Он говорил всё быстрее, увлекаясь, и не замечал, что Павел сидел каменным, не отвечал, только глядел в огонь.

— Я ей, значит, говорю: «Ганка, ты ж вдова, ещё год бы посидеть в чёрном, а?» А она мне в ответ: «Год? Да чтоб мне век без мужика томиться? Нет уж, Войцех!» Вот так мне и сказала, представляешь?

Он расхохотался, хлопнул Павла по плечу.

— Эх, Павел, братец… Жизнь коротка. Грехи грехами, а баба, лекарство от всех напастей. Ты б сам сходил, я б дорогу показал. Ох, там такое тело, белое, тёплое, гибкое…

Но Павел уже не слышал. Губы его шевелились без слов. В глазах блеснула стеклянная муть. Пальцы вцепились в подлокотник, будто в чужое горло.

Войцех всё говорил и говорил, разливаясь в похабных подробностях, не замечая, что друг его больше не человек, а зверь, готовый прорваться наружу.

Прошёл месяц с тех пор, как они вырвались из осквернённой часовни. Месяц, как Павел ходил с перевязанным плечом, как крестился перед сном, как боялся тени. Он не говорил, но внутри него что-то изменилось. Рана не заживала. Кожа вокруг неё почернела. А по ночам он вздрагивал, как от укуса.

Он не знал, что когти волколака не просто ранили, они заражали. Как чума. Как проклятие.

Полночь. Луна, как белый глаз, смотрела в окна. Павел вдруг вскочил, как ужаленный. Глаза его стали стеклянными, дурными. Рот открылся, но из него вырвался не крик, а рык. Глухой, животный.

— Павел? — вскочил Войцех, хватая кинжал.

Но было поздно.

Оруженосец согнулся, как под топором. Раздался влажный хруст костей. Пальцы вытянулись в когти. Лицо вытянулось, покрылось жёсткой шерстью. Из глотки вырвался вой, не человеческий, не волчий, а что-то между, что заставило Войцеха обмочиться от ужаса.

— Господи Иисусе! — закричал он, тыча кинжалом. — Не подходи! Слышишь! Не подходи…

Зверь, Павел-волколак, ударил лапой. Кинжал полетел в угол. Череп Войцеха лопнул, как гнилой орех. Кровь брызнула на стену, на пол, на тлеющие угли.

Зверь вздохнул, как бы с наслаждением. Потом двинулся вверх по лестнице.

По пути он встретил верную служанку Агнешки, Малгожату, молодую девушку из деревни, что приносила вино и сухие полотенца. Она стояла с кувшином в руках, и когда увидела чудовище, упала на колени.

— Пани… — только и прошептала она.

Зверь не стал мучить. Он схватил её за горло и разорвал, как тряпку. Кувшин разбился. Вино смешалось с кровью.

А наверху, в купели, по-прежнему велись разговоры. Точнее, говорила девица, а рыцарь в основном коротко хмыкал, погруженный в собственные мысли.

Агнешка лениво провела рукой по воде, зачерпнула пригоршню и брызнула любовнику в грудь.

— Скажи честно, Мешко, — протянула она с лукавой улыбкой, — у тебя бывало такое, что женщина тебе смеётся прямо в лицо?

— Хм. — Не припомню.

— Ну вот. А я смеюсь. И знаешь почему?

Она повернулась к нему боком, положив локоть на край купели.

— Потому что я вспоминаю, как мой благоверный, да чтоб его черти за ногу тянули, пытался в брачную ночь «доказать», что он мужчина. Ах, Господи!

Она прыснула смехом, задорно, как девчонка.

— Ты бы видел это зрелище.

— Угу. —

— Сначала час ходил кругами, молился, крестился, словно я не жена ему, а гроб с покойником. Потом разделся, и, Мешко, клянусь, я едва не рассмеялась вслух. На него глянешь, вроде мужик. Пузо как кадушка, щеки красные… А внизу, тишина. Поле необжитое.

Девушка захихикала.

— Я думала, может, стыдно ему? Но нет. Просто ни богу свечка, ни чёрту кочерга.

Баронесса наклонилась ближе, зашептала в ухо:

— Лёг он на меня, потужился, повздыхал… А потом слез, как медведь с дерева. И всё. Конец.

Мешко только тяжело выдохнул.

— Думаешь, он отчаивался? Ничего подобного! На следующий день снова полез, как кобель на суку. Думал: «Ну, может, сегодня судьба улыбнётся». Ага, щас! Полез, сопит, пыхтит, как кузнечный мех, щеки полыхают, а глаза стеклянные. Я уже лежу, гляжу в потолок, считаю трещины в балках. И опять, слез. Ноль!

Она хлопнула ладонью по воде так, что брызги разлетелись.

