А в 1994 году я написал натюрморт, который мне очень нравился самому, и я не хотел его продавать. Тогда Виктор (так звали моего друга) предложил мне «сделку» – я отдаю ему натюрморт, а он приглашает нас с Ольгой в Париж на целый месяц! Да ещё на полное обеспечение! Мы, конечно, согласились. Но за две недели до нашей «сделки» у меня крадут мою машину – «четвёрку Ладу». Я заявил в Гаи, мне там как-то радостно сказали, что они непременно её найдут, а мой умудрённый в делах сын сказал: Если ты сейчас принесёшь гаишникам 300 долларов, твоя машина будет утром у подъезда. Я ему как-то не очень поверил и забыл об этом, полностью доверясь судьбе и профессионализму наших гаишников. Через месяц – за день до отлёта – я решил сходить на почту и оплатить счета. Было уже темно, но зима была очень снежная, и вся наша улица светилась отражениями от сугробов. И в ста метрах от входа на почту мимо меня проезжает красная четвёрка, точно такая же, как моя! Я вздрагиваю, и тут же понимаю, что ошибся: багажник на моей машине был самодельный, один конец багажника торчал КРЮКОМ! Торчал крюком! ТОРЧАЛ КРЮКОМ! И на этих «мыслесловах» я поворачиваю голову направо и вижу большую площадку машин, полностью заваленных снегом, а из одной торчит чёрный металлический КРЮК!!! Я, не веря своим глазам, по сугробам пробираюсь к этой машине, смахиваю с капота снег – Красная! Протираю номера – МОЯ!!! Это была стоянка машин чешского дипломатического дома в двух кварталах от нашего! Я забегаю на почту и прошу позвонить по телефону. Звоню Ольге и она через пять минут приносит мне запасной ключ. А я всё это время смотрю в окно и не спускаю глаз со своей машины, как будто её кто-то сейчас непременно угонит. Бак оказался полным, машина прекрасно завелась, и я поехал ставить её на стоянку Малого Театра, которая была рядом с Белорусским вокзалом. А в двух кварталах от вокзала – «моя» милиция, и я побежал туда. «Я нашёл свою машину! – закричал я – Можете снимать её с поиска!» Один из офицеров в ответ возмущённо, даже чуть не яростно, закричал: «Как нашёл?! Где нашёл?!» А из другой комнаты какой-то молодой мент громко сказал: «Иван Петрович! Да мы же эту машину в поиск не ставили!»
Вот тебе и «гаишники»! Так что мой сын оказался прав.
А в Париже я, кажется, весь этот месяц был единственным художником, который работал на «пленэре»! И я смеялся до слёз, когда в саду Тюильери меня издалека видели японские туристы, и, как стада, бежали ко мне с восторженными криками, чтобы сфотографироваться со мной, как с «настоящим французским художником»!
Моё занятие живописью, со временем ставшее профессиональным, оказалось для меня наиболее важным чудом во всех отношениях: и в материальном, и в трансцендентном, и ещё ближе подвинуло меня к моей основной цели – обретению полной внутренней свободы. Плюс пенсионный возраст и какая-никакая пенсия – живи и наслаждайся! И тут происходит новое чудо, совершенно для меня неожиданное – страстное увлечение поэзией, хотя оба чуда были подготовлены по какой-то неведомой причине явно благосклонной ко мне Дамой – красивой и доброй, по имени СУДЬБА!
Брать уроки рисования и живописи я стал в 13 лет у талантливой (по воспоминаниям) советской художницы, оставшейся в Алма-Ате после эвакуации из Москвы в 1942 году. Ни имени, ни фамилии её я не запомнил. У нас была группа из пяти-шести детей, и мы осень и зиму разбирали и писали темперой натюрморты, а весной стали ходить на природу и писать маслом пейзажи. И однажды Елена Петровна, (или Ольга Ивановна) сказала нам, что на следующем занятии мы, наконец-то, «возьмёмся за человека – лицо и фигуру». Но когда в следующую субботу мы пришли к ней в мастерскую, на двери была записка с извинением, что она вынуждена уехать назад в Москву. Так я остался «без человека», и всю свою жизнь пишу только натюрморты и пейзажи!
Что же касается стихов, то я на них стал обращать внимание только из-за моего восторга перед Лермонтовскими персонажами. И когда в десятом классе я страстно влюбился в Лиду Шишкину, мою одноклассницу, я написал свои первые стихи, посвящённые ей, с явным (насколько мне помнится) влиянием Лермонтова! Но – после десятого класса Лида Шишкина уехала из Алма-Аты, и моя ещё эмбриональная Муза, вероятно, последовала за ней. И только через десять лет, оказавшись в уникальной компании по-настоящему уникальных людей – поэтов, литераторов и художников, я почувствовал у себя под ложечкой странный и неведомый до той поры трепет! И написал несколько неуверенных, но уже «культурных» стихов. Но крепнущая дружба с гениальными Иосифом Бродским, Евгением Рейном, Владимиром Уфляндом, Михаилом Ерёмином и Олегом Григорьевым почти полностью исключила из моей жизни саму идею стихосложения, потому что представить себя в этом блистательном ряду мне было невозможно. И лишь когда…
… И лишь когда мои друзья-поэты
по очереди стали отбывать
в свои стихи, поэмы и куплеты,
ко мне ночами стала прилетать
О! Наконец-то! Муза! Но не птичкой!
