Сан-Паулу умирал не так, как Вашингтон. Он не исчез в мгновенной вспышке атомного распада, не превратился в стеклянное поле за наносекунду. Нет, этот гигантский, пульсирующий мегаполис, «локомотив Бразилии», гнил заживо. Это была медленная, мучительная агония, растянувшаяся на месяцы, полная запаха разлагающегося мусора, гари и человеческого отчаяния.

Тропическая зима в этом году оказалась аномально холодной. «Ядерное эхо» с севера докатилось и до Южного полушария, закрыв солнце серой пеленой пепла. Но влажность никуда не делась. Она висела в воздухе липким туманом, превращая город в гигантский инкубатор для болезней.

Электричества не было уже три месяца. Сначала отключения были веерными, потом генераторы на ГЭС Итайпу встали окончательно. То ли из-за отсутствия запчастей и инженеров, то ли из-за саботажа. Вместе со светом ушла вода. Насосные станции замолчали, и двадцать миллионов человек оказались заперты в каменном мешке без канализации.

Улицы, некогда забитые яркими карнавалами и вечными пробками, теперь напоминали декорации к фильму ужасов. Правительство Федеративной Республики исчезло в первые же недели. Президент, как поговаривали, сбежал в бункер в Амазонии, бросив армию на произвол судьбы. А армия, лишенная командования и зарплат, быстро распалась на вооруженные группировки, которые мало чем отличались от наркокартелей.

Настоящая власть теперь принадлежала PCC, Primeiro Comando da Capital. Тюремная группировка, годами контролировавшая фавелы, вышла из тени. Они были единственными, у кого имелась структура, жестокая дисциплина и оружие. Фавелы, эти кирпичные наросты на теле города, потекли вниз, захватывая богатые районы Жардинс и Морумби.

Днём город казался вымершим. Редкие прохожие передвигались перебежками, прижимаясь к стенам. На перекрестках лежали остовы сожженных автобусов и баррикады из мешков с мусором. Магазины были разграблены ещё в первый месяц. Витрины элитных бутиков на Оскар Фрейре зияли черными дырами, а по битому стеклу, смешанному с грязью, ветер гонял обрывки одежды от Gucci.

Но самое страшное начиналось с приходом темноты. Ночь принадлежала охотникам. В полной темноте, нарушаемой лишь светом костров в бочках и редкими лучами тактических фонарей, начиналась охота. Банды на мотоциклах прочесывали кварталы в поисках еды, бензина и женщин. Звуки выстрелов стали таким же фоном, как раньше шум прибоя.

Голод был повсюду. Деньги, реалы, доллары, евро, потеряли смысл. Новой валютой стали антибиотики, патроны калибра 5.56, консервы и чистая вода. За банку тушенки убивали. За блистер амоксициллина можно было купить человека. Богачи, запершиеся в своих высотках с вертолетными площадками, первое время держались. Но когда топливо для генераторов закончилось, а частная охрана поняла, что хозяева больше не хозяева, начался передел. Охранники убивали нанимателей, занимали пентхаусы и устанавливали свои правила.

Тереза видела, как этот мир рушится, из окна виллы в районе Морумби. Она видела, как толпа беженцев, грязная, озверевшая масса, штурмовала ворота соседнего особняка. Она видела, как тело хозяина того дома, бразильского кофейного магната, выбросили с балкона третьего этажа, а его жену и дочерей выволокли на улицу. Она помнила их крики, когда несколько часов несчастных насиловали.

Сейчас, спустя четыре месяца, крики прекратились. Остались только глухие удары, стоны и запах. Сладковатый, тошнотворный запах смерти, который не мог перебить даже океанский бриз.

Тереза Мэй стояла посреди комнаты, которая последние сто двадцать дней служила ей спальней и тюрьмой. Комната была роскошной. Пол из тикового дерева, кровать king-size, стены, обитые шелком. Но шелк местами потемнел от сырости, а на полированном дереве находился слой вездесущей серой пыли.

На кровати лежал открытый тактический рюкзак. Не «Louis Vuitton». Прочный, нейлоновый, цвета оливы, снятый с трупа одного из наемников.

Тереза методично укладывала вещи. Их было немного. Она научилась путешествовать налегке. Смена белья. Две пары прочных носков. Флакон с обеззараживающими таблетками для воды. Нож, хороший, с фиксированным лезвием, украденный с кухни. И пистолет. Маленький «Glock 26», который она выменяла у одного из охранников на свои бриллиантовые серьги. Серьги были бесполезны. Глок давал иллюзию контроля.

Она взяла в руки фотографию в рамке, стоявшую на тумбочке. Это была единственная личная вещь, которую она сохранила из прошлой жизни, достав ещё из тогда работающего интернета. На фото они с Алексом стояли на набережной в Ницце, улыбающиеся, загорелые, беспечные.

Тереза смотрела на фото минуту, потом вынула снимок из рамки, разорвала его на мелкие кусочки и бросила в мусорную корзину. Алекса нет. Той Терезы нет. Сентиментальность — это груз. Она застегнула рюкзак.

В Бразилии оставаться было нельзя. Особняк Варенберга, превращенный в крепость, держался на честном слове и запасах дизеля, которые подходили к концу. Местные банды, PCC, уже трижды прощупывали периметр. Последний бой был два дня назад. Они отбились благодаря крупнокалиберному пулемету на крыше, но патронов оставалось всё меньше. К тому же, старик умер.

Артур Варенберг, человек, который пережил ядерную войну, не пережил банальный тромб. Инсульт ударил его прямо за ужином. Он упал лицом в тарелку с рисом, хрипя и пуская пузыри.

Его сын, Артур-младший, изнеженный плейбой, попытался взять власть. Это продлилось ровно час. Кевин Соммерс, начальник безопасности, просто зашёл в кабинет, где Младший пытался вскрыть отцовский сейф, и вышел оттуда уже новым хозяином. Младшего вышвырнули за ворота. Без оружия, без воды, в одних шелковых брюках. В Сан-Паулу это было равносильно смертному приговору. Через час его крики затихли в джунглях ближайшего парка.

Соммерс был прагматиком. Хищником новой эры. Он понимал, что вилла — это ловушка. И он решил уходить.

Тереза подошла к зеркалу. На неё смотрела женщина с короткими, жёсткими волосами, обветренной кожей и глазами, в которых застыл вечный холод. Она была красива, но это была красота лезвия.

Кевину она не нужна как специалист. Телевидения больше не существовало. Но у Соммерса были свои слабости. Он любил трофеи. Дорогие часы, редкое оружие, породистых женщин. Тереза была трофеем. Блондинка с голубыми глазами, знаменитость. В Бразилии, где население преимущественно смуглое, она была экзотикой.

— Пора лететь, — бесшумно открылась дверь.

На пороге стоял Мигель, один из новых телохранителей Соммерса. Коренастый, с татуировкой паука.

— Я уже.

Тереза кивнула, закидывая рюкзак на плечо.

— Я готова.

Они прошли по гулким коридорам виллы. Ковры были свернуты, картины сняты. Дом выглядел как скелет.

Во дворе, на вертолетной площадке, уже раскручивал лопасти вертолёт. Это был AgustaWestland AW139. Двухдвигательный средний вертолет, «рабочая лошадка» нефтяников и VIP-персон. Вместительный, быстрый, с дальностью полёта около тысячи километров в идеальных условиях. Но сейчас, с полной загрузкой и дополнительными баками, его радиус был меньше.

Вокруг машины суетились люди. Грузили ящики. Не с одеждой, а с боеприпасами, медикаментами и сухпайками.

Тереза увидела Соммерса. Он стоял у открытой двери салона, одетый в тактические брюки и футболку, обтягивающую литые мышцы. Рядом с ним жались две девушки. Новенькие. Американки, беженки, которых Кевин подобрал где-то в городе. Кристал и Тиффани. Молодые, лет по двадцать, с испуганными глазами и силиконовыми грудями. Они смотрели на Соммерса как на бога. Для Терезы они были просто мясом. Расходным материалом.

— Шевелись, Тереза! — крикнул Соммерс, перекрикивая гул турбин. — Мы теряем световой день!

Она молча поднялась на борт. В салоне пахло керосином и кожей. Она выбрала место в самом углу, у иллюминатора, подальше от Кевина и его гарема. Пристегнула ремень.

Пилот, бородатый наемник по кличке «Летучий Голландец», показал большой палец.

— Взлетаем! Курс на юг! Следующая остановка, Куритиба!

Вертолет вздрогнул, оторвался от бетона и, заложив вираж, начал набирать высоту. Тереза прижалась лбом к стеклу.

Под ними расстилался Сан-Паулу. С высоты птичьего полета масштаб катастрофы был ещё страшнее. Город превратился в серую, безжизненную пустыню из бетона. Небоскребы стояли темными монолитами с выбитыми окнами, похожие на надгробия. Знаменитый мост Октавио Фриас де Оливейра, гордость города, был частично обрушен. Один из пилонов подорвали, и ванты свисали в мутную воду реки Пинейрус, как порванные струны.

Река сама по себе была чёрной. Она забита мусором и телами. Сверху это выглядело как медленно ползущая жижа. А в фавелах, окружающих центр, поднимались столбы дыма. Там шла война. Тереза видела вспышки, крошечные искорки внизу. Трассирующие пули.

— Смотри, босс! — крикнул один из охранников, Мигель, указывая вниз. — Военные опять штурмуют Порт Сантос!

Тереза проследила за его взглядом. Далеко на юго-востоке, там, где город спускался к океану, поднимались грибы черного, маслянистого дыма. Горели нефтехранилища.

Военные, остатки 2-й армейской дивизии, пытались удержать порт. Единственную ниточку, связывающую их с внешним миром, если этот внешний мир ещё существовал. Против них воевали объединенные силы банд. С высоты это выглядело как муравьиная возня. Вспышки взрывов, крошечные фигурки бронетехники, ползущие по шоссе Иммигрантов. Вертолёт поднялся выше, уходя в серую дымку облаков. Город начал заканчиваться.

Бесконечные трущобы сменились промзонами. Склады, заводы, всё стояло мертвым. На крышах логистических центров виднелись надписи белой краской: «SOS», «HELP», «NO FOOD». Никто не прилетит. Никто не поможет.