— Хм. —

— С тех пор, как на меня этот боров взбирается, я уже заранее знаю, всё равно слезет. Бестолковый, жирный и бессильный. Я жду-жду, а в голове только одно: «Когда же он, чёрт побери, наконец перестанет ёрзать, вдавливать меня в перину?»

Агнешка де Лисовна рассмеялась снова, и смех её был сладок, как вино. Но слова жалили.

— В конце концов, знаешь, что я сделала? Подсунула ему кувшин вина и сказала: «Пей, милый, может, хоть с хмельком тебе легче станет». Так он уснул прямо на мне, как мешок зерна. Храпел в ухо, а слюни текли на плечо. Вот и вся страсть!

Мешко нахмурился, но промолчал.

— А теперь глянь на нас.

Баронесса развернулась к нему, положив руки на его плечи, прижимаясь полной грудью.

— Вода горячая, свечи горят, я смеюсь, ты молчишь, но в груди у тебя буря. Я чувствую.

Она ткнула ему пальцем в сердце.

— Ты настоящий. А мой старый, пустая кадушка. Стучишь по ней, и только гул.

Она облизнула губы, прижалась ближе.

— Иногда думаю: зачем мне такая жизнь? Муж вроде жив, а как бы и нет. Я ведь женщина, я хочу жить, хочу чувствовать. Мне нужно, чтоб обнимали, чтоб душили страстью, чтоб сердце колотилось, как у воробья в руках. А не вот это…

Девушка передразнила глухим голосом:

— «Агнешка, помолись перед сном. Агнешка, не гляди на мужчин. Агнешка, не смей смехом громким бесов призывать».

Она фыркнула, хохотнула тихо, вкрадчиво.

— Боже, какой же он был смешной в ту ночь. Я клянусь, если бы кто-нибудь подсматривал, он бы со смеху подох. Мужик, герой, землевладелец, судиться ездит в Краков, а в постели… как мальчишка, у которого игрушка не работает.

— Угу. —

— А знаешь, Мешко, я не виновата, что смеюсь. Я бы и рада уважать его, но за что? За пузо? За храп? За то, что даже собака во дворе выносливее? Ха! Ты хоть представь: раз, два, и всё. А потом лежит, сопит, будто с поля камни таскал. Господи, у меня больше удовольствия от того, как девки на ярмарке яблоками торгуют.

Мешко тяжело вздохнул.

— Вот и подумай, — прищурилась она, улыбаясь, — разве можно такую жизнь терпеть? Я ж не икона, чтоб пылью покрываться на полке. Я женщина. У меня кровь течёт, как у всех. Я хочу любить, хочу смеяться, хочу, чтоб моё тело не лежало впустую, как чурбан. Ты понимаешь?

— Понимаю. —

— Вот и славно. — поцеловала она его в шею. — А теперь скажи честно, когда я так рассказываю, тебе смешно или жалко его?

— Ну…

— И то, и другое, да? — подытожила она сама, качнув головой. — А мне вот нисколько не жалко. Пусть спивается, пусть за своими бумагами гниёт. Мне плевать. Я здесь. С тобой. И это моя жизнь.

Она откинулась назад, на его грудь, и закрыла глаза, как будто сама себе вынесла приговор. Но Агнешка вдруг вздрогнула.

— Что это? — прошептала она.

— Это ветер.

Но он услышал. Шаги. Тяжёлые. Не человеческие. И вой, знакомый, как кошмар.

Он выскочил из воды, как ужаленный. Схватил меч, что всегда лежал рядом, даже в любви он не расставался с ним. Сталь блеснула в свете свечей.

Дверь взорвалась от удара. Зверь ворвался. Глаза жёлтые. Клыки в пене. Но Мешко узнал его. Это был Павел. Его оруженосец. Его грешник. Его тень.

— Нет… — прошептал он.

Агнешка закричала. Зверь бросился вперёд.

Мешко парировал, голый, мокрый, как новорождённый. Удар. Уклон. Рубящий удар по бедру. Зверь взвыл, но не отступил. Он был быстрее, чем тот в часовне. Злее.

Они сражались среди мебели, опрокидывая столы, роняя свечи. Одна упала на льняные шторы. Пламя вспыхнуло мгновенно.

Огонь побежал по стенам, по коврам.

— Беги! — крикнул Мешко, отбиваясь от зверя.

Но тот бросился на него снизу, как змея. Мешко упал, меч выскользнул. Зверь вцепился в горло.

И тогда, с последним усилием, Мешко дотянулся до кинжала, что упал вместе с его одеждой на пол и вогнал его в глаз чудовища. Зверь взвыл, отпрянул.

Мешко вскочил, схватил меч, занёс его над головой.

Он рубанул. Сталь вошла в шею. Голова отлетела, ударилась о стену. Тело рухнуло. И тут же началось обратное превращение. Шерсть исчезла, кости захрустели, и на полу лежал мёртвый Павел, голый, изуродованный, с выражением ужаса на отрубленной голове.