Не ангелом, не девочкой с косичкой,
а жадной Гурией – на вид вполне приличной –
с косой у пояса: Погибель!
Бездна!
Блядь!
Но и тут не обошлось без чудес (для меня!): как у всех поэтов, в моих стихах как-то само собой соединились мои главные идеи и темы, которыми я жил последние двадцать лет: Живопись, Смерть, Свобода и полное Неприятие лжи, беззакония и насилия. Вот
несколько примеров:
Я проморгал свою жизнь,
потому что ни разу не поднял
то, что под ноги мне
подсовывал старый суфий
(он же – Господь, как потом я понял)
каждый раз, когда я проходил
по узкому мостику через пропасть
и боролся со страхом,
стараясь пройти по нему, не горбясь.
Но, предчувствуя близость Бога
и обливаясь блаженно слезами,
я себе говорил: не пройти ли мне этот мостик
с зажмуренными от счастья глазами?
И всегда проходил, как слепец,
за спиной оставляя дарованное мне Чудо,
слыша только смущённой душой
насмешливый шелест
откуда-то сверху – ОТТУДА!
Тост
Я ствол сосны седой и красный
прозрачной масляною краской
переношу на чистый холст
(он плотен и совсем не толст).
А вечером под звуки Листа
первейшему из сезанистов
провозглашаю Славный Тост:
За живопись и жизнь Сезанна!
За чудо видеть осязаемо
вибрации тончайших волн
(чего любой другой лишён)!
За синь валёрных переходов,
за музыку цветных аккордов,
которыми владел лишь ОН!
_______
ЛЮБОВЬ К ФРАНЦУЗСКОЙ ЖИВОПИСИ
Осенний парк – оранжевый и синий
(его под утро написал Сислей) –
и перламутром серебрится иней
в лучах пустых аллей.
Раздался мягкий цокот конной пары –
Сиреневые тени на песке
напомнили лиловый свет Луары
и замков отражения в реке.
На берегу «французская корова»
жуёт свой сочный завтрак на траве…
Ах, если б можно было! – Мы бы им Перова,
они бы нам – Сезанна и Монэ!
_______
ПАЛИТРА ОСЕНИ
Палитра осени скромна:
Мышиная, сорочья, лисья…
Когда ты смотришь утром на
кристаллы инея на листьях,
голландской живописи нить
сверкает в переливах тона,
и сразу хочется купить
кистей, холста, или картона,
белил слегка на облака,
две охры, кобальт, кадмий красный,
и ты остался на века
этюдом осени прекрасной.
_______
Так вот ты где, осенний мой пейзаж!
За книжным шкафом – грязный и потёртый:
сарай, тропинка, дерево, гараж…
В пыли и хламе ставший натюрмортом.
Холст провалялся там пятнадцать лет!
А шкаф как дом – с химерами и львами,
да книг с полтонны – сдвинуть силы нет, –
он вылез сам из-под него углами!
Сарай прогнил, дорожка заросла,
а дуб зазеленел, как будто летом.
Гараж открыт, и голова осла
торчит в углу моим автопортретом.
_______
ЛЕНЬ ТВОРЦА
Благословенна лень творца!
Когда потворствует он лени,
то, словно пленник из дворца,
на волю вылетает Гений.
А у художника в уме,
ещё расслабленном и сонном,
в полупрозрачной полутьме
неясных лиц и слов колонны
теснятся важно в ряд один,
и он с восторгом вырывает
из этих призрачных картин
всё то, что после вырастает
в «Онегина», Давида, шпиль
Адмиралтейства, Мону Лизу…
Ну, вот и всё. И снова штиль.
И снова сон, тоска, капризы…
И Гений улетает прочь…
Дворца приспущенные флаги…
Так дремлет мраморная Ночь
на Флорентийском саркофаге.
_______
Молодая луна, новолуние,
Можешь ей не показывать грошика.
Поздно, рано ли станешь мумией,
и душа отлетит воробышком.
Как боялся я этого времени,
а теперь не страшусь и тризны.
Жизнь становится скучным бременем,
а цветные сны слаще жизни.
Двадцать лет назад – будто позавчера.
Двадцать лет вперёд – уже вечность,
и мои подлунные вечера
удаляются в бесконечность.