Потом потянулись пригороды. Дороги внизу были забиты. Шоссе Режис Биттанкур, ведущее на юг, представляло собой одну сплошную стальную змею из брошенных, заржавевших автомобилей. Тысячи машин. Грузовики, автобусы, легковушки. Они стояли бампер к бамперу. Люди жили в этих машинах, создавая целые города на колесах.

— Мы идём на Куритибу, — прозвучал голос пилота в наушниках. — Расчетное время подлета, два часа тридцать минут. Там у нас схрон на заброшенном аэродроме Бакакери. Заправимся и двинем к границе.

Кевин Соммерс снял наушники, откинулся в кресле и по-хозяйски положил руку на колено одной из своих новых пассий, Тиффани. Девушка нервно улыбнулась, положив голову ему на плечо.

Тереза отвернулась. Её тошнило от них. От Кевина, возомнившего себя королём пепла. От этих дур, которые думали, что спаслись. От самой себя, потому что она знала, она ничем не лучше. Она такая же шлюха, продавшая совесть за место в этом вертолете. Разница лишь в том, что она знает цену этой сделки, а они нет.

— Маршрут, — пробормотала она себе под нос, глядя на карту на коленях.

План был безумным, но единственно возможным. Сан-Паулу — Куритиба (400 км). Дозаправка из заранее припрятанных бочек. Рискованно. Аэродром может быть занят.

Куритиба — Порту-Алегри (ещё 550 км). Там, говорят, климат получше и власть военных крепче. Оттуда, бросок через границу в Уругвай или Аргентину. В Буэнос-Айресе, по слухам, сохранилось подобие цивилизации. Аргентина меньше пострадала от радиоактивных осадков благодаря ветрам с Антарктики. Там была еда. Там были коровы. Там была надежда.

Вертолет летел над джунглями атлантического леса. Зелень внизу казалась серой из-за слоя пепла. Природа тоже умирала. Листья опадали не по сезону. Деревья стояли голыми.

— Эй, Тереза, — заставил вздрогнуть голос Соммерса.

Она повернула голову. Кевин смотрел на неё с той самой ухмылкой, от которой ей хотелось принять душ из кислоты.

— Не кисни. Аргентина тебе понравится. Говорят, там лучшее мясо в мире. И вино. Откроем там новую студию. Будешь вещать для пастухов.

Девицы захихикали.

— Иди к чёрту, Кевин, — спокойно ответила Тереза Мэй.

Соммерс рассмеялся.

— Вот это мне в тебе и нравится, детка. Зубы. Ты не такая, как эти… амёбы. Ты выживешь.

Он отвернулся, потеряв к ней интерес.

Вертолет монотонно рубил лопастями густой, влажный воздух. Внизу, среди серых холмов, мелькнула река Рибейра. Вода в ней оказалась коричневой.

Тереза закрыла глаза. Она пыталась представить Аргентину. Пампасы. Чистый воздух. Тишину. Но перед глазами всё ещё стояло лицо Гэри. И лицо той беременной девушки. И ржавая проволока. Этот груз был тяжелее рюкзака. И его нельзя было оставить на взлётной полосе.

— Подходим к точке дозаправки, — треск в наушниках. — Визуальный контакт с аэродромом Бакакери. Внимание! Вижу движение на полосе!

Тереза напряглась. Рука инстинктивно легла на рукоять «Глока» за поясом.

— Что там, Голландец?

— Похоже, баррикады. И… чёрт, у них зенитка. Зушка, спаренная. На джипе.

— Это не наши? — спросил Соммерс, мгновенно сбрасывая расслабленность.

— Нет, босс. Наши должны были дать зелёную ракету. Эти целятся в нас.

— Уходим! — заорал Соммерс. — Резко вверх!

Вертолет дернулся, заваливаясь на бок. Внизу, на сером бетоне аэродрома, расцвели белые облачка выстрелов. Трассы потянулись к ним огненными нитями. Что-то ударило по обшивке. Дзинь! Как молотком по ведру. Девушки завизжали.

— Нас зацепили! — орал пилот. — Топливный бак цел, но гидравлика… Чёрт! Давление падает!

— Ищи место для посадки! — командовал Соммерс, передергивая затвор автомата, который он вытащил из-под сиденья. — Не на аэродром! В лес! Подальше от этих уродов!

Машина, вибрируя и кренясь, понеслась прочь от взлетной полосы, к темнеющему массиву леса. Тереза крепче сжала поручень.

— Ну вот и Аргентина, — прошептала она.

Вертолет падал. Не камнем, но планировал слишком круто. Деревья приближались с пугающей скоростью. Она сгруппировалась, как учили на курсах выживания, которые она проходила для репортажа сто лет назад. Голову к коленям. Руками закрыть затылок.

Удар. Скрежет металла, ломающего ветки. Крик Тиффани, оборвавшийся на высокой ноте. Мир закрутился в калейдоскопе зелени, стекла и боли. Вертолет прорубил просеку в кронах и с глухим, чавкающим звуком рухнул в болото. Тишина. Только шипение горячего двигателя, на который капала вода.

Тереза открыла глаза. Она висела на ремнях вниз головой. В салоне пахло тиной и кровью.

— Все живы?

Грубоватый голос Соммерса звучал глухо, откуда-то снизу (или сверху?).

— Не знаю, — ответил ему кто-то.

Женщина отстегнула ремень и с шлепком упала в грязь, покрывавшую потолок перевернутой кабины. Боль пронзила плечо, но кости вроде были целы. Она подняла голову.

Кристал не шевелилась. Её шея была неестественно вывернута. Тиффани скулила, зажав сломанную руку. Соммерс уже выбирался наружу через разбитый блистер, с автоматом в руке.

— Вылезайте! Живо! Те ублюдки с зениткой видели, куда мы упали. Они будут здесь через двадцать минут.

Тереза выползла наружу. Ноги по щиколотку ушли в жирную, черную грязь бразильского болота. Вокруг стеной стоял лес. Джунгли. Дикие, непроходимые, полные ядовитых змей и людей, которые хуже змей.

До Аргентины было еще восемьсот километров. Пешком. Просто не реально. Тереза вытерла грязь с лица, проверила пистолет. Патрон в патроннике. Потом она посмотрела на Кевина, который деловито проверял карманы разгрузки, не обращая внимания на труп одной любовницы и плач другой.

— Добро пожаловать в ад, часть вторая, — сказала она. И впервые за четыре месяца улыбнулась. Страшной, волчьей улыбкой.

Вертолёт лежал на боку, похожий на подбитого, умирающего зверя, из распоротого брюха которого бросили в чёрную болотную жижу, сочились технические жидкости. Запах керосина перебивал гнилостное дыхание джунглей, но не мог заглушить стонов раненой Тиффани.

Тереза, пошатываясь, стояла по колено в грязи. Её дизайнерские брюки уже превратились в мокрые тряпки, облепившие ноги. Рядом Кевин Соммерс, с лицом, перекошенным от ярости, проверял магазин своего автомата «Colt M4». Его движения были резкими, профессиональными, но в глазах читалось то, что он так презирал в других, страх загнанной крысы.

— Мигель! Прикрой правый фланг! — заорал он. — Голландец, вытаскивай девок и груз! Живо!

Но ответить ему не успели.

Сквозь густую листву, ломая кустарник бамперами, на поляну вырвались два джипа. Это были старые, переделанные «Toyota Bandeirante», угловатые, ржавые, но неубиваемые машины. На крыше первого был наварен станок, на котором угрожающе чернел ствол крупнокалиберного пулемета ДШК, советское наследие, непонятно как попавшее в бразильские леса. Может, через Кубу.

— Контакт! — взревел Мигель, вскидывая винтовку.

Джунгли взорвались. Это не было похоже на перестрелки в кино. Звук был чудовищным, оглушающим, физически ощутимым. ДШК загрохотал басовито и ритмично. ДУМ-ДУМ-ДУМ. Тяжёлые пули калибра 12,7 мм с лёгкостью прошивали алюминиевую обшивку вертолёта, превращая её в решето, разрывали плоть деревьев в щепки и поднимали фонтаны грязной воды.

Тереза упала в грязь, инстинктивно вжимаясь в корни огромного фикуса. Мир сузился до узкой полоски между двумя корнями. Она видела, как Летучего Голландца, который пытался вытащить ящик с патронами, буквально разорвало пополам очередью. Его тело отбросило назад, в салон, прямо на кричащую Тиффани.

-Подавите пулемет! — орал Кевин, стреляя короткими очередями из-за двигателя вертолёта.

Люди Соммерса, профессиональные наемники, пытались организовать оборону. Мигель и еще один боец, Карлос, открыли перекрестный огонь, заставив пулеметчика на джипе пригнуться. Искры летели от бронированной пластины, прикрывавшей стрелка.

Но бандитов было больше. Из второго джипа и кустов посыпались люди. Оборванные, смуглые, в разномастном камуфляже и банданах. В руках у них были «Калашниковы», старые бразильские IMBEL MD-2, даже охотничьи ружья. Они стреляли не прицельно, но плотно, создавая стену свинца.

Тереза поняла, что это конец. Вертолёт — это гроб. Кевин — мертвец, который еще не понял этого.

Она посмотрела на свой рюкзак. Он остался внутри, зажатый между креслом и трупом Кристал. Добраться до него, полное самоубийство. У неё был только «Глок» за поясом, заткнутый за спину, и нож в кармане.

— Прикрой меня! — крикнул Кевин Мигелю. — Я зайду с фланга!

Соммерс рванул вперед, перепрыгивая через поваленное дерево. Он двигался красиво и профессионально, как учили в спецназе. Перекат, короткая очередь, рывок. Он уложил одного из нападавших, парня в футболке с логотипом «Nike», который неосторожно высунулся из-за колеса джипа.

Тереза воспользовалась моментом. Пока внимание стрелков было приковано к Кевину, она поползла назад. Вглубь леса. Подальше от вертолёта, который вот-вот должен был взлететь на воздух от попадания в баки.

Женщина проползла метров десять, когда услышала характерный свист, а затем глухой удар. Гранатомёт. Взрыв потряс землю. Вертолёт вспыхнул, как спичечный коробок. Взрывная волна швырнула Терезу лицом в гнилые листья. Жар опалил спину.

Она подняла голову, оглушённая, со звоном в ушах. Кевин был еще жив. Он стоял на коленях, метрах в двадцати от неё. Мужчина был один. Мигель и Карлос погибли под обломками.