Огонь охватил всё.

Мешко схватил Агнешку, обернул её толстым льняным покрывалом, схватил сапоги и кафтан, и выпрыгнул с ней в дверь, прямо на лестницу.

Они выбежали на улицу, дрожащие, мокрые, в одном покрывале.

У порога лежало тело Войцеха, разорванное. Мешко переступил через него, не оглядываясь.

Вокруг уже собралась толпа, люди с факелами, женщины с вёдрами. Крики: «Пожар!» «Господь карает!»

Мешко и баронесса смешались с толпой, как тени. Никто не узнал их. Никто не спросил. Огонь съедал всё, тела, следы, грех.

Он улыбнулся про себя. Огонь, лучший чистильщик.

Через четыре дня к Мешко прибыл гонец от Конрада. Поручение: отправиться в Краков, к королю Владиславу Локетку, с донесением о границах с пруссами. Долг звал. Война не ждала. Но Мешко уже не чувствовал себя воином. Он чувствовал себя призраком.

Через пять дней Агнешка слегла. Выбежав в ту ночь мокрой на холод, она схватила морозную лихорадку. Через три дня её тело покрылось багровыми пятнами, дыхание стало клокочущим. Она умерла в бреду, шепча имя Мешко, как молитву.

Агнешку де Лисовну похоронили в могиле у церкви. Никто, как казалось рыцарю, не знал, что она была любовницей рыцаря. Все думали, просто жена старого барона, умершая от болезни.

Мешко не пришёл на похороны. Он стоял на городской стене и смотрел, как маленький погребальный кортеж ползёт к кладбищу. Ветер донёс до него запах ладана и влажной земли. Он не почувствовал ничего. Пустота, что поселилась в нём в той часовне, лишь разрослась, поглотив и скорбь. Агнешка была последней нитью, что связывала его с миром плоти, с миром простых желаний. Теперь и эта нить сгорела.

И тогда впервые за месяц он попытался помолиться. Он зашёл в собор Святого Зигмунта, огромный, гулкий, пахнущий воском и вечностью. Преклонил колени перед распятием. Попытался сложить слова в молитву, но они рассыпались, как труха.

— Господи… Если Ты есть… Скажи мне, кто из нас был зверем? Я, что убил? Павел, что стал зверем по моей вине? Или Ты, что заставил меня убивать?

Никто не ответил. Лишь лики святых с фресок смотрели на него с холодным, отстранённым равнодушием. Их глаза были пусты, как небо над Мазовией. Только ветер, как тогда, в лесу, прошептал что-то на языке, которого он не знал.

Мешко вернулся на пепелище. Дважды встречался с волколаком. Дважды остался жив. Но в памяти всплыли губы Агнешки. Тёплые, мягкие, живые. Теперь их больше не будет. Никогда.

За спиной, движение. Резко обернулся. Не успел. Лицо неприметное, бородатое. Металл блеснул, ударил. Один. Второй. Третий раз.

Мешко согнулся, сжал живот, чувствуя, как жизнь вытекает наружу вместе с теплом.

— Привет тебе от барона, — шепнул убийца. — Сказал передать: никто не ржёт над ним. И рога ему не ставит так, чтоб весь Краков ухохатывался.

Пинок. Мешко рухнул лицом в пепел. Горький, едкий пепел сразу полез в рот, в нос, в лёгкие. Захлебнулся. Перед смертью вспомнил слова старухи:

«Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём».

Говорят, сдох рыцарь Мешко. Дважды, мол, из лап волколачьих ускользнул, а зарезал его не зверь лесной, не демон из преисподней, а какой-то баронский прихвостень. С рожей, будто из корыта только что вытащенной. Так всегда и бывает, от когтей чудищ уйдёшь, а от острого ножа, хрен.

Агнешка? Ах да, Агнешка… Любовница рыцарская, баронова жена. Померла как все помирают, грязно, с соплями, с пятнами по коже, с клокочущим дыханием. Умерла, шепча его имя, будто молитву. А Бог, если и слушал, то, поди, давился от смеха.

Барон, говорят, тоже горевал… только не о жене. О рогах своих горевал, о насмешках краковских. Вот и послал пса своего, чтоб честь поправить. А честь, братцы, штука скользкая. Жены дохнут, рыцари дохнут, города горят, а честь стоит себе, как срамной столб на площади.

А ведь старуха верно сказала: «Да обратится твоя вера в пепел во рту твоём». Сказала, и сбылось. Упал Мешко мордой в пепелище, задыхаясь от пепла, и всё, конец сказке.

И выходит, что чудища, с которыми он сражался, вовсе не в лесу жили. Настоящие чудища сидели дома. В чертогах баронских, в мехах да парчах, с ножами под плащами.

Вот и вся история. Никакой морали. Никакого утешения. Только смех, только пепел, только пустота…