_______
ВСТРЕЧА
Гуляя по полю и лесу,
посвистывая негромко,
я жду вас всегда с интересом
загадочная Незнакомка!
Давно уж идём мы друг к другу
сквозь клубы тумана и дыма, –
как часто с улыбкой, подруга,
проскальзывала ты мимо!
Ты точно шептала: успеем
ещё мы соединиться…
Я спорить с вами не смею –
я жду вас всегда с любопытством!
Но где будет встреча? В полёте?
Во сне? В инвалидной коляске?
Я знаю, ты скажешь: Пойдёмте,
я возвращаю вам сказку!
И будет мне сладкой росою
налитый по самую кромку
напиток, что даст мне с косою
расщедрившаяся Незнакомка!
_______
ТРИ СЛОВА
Шалфей, брусника, липа, мята –
как в ботаническом саду.
Трава порезана, помята
Ещё в каком-то там году.
И всё стоит на дряхлой полке,
вот-вот готовое упасть.
А в мыслях, будто три иголки,
три слова: Глупость. Старость. Страсть.
_______
АЛАПАЕВСК
Посчитай, сколько раз ты увидел во сне
Иванова, Петрову, в каких обстоятельствах,
было ль это зимой, или ближе к весне?
Называли ль они тебя Ваше Сиятельство?
А бывало ль, что снились большие столы,
генералы, министры… как там их по отчеству…?
Адъютанты, парады, кареты, балы?
Называли ль тебя они Ваше Высочество?
Ну, а если сквозь сон паровозным гудком
прокричат: Кто ж теперь до тебя докопается?!
Если ты закрываешь княгине платком
бледный рот – ты расстрелян!
Ты в шахте гниёшь в Алапаевске.
ФИЛОСОФИЧЕСКИЙ СОНЕТ
Лицо как зеркало. И в зеркале лицо:
двойное отражение сомнений,
ума и глупости, и вечное кольцо
таинственных и скользких превращений.
Как мало путного в потоке мутном! Но
и там отыщет золото старатель –
открой окно, глотни вина, сходи в кино –
ты сам себе и зэк, и надзиратель.
А в зеркале любимый твой двойник,
родной до боли, хоть жирком заплыло
лицо. Издалека – прекрасный лик,
а приглядишься – и увидишь рыло.
И вправду, рожи есть – страшнее всякой сказки –
как странно, что они не носят маски!
2008г.
________
Я вспоминаю зимний Летний Сад,
где женский мрамор в доски заколочен.
Где всё бело, и лишь ограды ряд
и строг, и чёрен. Траурен и точен.
НА РЕЧКЕ ФОНТАНКЕ
Половина буханки,
селёдка, полбанки,
чеснок и солёный гриб.
На речке Фонтанке
люди-мутанты
удят мутантов-рыб.
_______
МЕТАМОРФОЗЫ
Тайга оказалась лесом.
Лес – парком. Парк – садом.
Судьба закрутилась бесом,
каркает! Повернулась задом.
А раньше-то как ласкала!
То виски поила, то квасом.
Как пела! Совсем как в La-Scala!
И тенорком, и басом.
А теперь – об одном молиться:
как бы сад не стал огородом,
а огород чтоб не превратился
в клумбу с крестом и гробом…
Да и то – эка невидаль! Каждый
Прорастёт сорняком, или маком.
Не загнить бы Душой! А то жабой
в новой жизни станешь,
иль раком.
_______
Бессмертия души, увы, не миновать –
перерождения и вечны, и зловещи…
Пленённому уму не суждено понять:
СВОБОДНЫ В ЭТОМ МИРЕ ТОЛЬКО ВЕЩИ.
А ВЕЩИ всё равно, что станет с ней:
висеть в шкафу, или стоять на полке, –
скамья, бутыль… Сожги её, разбей, –
СВОБОДЕН ДЫМ, СВОБОДНЫ И ОСКОЛКИ.
_______
Как долго стихает уличный гам!
Как мрачно чернеет вечер весь!
Я глух почти ко всему, что не там,
и слепну, глядя на то, что здесь.
Душа уже рвётся в Бездну лететь,
а прежняя память являет мне
пейзаж, на который нельзя глядеть
без слёз и восторга, как в сладком сне:
река, монастырь, корабликов плеск,
базар у причала – там гвалт и звон.
Глаза слепят колокольни блеск
И золото солнца у белых колонн…
И гулко гудит мелодичней всех
за рекой колокололитейный цех.
_______
В этой жизни всё непросто, всё так просто,
как у Пруста – то всё весело, то грустно.
Сколько в этих днях, ночах и утрах
изумрудов, бриллиантов, перламутров!
В этой жизни то ли Муза, то ли Лира
охраняет нас от злобной грязи мира,
возвращая нам Высокую Брезгливость
ко всему, что вечно звали низость.
И, возможно, в этой жизни станет модным
быть голодным, одиноким и свободным,