Соммерс менял магазин. Лицо его было залито кровью из рассеченного лба. Он увидел Терезу. На долю секунды их взгляды встретились. В его глазах не было мольбы о помощи. В них было холодное, злое понимание: ты сбежала.

— Сука… — прошептал он одними губами.

В этот момент пулеметчик на джипе, наконец, поймал цель. Очередь из ДШК ударила Кевину в грудь. Бронежилет, рассчитанный на автоматные пули, не спас. Тяжёлые пули пробили кевлар, плоть и кости, отшвырнув тело бывшего хозяина Сан-Паулу назад, в болото, как тряпичную куклу. Кевин Соммерс, король нового мира, умер мгновенно, превратившись в кусок истерзанного мяса.

Тереза не стала ждать, чтобы увидеть, что бандиты сделают с телами. Она вскочила и побежала.

Джунгли приняли её не как убежище, а как враждебный организм, желающий переварить инородное тело. Женщина мчалась, не разбирая дороги, продираясь сквозь плотную стену лиан и папоротников. Ветки хлестали по лицу, оставляя кровоточащие рубцы. Колючки впивались в одежду и кожу.

Страх гнал её вперед, заглушая боль. За спиной слышались гортанные крики победителей и одиночные выстрелы. Они добивали раненых. Тереза знала, если её найдут, смерть будет долгой. Красивая блондинка в этих лесах, слишком ценный трофей, чтобы убивать её сразу.

Через километр бега дыхание сорвалось на хрип. Сердце колотилось в горле, словно пойманная птица. В боку, там, где срослось сломанное ребро, снова вспыхнула острая боль. Она споткнулась о выступающий корень и упала, больно ударившись коленом. Попыталась встать, но ступня соскользнула. Грязь была везде. Липкая, жирная глина.

Женщина посмотрела на свои ноги. Левый ботинок, легкий тактический кроссовок, который купил ей Кевин, исчез. Его засосало болото. Она осталась в одном ботинке и грязном носке.

— Чёрт… Чёрт!

Она попыталась нащупать обувь в жиже, но пальцы встречали только гниль и что-то шевелящееся внутри.

Идти дальше в одном ботинке было невозможно. Она сняла второй, швырнула его в кусты с приступом бессильной ярости. Теперь она была босиком.

— Да пошло всё!

Тара Мэйсон, девочка из трейлерного парка, вернулась к истокам. Но теперь под ногами был не асфальт Огайо, а подстилка Атлантического леса, кишащая муравьями, скорпионами и змеями.

Часы шли. Адреналин выгорел, оставив после себя свинцовую усталость. Солнце, скрытое за пепельной дымкой и кронами деревьев, клонилось к закату, хотя определить время было невозможно. В лесу царил вечный полумрак.

Каждый шаг давался с боем. Ступни оказались изодраны в кровь. Пиявки присосались к лодыжкам, но у Терезы не было сил их снимать. Жажда мучила нестерпимо. Воды вокруг было много, но пить её нельзя. Это верная смерть от дизентерии или холеры. Поэтому она слизывала капли влаги с широких листьев, но это не помогало.

К вечеру она вышла к небольшому ручью с относительно прозрачной водой. Сил идти дальше не было. Она упала на колени, готовая пить, плевать на паразитов, но вдруг замерла.

Звук. Не крик птицы, не шум ветра. Ритмичный звук шагов. Хруст веток под множеством ног. И голоса. Тихие, но человеческие.

Тереза метнулась за ствол огромного дерева сейба, сжала рукоять «Глока». Руки дрожали так сильно, что она сомневалась, сможет ли попасть хоть во что-то.

Спустя несколько минут из зарослей на тропу, идущую вдоль ручья, вышла процессия. Это были не бандиты. И не военные. Это были призраки прошлого.

Впереди шёл мужчина, смуглый, невысокий, но жилистый, как сплетение канатов. На нём были потрепанные джинсовые шорты и футболка с выцветшим логотипом какой-то рок-группы, но лицо было раскрашено красными полосами урукума. В руках он держал старое одноствольное ружье. За ним шли женщины с огромными плетеными корзинами за спиной, которые держались на лобных ремнях. Дети, молчаливые и серьезные, несли свертки. Мужчины с мачете и луками замыкали шествие.

Индейцы. Гуарани-Мбья. Коренные хозяева этой земли, которые жили здесь за тысячи лет до того, как португальцы привезли сюда оспу и кресты, и которые продолжали жить сейчас, когда «цивилизованный мир» сжег сам себя.

Они шли молча, экономя силы. Видимо, миграция. Бегство от войны банд. Тереза понимала, оставаться одной ночью в джунглях, смерть. Ягуары, пумы, холод. Эти люди, её единственный шанс.

Женщина вышла из-за дерева, подняв пустые руки. Пистолет она заткнула обратно за пояс, прикрыв рубашкой.

— Помогите… — прохрипела она на португальском.

Голос казался слабым, похожим на карканье.

— Ажуда… Пор фавор…

Процессия мгновенно остановилась. Мужчины без суеты, слаженно, как стая волков, окружили её. Одностволка уперлась ей в грудь. Наконечники стрел смотрели в горло.

В их глазах не было любопытства. Была враждебность. Усталость. Для них она была «журуа», белая, чужачка, носительница проблем.

Вперед вышел мужчина лет пятидесяти. Его лицо напоминало дубовую кору, изрезанную морщинами. В мочках ушей были деревянные вставки. На шее, ожерелье из зубов капибары. Это был Касик Вера (Сияющая Молния), вождь этой маленькой общины.

Он что-то резко сказал на гортанном, певучем языке гуарани, указывая на неё своим мачете. Жест был однозначным: «Уходи или умри».

— Я не понимаю…

Тереза попыталась сделать шаг вперед, но ружье больно ткнуло её в ключицу.

— Я одна… Мои друзья погибли…

— Juruá kuery ojuká (Белые приносят смерть), — сплюнул вождь.

Из-за спины вождя вышел молодой парень, лет двадцати. На нем были обрезанные армейские штаны и кроссовки, но торс был голым и разрисованным чёрной краской женипапу. В его черных глазах светился ум цивилизованного человека.

— Он говорит, тебе здесь не место, белая женщина, — произнес он на чистом, хоть и акцентированном португальском.

Тереза вцепилась в этот голос как утопающий в соломинку.

— Ты говоришь на португальском! Слава богу! Послушай… как тебя зовут?

— Я Куарай (Солнце), — ответил парень. — Мы уходим на запад, в Землю Без Зла. Там, где нет ваших железных птиц и горящих городов. Мы не берем чужаков.

— Я умру здесь одна, — проговорила Тереза, глядя ему с мольбой в глаза. — У меня ничего нет. Только это.

Она медленно достала «Глок», держа его двумя пальцами за ствол, рукояткой вперед.

— Возьмите. Это хорошее оружие. 10 патронов. Просто позвольте мне идти с вами.

Куарай перевел. Вождь Вера взял пистолет, осмотрел его с презрением, сунул за пояс. Но потом снова покачал головой и указал мачете на тропу позади них.

— Оружие — это плата за то, что мы не убьем тебя прямо сейчас, — перевел Куарай равнодушно. — Уходи. Ты притягиваешь беду. Твой след пахнет кровью и металлом.

Тереза застыла. Надежда рушилась. Она была телезвездой, она умела убеждать сенаторов и магнатов, но здесь её харизма не стоила и горсти маниоки.

Мэй уже собиралась развернуться и уйти в темноту, на верную смерть, когда её взгляд зацепился за женщину, стоявшую чуть поодаль. Молодая индианка держала на руках девочку лет пяти. Ребенок висел тряпочкой. Глаза закатились, кожа была серой, покрытой испариной. Девочка тяжело дышала, со свистом. Женщина качала её, тихо напевая, и в её глазах стояли слезы.

Мозг Терезы, отточенный годами выживания в медиа-джунглях, сработал мгновенно. Ложь родилась раньше, чем она успела подумать о последствиях.

— Стойте! — крикнула она. — Девочка! Она больна!

Вождь нахмурился. Куарай вопросительно посмотрел на неё.

— Я могу ей помочь, — твердо произнесла Тереза Мэй, глядя прямо в глаза вождю. — Я врач. Медик. Я лечила людей в городе.

Куарай перевел. По толпе индейцев прошел шепоток. Мать больного ребенка встрепенулась, сделала шаг вперед, прижимая дочь к груди. Она заговорила быстро, умоляюще, обращаясь к вождю.

Вера слушал, не меняя выражения лица. Он посмотрел на ребенка, потом на Терезу. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, словно он взвешивал её душу на весах.

Начался спор. Вождь говорил резко, рубил воздух рукой. Мать плакала. Другие женщины поддерживали её. Тереза стояла, не дыша. Она знала, что ставит на кон свою жизнь. Если они зададут конкретный медицинский вопрос, она поплывет. Но выбора не было.

Наконец, вождь поднял руку, призывая к тишине. Он подошел к Терезе вплотную. От него пахло дымом костра и потом. Он сказал что-то Куараю, не отводя взгляда от глаз Терезы.

— Он говорит, — стал серьезным голос парня, — что духи леса отвернулись от девочки. Шаман умер две луны назад от пули бандитов. Если ты, белая знахарка, говоришь правду, ты пойдешь с нами. Мы дадим тебе еду и защиту.

Тереза облегченно выдохнула, но Куарай продолжил:

— Но если девочка умрет…

Парень сделал паузу.

— Касик Вера сказал, что он лично перережет тебе горло и оставит твое тело на съедение муравьям. Твоя жизнь связана с её жизнью.

Тереза сглотнула комок в горле.

— Я… я согласна.

— Хорошо, — кивнул Куарай. — Мы встаём лагерем здесь. Ночью идти опасно. Хищники проснулись.

Сумерки в джунглях падают не плавно, а как занавес в театре, резко и бесповоротно. Индейцы действовали слаженно и быстро. За полчаса небольшая поляна у ручья превратилась в укрепленный лагерь. Мужчины срубили несколько тонких деревьев, соорудив временные навесы, которые покрыли пальмовыми листьями. Загорелись костры. Дым отгонял москитов, которые тучей висели в воздухе.

Звуковой фон изменился. Дневной гвалт попугаев и обезьян стих. Ему на смену пришла ночная симфония. Оглушительный стрекот цикад, похожий на звук работающей электропилы. Кваканье древесных лягушек. Далекий, жуткий вой ревунов, напоминающий рев ветра в трубе.

