищать царя от злых бояр-отравителей и душегубов». Однако поначалу встретил «лже-Алексея» неприветливо: таскал за бороду и бил по лицу. Сами казаки назвали самозванца «Нечаем» – вроде как «нечаянный», неожиданный для них подарок.

Однако, победив восставших, схватили «лже-Алексея», пытали страшно. Алексей Михайлович поджал гневно губы, всё дело он приказал хранить в строгой тайне.

Затем появился новый «лже-Алексей», которым оказался сын боярский Ивашка Клеопин, «умом повредившийся». Пытали его также страшно, допытываясь до истины, и обоих воров без всякой жалости казнили на плахе, четвертовав прилюдно.

Но в прошлом году объявился новый самозванец, на этот раз объявивший себя царевичем «Симеоном». И с этим самозванцем был казак Ивашка Миусский, что клялся на кресте и сабле, что сей самозванец есть «истинный царевич», коему надлежит служить.

И самое плохое: кошевой атаман войска Запорожского Ивашка Сирко всячески приветил «воров», оказывая им знаки почтительного внимания. И немудрено такое лукавство – Сирко домогался сам до гетманской булавы, только сам Алексей Михайлович поддержал авторитетом Москвы кандидатуру Самойловича.

Ивашку Сирко тогда схватили, выманив из Сечи обманом, и отправили в Тобольск, но почти сразу простили, отправив обратно. Атаман присягнул царю Алексею Михайловичу, и держать его в ссылке стало опасно – запорожцы могли в любой момент учинить мятеж с совершенно непредсказуемыми последствиями.

Но кошевой атаман затаил лютую обиду, как на гетмана Самойловича, так и на Москву – и теперь дождался удобного момента, чтобы «насолить» за своё унижение.

Медлить было нельзя!

В Сечь были немедленно отправлены дворяне Чадуев и Щёголев с царской грамотой, в которой кошевой атаман извещался, что настоящий царевич Симеон скончался в четырёхлетнем возрасте почти в одно время с настоящим царевичем Алексеем. Посланников сопровождал небольшой стрелецкий отряд – ехать на Сечь без такого сопровождения было бы безумием, нападать на воинский отряд открыто бы не стали.

Запорожские казаки царских посланников встретили в Сечи, в этом разбойничьем гнезде, крайне неприветливо; в один момент даже показалось, что их могут убить.

Однако гетман Иван Самойлович постарался: арестовал запорожских посланцев у себя в Батурине, взяв их в заложники. Так что страсти поневоле утихли – никто не хотел доводить дело до кровопролития. Да и воевать с казацкой Сечью было не с руки: кое-как подавили восстание Стеньки Разина, причём тысячи мятежников рассеялись по всей стране, спрятались по укромным местам и только ждут удобного момента, чтобы устроить в державе новую смуту.

Пришлось посылать новую грозную грамоту, но в то же время обещать, что построенные на Десне «чайки» с хлебным и денежным жалованьем, сукном, порохом и пушками немедленно отправят в Сечь, как только будет выдан самозванец и казак Миуска.

Сирко покорился: «лже-Симеона» отправили в Москву, прикованным в телеге, как и вора Стеньку Разина, и отписали, что «зловредный» казак Миуска бежал «незнамо куда». Пришлось сделать вид, что «отписке» поверили, и довольствоваться одним вором. Тот оказался католиком из города Лохвицы Сенькой Воробьёвым, отец которого был подданным польского коронного гетмана Дмитрия Вишневецкого, а на самозванство его подбил тот самый «удачно сбежавший» казак Миуска. «Вора» прилюдно четвертовали, но недоверие к Сирко только возросло.

Царь посмотрел на князя Григория Григорьевича Ромодановского, что командовал всеми русскими ратниками на Гетманщине и осуществлял надзор за всеми малороссийскими делами. Ему он верил: именно князь разбил под Острогожском отряды повстанцев, которые возглавлял младший брат Стеньки Разина Фрол. И опыт в делах воинских у него изрядный: сражался с поляками и татарами в прошлую войну изрядно и с успехом, отчего Алексей Михайлович держал его на особом счету.

– Поляки требуют, государь, чтобы мы Киев с городками им вернули, чтобы граница по Днепру была, как прежде.

– Не отдавай! Сули им что хочешь, проволочки всяческие чини, княже! В Москву пусть отписывают, в Посольский приказ, а ты не знаешь ничего и не ведаешь! Ссылайся, что указов не получаешь от моего имени, а мы тут их изводить будем.

Алексей Михайлович усмехнулся: согласно Андрусовскому перемирию, Украина была разделена на две части – по двум берегам Днепра. В каждой гетманщина со своим гетманом. Их признавали Речь Посполитая и Московское царство соответственно. Было ещё войско Запорожское Низовое по обе стороны Днепра – сейчас эта вольница перешла полностью на сторону Москвы. Но что будет дальше – одному Богу известно, ибо мнение разбойных казаков переменчиво.

А сам Киев должны были передать полякам через два года после подписания перемирия. Но прошло уже восемь лет, как там оставались русские войска. В Москве ссылались на угрозу со стороны Турции, и при каждом случае злорадствовали над поляками, что потерпели от неё обидные поражения и заключили позорный мир.

Но вечно заниматься отговорками и увёртками уже было нельзя: поляки каждый раз настойчиво требовали вернуть Киев по условиям подписанного русскими перемирия.

– Киев ляхам возвращать нельзя, княже. Нужно найти такие слова али доводы, чтобы он навечно за нами остался.

– Буду думать, государь.

– Вот и думай, князь! А как надумаешь, и мысли твои пользу принесут царству немалую – оставив Киев на веки вечные, – то и награда от меня последует достойная.

Алексей Михайлович остановился – в груди кольнуло. В глазах заплясали искорки – царь был тучен, порой невоздержан в жирной и мясной пище, но не страдал зубами, как его старший сын Фёдор, у которого они шатались в дёснах. И тут вспомнил о заветной мечте всех князей Ромодановских, о которых повествовали в своих челобитных. И негромко произнёс:

– Если задумка твоя свершится, то будешь впредь называться, как и род твой, князьями Ромодановскими-Стародубскими! А если Киев с городками днепровскими навечно останется за царством нашим, то Стародубский град возьмёшь себе в вотчину!