Куарай принес Терезе половину скорлупы кокоса с мутной жидкостью и кусок чего-то завернутого в лист.

— Пей. Это кауим. А это пака, жареная на углях.

Тереза взяла еду дрожащими руками. Кауим был кислым, странным на вкус, но он притупил чувство голода. Мясо паки оказалось жирным и жестким, но для неё сейчас это был самый вкусный стейк в мире.

Пока она ела, за ней неотрывно следил жилистый воин с татуировкой ягуара на плече. Он сидел на корточках, поигрывая длинным ножом, и Тереза чувствовала его взгляд кожей.

— Пора, — сказал Куарай, когда она доела. — Девочка ждет.

Её подвели к навесу, где на циновке лежала больная. Мать сидела рядом, обмахивая её листом. Тереза опустилась на колени. Руки всё ещё были грязными, но мыть их было негде и нечем, кроме ручья.

— Как её зовут? — спросила Тереза.

— Поти (Цветок), — ответила мать на ломаном португальском.

Тереза коснулась лба ребенка. Он пылал. Кожа сухая, горячая как печка. Она осторожно прощупала живот. Мягкий, но девочка застонала, когда Тереза нажала в области печени. Потом она открыла рот ребенка. Язык обложен белым налетом.

Что это? Малярия? Лихорадка денге? Желтая лихорадка? Или просто пищевое отравление? Или аппендицит? Если аппендицит, то девочка умрет, а вместе с ней и Тереза.

— Есть ли у вас лекарства? — спросила она Куарая, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

Парень покачал головой.

— Мы используем кору хинного дерева и травы, но запасы кончились. Травы остались там, откуда мы бежали. У нас ничего нет.

— Отлично, — пробормотала Тереза на английском, вытирая пот со лба. — Просто прекрасно. Ни антибиотиков, ни жаропонижающего.

Она снова посмотрела на девочку. Обезвоживание. Это первое, что убивает при лихорадке.

— Мне нужна вода. Кипяченая. Много. И… есть ли у вас соль? Или зола? И что-то кислое, лайм или лимон?

— Зола есть, а дикие лимоны растут у ручья, — кивнул Куарай.

— Несите. Будем делать регидратационный раствор. И нужно обтирать её мокрой тканью, сбивать жар. Всю ночь.

Это было всё, что она могла сделать. Примитивная медицина. Молитва и вода.

Тереза взяла тряпку, намочила её в принесенной воде и положила на лоб Поти. Девочка открыла глаза, мутные, темные, полные боли. Она посмотрела на белую женщину, и её маленькая ручка слабо сжала палец Терезы.

Терезу пробило током. В этом прикосновении было столько доверия, столько надежды, что ей стало страшно. Она, циничная стерва, готовая убить беременную ради места в машине, теперь держала в руках жизнь невинного существа. И свою собственную.

— Господи, — прошептала она в темноту, впервые за много лет обращаясь к Богу, в которого не верила. — Если ты есть… пусть она выживет. Не ради меня. Ради неё. Но и ради меня тоже, чёрт возьми.

Где-то совсем рядом, в густой черноте ночи, раздался низкий, вибрирующий рык. Джунгли затихли.

— Ягуаретэ, — прошептал Куарай, вскидывая голову. — Ягуар вышел на охоту.

Тереза сжала руку девочки. Ночь будет долгой. И, возможно, последней для них обеих.

Ночь в Атлантическом лесу не была временем отдыха. Это была война на истощение. Влажный, тяжёлый воздух, пропитанный запахом прелой листвы и грибницы, давил на грудь, мешая дышать. Под навесом из пальмовых листьев пати было душно, как в парилке, но стоило высунуть нос наружу, и ночная сырость пробирала до костей.

Тереза не спала ни минуты. Она сидела на коленях рядом с циновкой, на которой металась в бреду маленькая Поти. Девочка горела. Её смуглая кожа стала сухой и горячей, как нагретый на солнце камень.

В свете тлеющего костра, который поддерживал Куарай, лицо ребёнка казалось восковой маской. Тереза действовала механически, как робот. Окунуть тряпку в глиняный горшок с прохладной водой. Отжать. Протереть лоб. Протереть шею. Протереть подмышки и паховые складки. Там проходят крупные сосуды, так учили на курсах первой помощи, которые она проходила для галочки десять лет назад.

— Ну же, малышка, давай… Не смей умирать, — шептала она по-английски, и её шёпот тонул в оглушительном хоре цикад. — Ты должна жить. Слышишь? У меня нет плана «Б».

Каждые полчаса она будила девочку, приподнимала её голову и заставляла пить отвратительную на вкус смесь из кипячёной воды, золы, источник минералов и сока диких лимонов. Это был примитивный регидрон, единственное, что могло спасти от обезвоживания.

Поти хныкала, отворачивалась, выплёвывала жидкость, но Тереза была неумолима.

— Пей. Пей, чёрт возьми!

В какой-то момент, ближе к трём часам ночи, самому тёмному времени, когда даже джунгли затихают перед рассветом, Терезе показалось, что девочка перестала дышать. Сердце женщины пропустило удар. Холодный пот, липкий и противный, выступил на спине. Она склонилась к самому лицу ребёнка, ловя слабое движение воздуха. Дышит.

— Господи, — вырвалось у Терезы.

Она, убеждённая атеистка и циник, подняла глаза к чёрному переплетению ветвей над головой.

— Слушай, я знаю, мы не в ладах. Я продавала ложь и тщеславие. Но эта девочка… она чиста. И если Ты дашь ей шанс, я… я постараюсь не быть такой сукой. Хотя бы иногда.

Она не знала, услышал ли её Бог или просто сработал молодой иммунитет гуарани, закалённый жизнью в лесу, но к рассвету кризис миновал.

Когда первые серые лучи пробились сквозь кроны, температура начала падать. Дыхание Поти выровнялось, стало глубоким и спокойным. На лбу выступила испарина, верный знак того, что лихорадка отступает.

Тереза откинулась назад, упираясь спиной в шершавый ствол дерева. Руки тряслись от напряжения, глаза слипались, тело ныло от неудобной позы. Но внутри разливалось странное, незнакомое ей тепло. Не триумф от удачной сделки или высокого рейтинга. А простое, животное облегчение от того, что жизнь победила смерть.

Утром лагерь свернули быстро и бесшумно. Индейцы не тратили время на долгие сборы. Тереза, с красными от недосыпа глазами и спутанными волосами, в которых застряли листья, плелась в хвосте колонны. Её ноги были обмотанные кусками ткани. С ней поделились старой футболкой, чтобы она не сбила ступни окончательно. Они болели при каждом шаге.

Рядом с ней, легко ступая по корням, шёл Куарай. Парень был бодр, словно и не дежурил у костра пол ночи. На его плече висел лук из тёмного дерева ипе, а за поясом торчал мачете.

— Ты выглядишь как тамандуа (муравьед), которого пожевали ягуары, — весело заметил он на португальском.

Тереза вяло огрызнулась:

— Спасибо за комплимент, Тарзан. Я не спала всю ночь, спасая твою соплеменницу.

— Я знаю. Мать Поти благодарна тебе. Она дала тебе имя.

— Имя? — споткнулась о лиану женщина. — Надеюсь, не «Бледная Поганка»?

— Нет. Ара (День/Свет). Потому что ты вернула свет в глаза девочки.

Тереза хмыкнула. Ара. Звучало лучше, чем «лживая стерва».

Они шли по едва заметной тропе. Джунгли вокруг жили своей жизнью.

— Откуда ты знаешь язык? — поинтересовалась она, чтобы не заснуть на ходу. — Твой португальский… он хороший.

Куарай улыбнулся, обнажив крепкие белые зубы. Он сорвал на ходу какой-то лист, растёр его в пальцах и вдохнул аромат.

— Я не всегда жил в лесу, Ара. До Большого Огня я работал гидом в эко-парке возле Игуасу. Водил толстых туристов из Сан-Паулу и Европы, показывал им водопады. Учил английский и испанский, чтобы продавать им сувениры.

— Ты видел мир?

— Я видел отели и аэропорт. Этого хватило. Когда небо загорелось, а самолёты перестали летать, я понял, что бетонные города станут ловушками. Я взял то, что нужно, и вернулся к моему народу. Мой дед, Касик Вера, принял меня обратно, хотя и ворчал, что я пахну бензином и гамбургерами.

Он остановился и указал на высокое дерево с гладким, светлым стволом.

— Смотри. Это Embaúba (Цекропия). Видишь муравьёв на стволе? Они живут внутри дерева и защищают его от вредителей. Дерево даёт им дом, они дают защиту. Так должны жить и люди. Но ваши люди… вы только брали, ничего не давая взамен. Поэтому ваш мир рухнул.

Тереза хотела возразить про технологии, медицину и искусство, но промолчала. Глядя на свои грязные руки и вспоминая бурлящий Сан-Паулу, трудно было спорить с философией муравьёв.

Спустя час пути организм Терезы напомнил о базовых потребностях.

— Мне нужно… отойти, — сказала она, останавливаясь.

Куарай кивнул, не задавая вопросов.

— Не уходи далеко от тропы. Лес не любит одиночек.

Тереза нырнула в густой подлесок. Она отошла метров на десять, скрывшись за широкими листьями папоротника. Присев на корточки и стянув остатки своих некогда дорогих брюк, она чувствовала себя максимально униженной. Великая Тереза Мэй, справляющая нужду в кустах, как дикое животное.

Закончив, она начала подниматься, натягивая штаны. И тут её взгляд упал на землю, в метре от её ноги.

Среди прелой листвы лежало нечто, похожее на толстый, пёстрый канат. Узор из тёмных треугольников на серо-коричневом фоне идеально маскировал тело. Змея. Она была свернута в свободную петлю, но треугольная голова уже поднялась, пробуя воздух раздвоенным языком.

Это была Jararaca, (обыкновенная жарарака), самая распространённая и опасная ядовитая змея Бразилии. Её яд вызывает некроз тканей, кровотечения и отказ почек. А сыворотки в радиусе тысячи километров не было.

Змея зашипела, готовясь к броску.

— АААААА! — прорезал визг Терезы тишину леса, вспугнув стаю попугаев.

Она отпрянула назад, запуталась в штанах и упала на спину, беспомощно дрыгая ногами. Змея напряглась, как пружина. В этот миг кусты затрещали.

— Не двигайся! — крикнул Куарая.

Индеец вылетел из зарослей. Он мгновенно оценил ситуацию. В его руке была не винтовка, и даже не мачете. В руке была длинная, раздвоенная на конце палка, которую он, видимо, подобрал по пути.

В тот момент, когда змея метнулась вперёд, целясь в ногу Терезы, Куарай сделал выпад. Движение оказалось быстрым, размытым. Рогатина прижала голову змеи к земле, буквально в сантиметрах от лодыжки женщины. Рептилия извивалась. Её чешуйчатое тело билось о палку, обвивая её, но Куарай держал крепко.

Он не стал её убивать. Ловким движением парень перехватил змею пальцами прямо у основания головы, фиксируя ядовитые железы.

— Тихо, сестра, тихо, — прошептал он змее, глядя ей в немигающие глаза.

Затем он резко развернулся и швырнул рептилию далеко в чащу, подальше от тропы.

Тереза сидела на земле, тяжело дыша. Её сердце бешено колотилось.

— Ты… ты не убил её… — прохрипела она.

— Зачем? — пожал плечами Куарай, протягивая ей руку, чтобы помочь встать. — Мы на её территории. Она просто защищалась. Ты оказалась слишком близко к её гнезду.

Женщина поднялась, отряхиваясь от листвы. Ноги всё ещё дрожали.

— Ты везучая, Ара, — проговорил парень, глядя на неё с лёгкой усмешкой. — Причём дважды.

— Почему дважды? — не поняла она, застёгивая пуговицу на брюках дрожащими пальцами. — Я чуть не умерла от страха.

— Второй раз, сейчас. Жарарака редко промахивается. А первый раз, вчера, когда солгала, что ты врач.

Тереза замерла. Кровь отхлынула от лица.

— Я… Я…

Она начала заикаться, ища оправдания.

— Не надо, — поднял руку Куарай. — Мы знаем.

— Вождь Вера тоже знает?

— Конечно. Касик Вера видит людей насквозь. Он шаман, хоть и бывший. Он сразу понял, что ты не целительница. У тебя нет «рук, которые видят боль». Твои руки созданы, чтобы держать красивые вещи, а не спасать жизни.

— Раз он знал, что я не врач, то почему позволил мне остаться?

Тереза явно была ошарашена. Она думала, что провела этих «дикарей», а оказалось, что они читали её как открытую книгу.

Куарай посмотрел ей в глаза, и в его взгляде появилась неожиданная взрослость.

— Потому что ложь ради спасения жизни — это не грех. Ты была напугана, ты хотела выжить, но ты вызвалась помочь ребёнку. Ты не убежала. Ты сидела с ней всю ночь, отдавая ей свою энергию. Касик сказал: «Эта белая женщина лжёт так часто, как змея меняет кожу, но её сердце дрожит от испуга. Дадим ей шанс. Если духи примут её заботу, девочка выживет».

— То есть… вы просто испытывали меня? — возмутилась Тереза.

— Мы дали тебе возможность стать человеком, — просто ответил Куарай и развернулся, чтобы идти дальше. — Идём. Отставать нельзя.

Следующие пять дней слились в одну бесконечную зелёную ленту. Это был марш на выживание, но странным образом Тереза начала втягиваться. Тело, поначалу протестовавшее каждой мышцей, начало адаптироваться. Боль в рёбрах притупилась. Ступни огрубели и больше не кровоточили.

Они шли на юго-запад, избегая открытых пространств и дорог. Индейцы двигались с потрясающей эффективностью. Они не несли лишнего, они находили еду под ногами. Тереза узнала, что сердцевина определённой пальмы (palmito) сладкая и сочная, как орех. Что личинки жуков, живущие в гнилых пнях, хоть и выглядят мерзко, но на вкус напоминают кокосовое масло и отлично насыщают.

Вечерами, когда они разбивали лагерь, Тереза больше не сидела в стороне. Мать Поти, женщина по имени Иара, приняла её в круг. А выздоровевшая девочка, маленькая и смуглая, с огромными чёрными глазами, привязалась к «белой тётке». Поначалу она робко подходила, трогала светлые (хоть и грязные) волосы Терезы. А на третий день пути, когда переход был особенно тяжёлым, Поти устала.

Тереза, не говоря ни слова, подхватила ребёнка на руки. Девочка была лёгкой, как птичка. Она обняла Терезу за шею и тут же уснула. Женщина шла, чувствуя тёплое дыхание ребёнка на своей шее.

«Посмотрите на меня, — думала она с горькой иронией. — Тереза Мэй. Женщина, которая кричала на ассистентов за недостаточно холодный латте. Женщина, которая обсуждала геополитику с госсекретарём. Теперь я иду по грязи, ем жуков и несу на руках индейского ребёнка, чьего языка даже не понимаю».

И самое странное было то, что в этом моменте было больше смысла, чем во всех её эфирах за последние пять лет. Здесь не было рейтингов. Была только дорога, тяжесть ребёнка и цель, дойти до заката.

Они охотились. Тереза видела, как мужчины с луками добывали обезьян-ревунов и пак. Она научилась не морщиться, когда тушу разделывали прямо на траве. Она даже научилась помогать собирать хворост, стараясь быть полезной, чтобы оправдать своё присутствие и еду.

К исходу пятого дня лес начал меняться. Деревья стали реже. Появился подлесок из кустарников. Воздух стал прохладнее. Они поднялись в предгорья. Куарай, шедший впереди, остановился и поднял руку.

— Пришли, — сказал он.

Тереза подошла к нему. Они стояли на краю крутого обрыва, поросшего кустарником. Внизу раскинулась долина. Посреди неё, окружённый горами, лежал город.

Апиаи.

Это был небольшой городок в штате Сан-Паулу, затерянный в горах, известный своими цементными заводами и пещерами. Отсюда он выглядел относительно целым. Не было видно следов массовых пожаров или разрушений. Но город был тёмным. Ни одного огонька, хотя сумерки уже сгущались. Мёртвый город? Или просто спящий без электричества?

Вождь Вера подошёл к Терезе. Он смотрел на неё долго, без прежней враждебности, но с отстранённостью. Он что-то сказал Куараю.

— Касик говорит, что наши пути расходятся здесь, — перевёл парень.

Его голос звучал немного грустно.

— Мы не пойдём в город. Города прокляты. Мы уходим в пещеры Петуха (Caverna do Diabo), в глубину парка, где нет людей. Тебе с нами нельзя. Ты человек каменных джунглей. Тебе нужно к своим.

Тереза почувствовала укол страха. Опять одна.

— Но там может быть опасно…

— Везде опасно, Ара. Но там есть стены и крыши. Ты выжила в лесу, значит, выживешь и там.

Прощание было коротким. Маленькая Поти подбежала к Терезе и сунула ей в руку что-то твёрдое. Это оказался красивый гладкий камень с дырочкой, «куриный бог», амулет на удачу.

— Ache (Спасибо), — сказала Тереза единственное слово на гуарани, которое выучила.

Она погладила девочку по голове.

Вождь кивнул ей на прощание, развернулся и повёл своих людей прочь, в густеющую тьму леса. Они исчезли бесшумно, как тени. Остался только Куарай.

— Я провожу тебя до окраины, — предложил он. — Покажу дорогу.

Они спускались около часа. Тропа вывела их на старое асфальтовое шоссе, потрескавшееся и заросшее травой. Впереди показались первые дома. Одноэтажные, с тёмными окнами. На въезде стоял знак: «Apiaí — Capital do Artesanato». Знак был прострелен в нескольких местах.

Куарай остановился у знака.

— Дальше я не пойду. Там пахнет смертью и страхом.

Он достал из-за пояса её «Глок» и протянул ей рукояткой вперёд.

— Возьми. Касик сказал вернуть. Тебе он нужнее.

Тереза взяла пистолет. Тяжесть оружия была привычной и успокаивающей.

— Спасибо, Куарай. За всё. За змею. За то, что не бросили.

— Ты хороший человек, Ара. Где-то глубоко внутри, под всей этой белой шелухой. Не дай городу снова убить это в тебе.

Он улыбнулся своей широкой улыбкой, развернулся и побежал трусцой обратно к лесу, растворяясь в сумерках.

Тереза осталась одна на пустом шоссе. Ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки газет.

Она проверила магазин пистолета. Полный. Потом поправила рваную рубашку, сжала в левой руке камень-амулет, подаренный девочкой, и сделала первый шаг к тёмным силуэтам домов. Её путешествие продолжалось. Из зелёного ада она возвращалась в ад бетонный. И она ещё не знала, какой из них страшнее.

Город возник не как убежище, а как нагромождение угловатых теней. Апиаи, некогда гордившийся званием «Столицы ремёсел» и своими пещерами, теперь напоминал вымерший шахтёрский посёлок. Уличное освещение отсутствовало, так как электросеть Бразилии рухнула месяцы назад, и восстановлению в этой глуши не подлежала. Лишь луна, едва пробивающаяся сквозь плотную пелену пепельных облаков, заливала улицы мертвенно-бледным, рассеянным светом.

Тереза шла по обочине шоссе SP-250, сжимая в кармане рваных брюк камень-амулет, подаренный маленькой Поти. Её босые ноги, привыкшие за последние дни к мягкой подстилке джунглей, теперь горели от контакта с грубым, холодным асфальтом.

Воздух здесь пах иначе. Не прелой листвой и жизнью, как в лесу, а застоявшейся пылью, гарью от печного отопления и нечистотами. Запах цивилизации, которая разучилась смывать за собой.

Дома вдоль дороги стояли тёмными, с заколоченными или разбитыми окнами. На стенах виднелись граффити, эмблемы PCC (Primeiro Comando da Capital) и надписи: «Morte aos Gringos» («Смерть гринго»), «Fome» («Голод»).

Тереза поежилась. Холод пробирал до костей. Её рубашка, когда-то белая и шёлковая, теперь была серой тряпкой, едва прикрывающей тело.

«Какой-то город-призрак», — подумалось ей.

Она вошла в жилую зону. Тишину нарушал лай собак, худых, одичавших дворняг, которые рылись в перевёрнутых мусорных баках. На крыльце одного из домов сидела старуха в чёрном платке. Она чистила какой-то корнеплод ножом, глядя в пустоту. Когда Тереза проходила мимо, старуха подняла голову. Её глаза, затянутые катарактой, сверкнули злобой. Она сплюнула на землю густую, тёмную слюну и прошипела что-то на португальском, сделав жест «коза», от сглаза.

«Да и пошла ты».

Тереза ускорила шаг. Она чувствовала на себе взгляды. Из-за приоткрытых ставней, из щелей в заборах за ней наблюдали. Город не спал, он затаился. Люди здесь выживали за счёт контрабанды, остатков запасов с цементных заводов и грабежа беженцев, которые шли с севера. Блондинка, идущая в одиночку, здесь была не гостем. Она была добычей. Или проблемой.

Впереди, на перекрёстке, забрезжил желтоватый свет. Это было единственное живое место в округе. Старый boteco (бар-забегаловка), переделанный из гаража. Перед ним горели бочки с мусором, давая тепло и свет. Рядом стояло несколько автомобилей. Старые пикапы, мотоциклы, ржавый грузовик. Техника работала, значит, здесь было топливо. А где топливо, там шанс уехать.

У входа толпились мужчины. Человек пять-шесть. Грубые, громкие, они пили пиво из бутылок и курили самокрутки с едким табаком. От них разило кашасой и потом.

Тереза замедлила шаг. Идти к ним было безумием. Но оставаться на улице, ещё хуже. Ей требовался транспорт. Ей нужна была информация. Поэтому она поправила пистолет за поясом, прикрыв его краем рубашки, и, набрав в грудь воздуха, подошла к свету. Разговоры сразу же стихли. Пять пар глаз уставились на неё.

Тереза чувствовала, как этот коллективный мужской взгляд ползёт по ней, как липкая улитка. Они оценивали не её личность. Они оценивали её грязь, её рваную одежду, её тело, просвечивающее сквозь ткань.

— Boa noite (Добрый вечер), — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но не вызывающе.

Португальский давался ей с трудом, но месяцы на вилле Варенберга кое-чему научили.

«Ох, чую, это было плохой идеей».

Мужчины переглянулись. Один из них, здоровяк с пивным животом, нависающим над ремнём, и густыми усами, ухмыльнулся.

— Olha só o que o vento trouxe (Посмотрите-ка, что ветром надуло), — прохрипел он. — Gringa. Американка, да?

Тереза утвердительно кивнула. Отрицать было бессмысленно.

— Мне нужно выбраться отсюда. Как доехать до большого города? Куритиба, Понта-Гросса? Мне нужно на юг, к границе.

Толпа разразилась смехом. Это был не весёлый смех. Это был лай шакалов, почуявших кровь.

— На юг? — переспросил другой, тощий, с лицом, изрытым оспой, и в кепке «John Deere». — Ты слышишь, Жоао? Принцесса хочет на юг. В Аргентину, наверное? К стейкам и вину?

— Yankee, — сплюнул Усатый. — Вы сожгли небо. Из-за вас, сук, у меня сгнил весь урожай томатов. Из-за вас мои дети жрут крыс. А теперь ты приходишь сюда и спрашиваешь дорогу?

— Я не политик, — ответила Тереза, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Я такая же жертва. У меня есть… навыки. Я могу заплатить работой, если вы подвезете.

— Работой? — сделал шаг к ней усатый.

Его глаза маслянисто блестели.

— О, я уверен, ты умеешь работать. Ртом, например, стоя на коленях. Американки это любят, я видел в кино.

Тереза сделала шаг назад, упершись спиной в капот старого «Шевроле». Там стоял ещё один. Кольцо сжималось.

— Скажи мне, boneca (куколка), — продолжал Усатый, подходя вплотную.

От него несло перегаром так, что Терезу чуть не стошнило.

— Твои сиськи настоящие? Или силикон, как у всех ваших?

— Я думаю, силикон, — заметил другой.

Первый протянул руку и бесцеремонно ткнул пальцем в сторону её груди, где ткань блузки оказалась разорвана.

— Выглядят дорого. Жаль, что сейчас за них не купишь и литра бензина. Хотя… для нас пойдет.

— Может её подоить? Так хоть молоком разживёмся!

— Руки убрал, — резко проговорила Тереза.

Её голос упал на октаву. В ней проснулась та ледяная стерва, которая увольняла людей за остывший кофе. Только теперь ставки были выше.

— Ууу, какая строгая, — загоготал Тощий. — А то что? Позовешь своего президента? Ах да, он же сдох!

— Не ерепенься, сучка, — прорычал Усатый, теряя маску весёлости. — Пойдём выпьем. Тебе с нами понравится. Мы покажем тебе настоящее бразильское гостеприимство. А потом, может быть, подбросим тебя… до ближайшей кровати.

Он резко выбросил руку, хватая её за талию и притягивая к себе. Его ладонь была шершавой и горячей. Тереза среагировала инстинктивно. Она не стала кричать или вырываться. Она сделала то, чему её научила жизнь за последние месяцы.

Левая рука отбила его захват, а правая нырнула под рубашку, за спину. Холодная рукоять «Глока» легла в ладонь. Щелчок предохранителя потонул в общем шуме, но когда чёрный ствол уставился в жирный подбородок Усатого, наступила мёртвая тишина.

Мужчины замерли. Но страха в их глазах поначалу не было. Только удивление, смешанное с ещё большим азартом.

— Ого, — протянул Усатый, не отпуская её руку. — Смотрите, у киски есть когти. Ты хоть знаешь, как стрелять из этой штучки, дура? Или думаешь, это фен?

— Брось пушку, пока не поранилась, — ухмыльнулся Тощий, делая шаг в сторону, пытаясь отвлечь её внимание. — Давай, детка, мы же просто шутим.

— Это не шутка, — прошептала Тереза.

— Дай сюда! — рявкнул Усатый и бросился на неё, пытаясь вывернуть руку с оружием.

Он был уверен, что она не выстрелит. Что она слабая, изнеженная американка. Да вдобавок, глупая блондинка. Ошибка.

Тереза не колебалась. Её палец нажал на спуск. БАХ! Выстрел в упор был оглушительным. Пуля калибра 9 мм вошла Усатому прямо в шею, чуть ниже кадыка. Фонтан тёмной, венозной крови ударил Терезе в лицо, заливая глаза тёплой, солоноватой жидкостью.

Здоровяк захрипел, а его глаза полезли из орбит. Он схватился за горло, из которого вместе с кровью вырывался воздух, и рухнул на колени.

— Сука!!! — заорал Тощий, выхватывая из-за пояса нож.

Он был быстрым. Он бросился к ней, целясь лезвием в живот. Но Тереза, полуослепшая от крови, развернулась всем корпусом и выстрелила снова. Дважды. БАХ-БАХ! Первая пуля ушла в «молоко», выбив искры из асфальта. Вторая попала Тощему в центр груди. Его отбросило назад, на бочки с мусором. Те с грохотом повалились, рассыпая горящие угли.

Остальные трое, стоявшие у входа в бар, на секунду оцепенели, но потом инстинкты взяли своё. Они бросились врассыпную, прячась за колонны и перевернутые столы.

— Убейте её! — заорал кто-то из темноты. — Вали её!

Тереза стояла посреди улицы, с пистолетом в дрожащей руке, а лицо в чужой крови. Автомобили. Ей нужен автомобиль.

Прямо рядом с ней, с работающим на холостых оборотах дизелем, находился Chevrolet D-20, старый, побитый жизнью пикап темно-синего цвета. Дверь была приоткрыта. Владелец, видимо, Усатый, был слишком уверен в себе, чтобы глушить мотор.

Тереза прыгнула в кабину. Салон пах табаком и старой кожей. Она бросила пистолет на пассажирское сиденье и вцепилась в рычаг коробки передач.

«Где первая? Где, чёрт возьми, первая?!»

Снаружи раздались выстрелы. ДЗИНЬ! Заднее стекло разлетелось в крошево. Пуля прошила подголовник в сантиметре от её уха.

— Давай! — заорала она, вдавливая сцепление и с силой втыкая передачу.

Дизель взревел, выпустив облако черного дыма. Пикап дёрнулся и рванул с места, едва не сбив одного из нападавших, который пытался открыть пассажирскую дверь. Тереза крутанула руль, выезжая на дорогу.

Пули барабанили по кузову, как град. Одна пробила боковое зеркало. Другая ударила в борт. Тереза вжала голову в плечи, вдавливая педаль газа в пол. Тяжёлая машина набирала скорость медленно, но уверенно. Она виляла из стороны в сторону, мешая прицелиться.

Через минуту огни бара остались позади. Погони не было. Видимо, остальные машины были либо без топлива, либо их владельцы не рискнули связываться с сумасшедшей гринго.

Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и крупную дрожь. Тереза остановила пикап на обочине, в полной темноте, чтобы отдышаться. Её руки тряслись так сильно, что она с трудом отцепила пальцы от руля.

Женщина включила тусклую лампочку в салоне и посмотрела на себя в зеркало заднего вида. На неё глядел монстр. Лицо залито засохшей кровью. Волосы стояли дыбом. Глаза безумные, расширенные зрачки.

Она убила двоих. Просто так. Без суда, без следствия. За попытку облапать. Раньше, в прошлой жизни, за такое подавали в суд. Сейчас же, стреляют в шею.

— Так им и надо, — прошептала она в тишину.

Её голос был каким-то чужим.

— Животные.

Женщина нашла под сиденьем бутылку с тёплой водой и затхлую тряпку. Кое-как оттёрла лицо. Кровь Усатого въелась в кожу, но ей было всё равно. Затем она проверила топливо. Половина бака. Этого хватит километров на триста.

Тереза снова завела мотор. Ей нужно было на юг. К границе. Там, где, по слухам, ещё существовал закон. Или хотя бы еда.

Женщина ехала всю ночь. Пейзаж за окном менялся. Холмы и остатки атлантического леса сменились равнинами и редкими рощами араукарий, бразильских сосен с плоскими кронами, похожими на зонтики. Становилось холоднее. Печка в машине работала плохо, и Тереза куталась в найденную на заднем сиденье промасленную куртку.

Она проезжала мимо брошенных городов. Понта-Гросса была темным пятном на горизонте, откуда тянуло гарью. Она не стала заезжать туда. Большие города пугали её теперь больше, чем дикие звери. Там обитали банды, там были болезни.

К утру топливо оказалось на исходе. Тереза въехала в небольшой промышленный городок Униан-да-Витория, стоящий на реке Игуасу. Это был важный железнодорожный узел.

Она бросила заглохший пикап на въезде и пошла пешком, прячась в тени зданий. Город казался вымершим, но, подойдя к железнодорожной станции, она услышала шум. Гул. Голоса тысяч людей.

Мэй поднялась на насыпь и замерла. Внизу, на путях, стоял состав. Бесконечно длинный, собранный из всего, что могло катиться по рельсам. Товарные вагоны для скота, платформы с натянутыми тентами, старые пассажирские вагоны 60-х годов. В голове состава пыхтел огромный, чёрный паровоз, музейный экспонат, возвращённый к жизни, так как дизеля не было, а угля и дров хватало.

Вокруг поезда было море людей. Беженцы. С узлами, с детьми, замотанные в тряпье. Они все штурмовали вагоны, лезли на крыши, висели на подножках.

Тереза спустилась в толпу. Здесь никто не обращал на неё внимания. Все были такими же грязными и отчаявшимися. Запахи немытых тел, испражнений и угольного дыма смешивались в удушающий коктейль.

Она протолкалась к женщине, которая сидела на своём чемодане, прижимая к груди младенца. Та выглядела интеллигентно, несмотря на лохмотья. На носу уцелели очки в тонкой оправе.

— Куда? — спросила Тереза, хватая её за плечо. — Куда идёт этот поезд?

Женщина подняла усталые глаза.

— На юг. К границе. В Уругваяну.

— Уругваяна? — переспросила Тереза.

Она помнила карту. Это город на самом юге Бразилии, на границе с Аргентиной. Мост через реку Уругвай. Ворота в надежду.

— Говорят, аргентинцы пускают, — прошептала женщина с робкой надеждой. — Говорят, там есть лагеря ООН. Еда. Врачи.

— ООН сдохла, милая, — буркнула Тереза, но в её сердце вспыхнула искра.

Аргентина. Мясо. Вино. И отсутствие PCC.

— Отлично.

Раздался пронзительный гудок паровоза. Толпа качнулась. Поезд дёрнулся, лязгнув сцепками.

— Он отправляется! — закричал кто-то.

Тереза не стала ждать. Она увидела открытую дверь товарного вагона, в котором уже было битком набито людей, но место ещё можно было отвоевать. Она рванулась вперёд, работая локтями.

— Пропустите! Прочь с дороги!

Женщина подбежала к вагону, который уже начинал набирать ход. Чьи-то руки протянулись к ней, но не чтобы помочь, а чтобы оттолкнуть.

— Мест нет! Вали отсюда!

Тереза схватилась за железный поручень. Ноги оторвались от земли. Она повисла, ударившись боком о металл.

— Я сказала, пропустите! — рявкнула она, вскарабкиваясь внутрь и грубо отпихивая какого-то старика.

Она ввалилась в темноту вагона, пахнущую соломой и страхом. Поезд набирал скорость. Колёса стучали: тук-тук, тук-тук. Ритм бегства. В конце концов, с огромным трудом женщина пробралась в угол, после чего села на пол, поджав ноги. Она сжала рукоять «Глока» в кармане куртки.

Тереза Мэй ехала в Аргентину. Она снова выжила. А цена… цена уже не имела значения. В мире пепла совесть стоила дешевле, чем глоток чистой воды.

Поезд не ехал. Он полз, как гигантская, умирающая змея, чьи внутренности были набиты человеческим мясом. Это был старый товарный состав, предназначенный для перевозки сои или скота, но теперь его грузом являлись души. Множество душ, спрессованных в единую, дрожащую массу.

Внутри вагона царила абсолютная, непроглядная тьма, разрываемая лишь тонкими, кинжальными лучами света, пробивающимися сквозь щели в рассохшейся деревянной обшивке. Воздуха не хватало. Вместо него лёгкие наполняла густая, вязкая субстанция, состоящая из испарений сотен немытых тел, аммиачного запаха мочи, кислой рвоты и сладковатого, тошнотворного душка начинающейся гангрены. Каждый вдох давался с боем, словно приходилось втягивать в себя горячий кисель.

Несмотря на то, что снаружи, в мире наступающей «ядерной зимы», температура по ночам падала до пяти градусов, внутри вагона стояла удушающая, влажная жара. Это было тепло гниющих заживо тел. Люди прижимались друг к другу так плотно, что невозможно было поднять руку, чтобы вытереть пот, заливающий глаза. Пот тёк по спинам, смешиваясь с грязью, и капал на соседей.

Тереза Мэй, некогда лицо прайм-тайма, женщина, чей маникюр стоил больше, чем годовой доход половины пассажиров этого поезда, сидела на корточках в углу. Её позвоночник вжался в вибрирующую деревянную стенку, передавая каждый удар колёс прямо в череп. Ноги онемели ещё вчера, превратившись в чужие, налитые свинцом колоды, но сменить позу было физически невозможно. Любое движение вызывало волну глухого недовольства и стонов в темноте.

Пол под ногами хлюпал. Звук был мерзкий, чавкающий. Туалеты отсутствовали. Люди, потерявшие остатки стыда перед лицом смерти, справляли нужду прямо под себя. Жидкая грязь из экскрементов, мочи и прелой соломы медленно перетекала по полу в такт покачиванию вагона, пропитывая обувь и одежду ядовитой жижей.

Тереза закрыла глаза и пыталась дышать через воротник своей куртки, который всё ещё хранил слабый запах машинного масла и дизеля, единственное спасение от смрада человеческого разложения. Она пыталась представить, что это ароматическая свеча. «Сандал и табак». Нет, не получалось.

Она перестала быть личностью. Здесь не имелось имен, статусов, карьерных достижений или счетов в банке. Здесь была только биомасса. Единый организм, стонущий, кашляющий кровью и молящийся на разных языках.

Справа от неё сидел старик. Его кожа напоминала пергамент, натянутый на череп. Один глаз был затянут молочно-белым бельмом, другой, слезящийся и красный, смотрел в пустоту. Он постоянно бормотал одну и ту же фразу, раскачиваясь, как сломанный маятник, ударяясь костлявым плечом о плечо Терезы:

— O céu caiu… o céu caiu e queimou os pássaros… (Небо упало… небо упало и сожгло птиц…)

Слева молодая женщина, совсем ещё девчонка, прижимала к себе сверток с младенцем. Ребёнок молчал уже вторые сутки. Раньше он плакал, так тонко, жалобно, как котёнок. Теперь тишина была страшнее плача. Тереза боялась спросить, жив ли он, потому что знала ответ по запаху. Но мать продолжала качать сверток, что-то нашептывая, словно её слова могли вдохнуть жизнь в остывшее тельце. Она не хотела отдавать тело, боясь, что его выбросят на ходу в щель приоткрытой двери, как мусор.

Разговоры в вагоне велись шёпотом, словно люди опасались, что громкий звук может обрушить этот хрупкий мир на колесах или привлечь внимание чего-то страшного снаружи.

— Говорят, в Гоясе люди светятся, — сипло шептал мужчина с грязной тряпкой вместо бинта на голове.

Его голос доносился откуда-то из гущи тел.

— Пьют воду из рек, думают, что спасение. А потом их рвёт черной жижей, зубы выпадают, и кожа сходит лоскутами, как чулок. Радиация… Она пришла с чёрным дождём.

— Американцы… Будь они прокляты и их дети, и дети их детей, — отвечал другой голос из темноты, полный бессильной злобы. — Это они сделали. Они и русские. Сначала сожгли север, теперь убивают нас голодом. Говорят, урожая не будет десять лет. Солнца нет. Кукуруза почернела на полях, соя сгнила. Мы будем жрать друг друга к зиме.

— В Минас-Жерайс банды захватили шахты, — вклинился третий, хриплый, похожий на карканье. — «Красная команда» теперь закон. Они берут в рабство. Мужчин в забой, добывать уран и золото для китайцев, если те приплывут. Женщин… сами знаете. Лучше сдохнуть здесь, в говне, чем попасть к ним.

Тереза слушала молча. Каждое проклятие в адрес американцев отзывалось в ней не страхом, а тупой, ноющей болью где-то под рёбрами. Она научилась прятать свой акцент, свою прямую осанку и своё происхождение. Теперь она была немой.

«Я — Никто, — повторяла она про себя. — Просто ещё одна беженка с грязным лицом, спутанными волосами и душой, выжженной дотла».

Путь от Униан-да-Витории, до границы занял четверо суток. Четыре дня настоящего ада, растянувшегося в вечность. Паровоз, старый чугунный монстр, возвращенный из музея, часто ломался. Они стояли часами посреди серых, безжизненных полей, где ветер гонял пыль, и тогда вагон превращался в раскаленную печь.

Воды не давали. Жажда стала сводить людей с ума. Кто-то лизал конденсат со шляпок ржавых болтов, чувствуя вкус железа. Кто-то пытался мочиться в ладони, но мочи не было. Почки отказывали.

На третью ночь старик справа затих. Его бесконечное «небо упало» оборвалось на полуслове, сменившись хриплым, булькающим звуком. Тереза почувствовала, как его тело вздрогнуло в последней судороге и обмякло, навалившись на неё всей своей мертвой тяжестью.

Старческая голова упала ей на плечо. Изо рта, пахнущего гнилью, потекла вязкая слюна, впитываясь в ткань её куртки.

Она не закричала. У неё не хватало сил даже на отвращение. Она не оттолкнула его. Места не было. Если бы она его сдвинула, он упал бы на кого-то другого, началась бы давка.

Поэтому она просто сидела, подпирая плечом мертвеца, чувствуя, как он начинает остывать, становясь твердым, как дерево. Женщина использовала его как подушку. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что завидует ему.

Ему больше не нужно было ехать никуда. Его война закончилась. А её, продолжалась.

Когда поезд наконец дернулся и начал замедляться, издавая пронзительный, скрежещущий визг тормозных колодок, по вагону прошел звук, похожий на шелест сухих листьев. Это был выдох сотни легких.

— Uruguaiana, — прошелестело слово, передаваемое из уст в уста как молитва. — Граница.

Двери вагона с грохотом откатились в стороны. Свет. Даже серый, тусклый, профильтрованный через слой облаков, он резанул по привыкшим к темноте глазам так, что Тереза зажмурилась, и из глаз брызнули слезы. Свежий воздух, пахнущий широкой рекой, дымом костров и дизелем, ворвался внутрь, вызывая мгновенное головокружение и тошноту от переизбытка кислорода.

Люди начали вываливаться наружу. Буквально выпадать, как мешки с зерном. Те, кто мог ходить, ползли по головам, давя слабых. Инстинкт толпы, выбраться, вдохнуть, убежать.

Тереза с трудом разогнула ноги. Колени хрустнули, боль пронзила поясницу. Она уперлась руками в стену и с силой оттолкнула от себя труп старика. Он повалился лицом вниз, в ту самую жижу, в которой они ехали. Его открытый глаз теперь смотрел в грязный пол.

Женщина с мертвым младенцем осталась сидеть в углу. Она смотрела в одну точку, гладя сверток. Она не вышла. Она осталась в своём персональном склепе. Собственном аду.

Тереза спрыгнула на щебень насыпи. Ноги подогнулись, словно были ватными, и она упала на четвереньки, разодрав ладони о камни. Но тут же, рыча от злости на собственную слабость, заставила себя встать.

Вокруг было море людей. Тысячи. Десятки тысяч. Весь горизонт, насколько хватало глаз, был забит палатками из полиэтилена, шалашами из картонных коробок, дымящими кострами. Это был не город, это был гигантский лагерь беженцев, чистилище перед воротами рая. Уругваяна, последний форпост Бразилии.

Здесь царили законы первобытного рынка. Тереза, пробираясь сквозь толпу, видела, как мужчина менял золотые часы «Rolex» на банку консервов. Как женщина предлагала себя группе солдат за канистру чистой воды. Как дети дрались за огрызок яблока в грязи. Воздух дрожал от смеси языков, плача и кашля.

Граница представляла собой зону боевых действий, только без активной стрельбы. Мост через реку Уругвай, Paso de los Libres, оказался перекрыт бетонными блоками, мешками с песком и спиралями колючей проволоки. На бразильской стороне царил хаос отчаяния, бурлящее людское месиво. На аргентинской, холодный, геометрически правильный порядок военного времени. Прожекторы, вышки, пулеметные гнезда.

Аргентина закрыла границы для свободного прохода ещё два месяца назад. Страна, ставшая аграрной сверхдержавой, боялась наплыва миллионов голодных ртов и эпидемий. Теперь мост открывался только для избранных.

Тереза медленно брела в очереди, которая не двигалась часами. Она видела, как бразильские солдаты, уставшие, в грязной форме, с пустыми глазами, лениво отгоняли тех, кто пытался пролезть без очереди, ударами резиновых дубинок.

— Назад! Соблюдать порядок! Проход только по квотам! Молодые женщины с детьми, врачи, инженеры!

Тереза прекрасно понимала, что стоять здесь, значит умереть. Ей нужно было действовать иначе. Она начала пробираться вперед, работая локтями, используя свою новую суперспособность, невидимость. Грязная, тощая, в мужской одежде, она сливалась с массой. Но когда кто-то пытался преградить ей путь, она поднимала глаза. В её взгляде горел такой холодный, злой огонь, что люди инстинктивно расступались. Это был взгляд хищника, который идёт к водопою.

Добравшись до первого кордона, она ощутила резкий запах хлорки.

— Sanitização! (Санобработка!) — кричал голос в мегафон.

Людей загоняли в коридор из сетки-рабицы и обливали из шлангов пенистым дезинфицирующим раствором. Вода была ледяной. Тереза сжала зубы, чувствуя, как химия щиплет ссадины на коже, но не издала ни звука. Смыть с себя поездную грязь было благом, даже таким варварским способом.

— Limpo (Чисто), — буркнул санитар в жёлтом защитном костюме, лениво проводя старым дозиметром вдоль тела Терезы.

Прибор издал пару щелчков.

— Следующий!

Дальше начиналось самое сложное. Фильтрация. Огромный ангар, бывший таможенный склад. Внутри стоял гул голосов и стук печатных машинок. Компьютеры берегли или не было сети. Десятки столов, за которыми сидели аргентинские офицеры миграционной службы и военной разведки Gendarmería Nacional.

Тереза стояла в очереди к столу номер 4. Её сердце билось о ребра, как птица в клетке, но лицо оставалось каменным. У неё отсутствовал паспорт. Он сгорел вместе с «Теслой» и той, прежней Терезой. У неё имелся только пистолет, который она благоразумно выбросила в сточную канаву перед КПП, и камень с дырочкой в кармане.

— Следующий! — рявкнул офицер.

Она подошла к столу и села на шаткий стул. За столом сидел капитан лет сорока. Безупречная форма, выбритое лицо, запах одеколона, всё это казалось здесь чужеродным. Его глаза были холодными и уставшими. Он видел тысячи таких лиц каждый день. Тысячи лжецов.

— Документы, — произнес он на испанском, даже не глядя на неё, перебирая какие-то бумаги.

Тереза выпрямилась. Она медленно убрала с лица грязные, слипшиеся волосы. Расправила плечи, принимая ту самую позу, которую отрабатывала годами перед камерами. И в этот момент, в этом вонючем ангаре, произошла метаморфоза. Оборванка исчезла. Появилась Тереза Мэй.

— У меня нет документов, капитан, — ответила она на безупречном английском, с тем самым властным, слегка снисходительным вашингтонским акцентом, который заставлял министров нервничать. — Меня зовут Тереза Мэй. Я ведущая вечернего ток-шоу «Голос Нации» на канале GBN. Гражданка США. И я требую пропустить меня согласно международным конвенциям о статусе прессы.

Капитан замер. Его рука с ручкой зависла над бумагой. Он медленно поднял голову. Вокруг стола повисла тишина. Английская речь здесь была редкостью, а такая наглость от женщины, похожей на бродяжку, тем более.

— Тереза Мэй? — переспросил он, переходя на английский.

Акцент у него был сильный, но понятный.

— Та самая? Из телевизора?

— Та самая. Если у вас есть работающая спутниковая связь или доступ к архивам, вы можете проверить. Моё лицо знали миллионы. Я брала интервью у вашего президента два года назад.

Офицер откинулся на спинку стула. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было издевательства. Было удивление, смешанное с цинизмом.

— Миллионы мертвецов, сеньора. Ваша страна — это радиоактивный пепел. Ваш паспорт, даже если бы он был, сейчас стоит меньше, чем туалетная бумага, которой я подтираюсь. Ваша аудитория испарилась. Почему я должен пустить вас в мою страну? Аргентина задыхается. Нам нужны фермеры, строители, врачи, молодые женщины, которые смогут рожать. А не говорящие головы из мертвого ящика.

Тереза наклонилась к столу. Её голубые глаза впились в его зрачки.

— Потому что я — не просто говорящая голова. Я — медиа-оружие. Я знаю, как управлять информацией. Я знаю, как успокоить голодную толпу или как натравить её на врага, не потратив ни одного патрона. Я знаю имена и секреты всех ключевых игроков, которые могли выжить в бункерах. Я знаю, как работает пропаганда, капитан. А вам она сейчас нужна как никогда.

Она небрежно кивнула на очередь позади.

— Те люди за спиной — балласт. Они будут просить еду и кров. Я — актив. Я буду отрабатывать свой хлеб с лихвой. Я могу сделать так, что народ полюбит вашу хунту. Или кто у вас там сейчас у власти.

Офицер молчал минуту. Он оценивал её. Сквозь грязь и синяки он видел стальной стержень. Аргентина, ставшая единственной сверхдержавой на обломках континента, действительно нуждалась в укреплении нового режима.

— «Голос Нации», — задумчиво произнес он, постукивая ручкой по столу. — Я смотрел ваше шоу пару раз. Вы были… очень убедительны, когда призывали нанести превентивный удар по русским. Иронично, не правда ли? Вы получили то, что просили.

Тереза не опустила глаз, хотя внутри всё сжалось.

— Мир изменился, капитан. Я тоже. Прошлое сгорело. Есть только будущее, и я хочу быть в нём полезной.

— Действительно, — хмыкнул он.

— И я никогда не призывала бомбить русских, — добавила она с профессиональной точностью. — Я лишь давала слово тем, кто этого хотел. Это журналистика.

Капитан смотрел на неё ещё несколько секунд, потом резко взял чистый бланк.

— Профессия, Журналист / Специалист по психологическим операциям, — пробормотал он, заполняя графы. — Цель визита: Трудоустройство в государственных интересах.

Он с размаху поставил жирную фиолетовую печать. Звук удара штампа показался Терезе самым прекрасным звуком на свете.

— Добро пожаловать в Аргентинскую Республику, мисс Мэй. Не заставьте нас пожалеть об этом. Если вы окажетесь пустышкой, вас депортируют обратно в джунгли. Проходите.

Тереза выдохнула, чувствуя, как дрожь ослабляет колени.

— Спасибо. Вы не пожалеете.

На другой стороне моста был не рай. Там было то же серое небо. Но там был порядок. Военные грузовики стояли ровными рядами. Полевые кухни дымили, раздавая суп.

Люди, прошедшие фильтрацию, сидели на земле, но в их глазах было что-то новое. Не животный страх, а робкая, хрупкая надежда. Они были по эту сторону. Они выжили.

Путь до Буэнос-Айреса занял ещё неделю. Неделю странствий по стране, которая пыталась сохранить видимость нормальности.

Автобусов для гражданских почти не было. Топливо берегли для армии и сельского хозяйства. Тереза передвигалась на попутках, используя свою справку с печатью как проездной билет.

Один из перегонов ей запомнился особенно. Она как раз ехала в кабине старого грузовика «Scania», груженного мешками с картошкой. Водитель, пожилой аргентинец по имени Матео, с руками, похожими на корни дуба, курил крепкий табак и слушал по радио трескучие сводки новостей.

За окном проплывала пампа, бесконечная степь. Трава казалась жухлой, серой от пепла, который оседал здесь месяцами. Деревья стояли голыми, словно зимой, хотя был разгар сезона. Стада коров, знаменитая гордость Аргентины, выглядели тощими.

— Видишь это? — кивнул мужчина на серые поля. — Земля устала. Пепел закрыл солнце. Мы сажаем, но растет плохо. Учёные говорят, «ядерная зима». Я говорю — Божья кара.

Он покосился на Терезу. Она жадно грызла яблоко, которое он ей дал.

— Ты ведь gringa, да? Из Штатов?

Тереза замерла. Лгать было опасно, но и правда могла стоить жизни.

— Да. Но я уехала давно.

— Повезло тебе, — хмыкнул Матео. — Мой брат жил в Майами. Нет больше Майами. И брата нет. Знаешь, многие здесь ненавидят вас. Говорят, это вы нажали кнопку первыми.

— Кнопок было много, Матео. Теперь уже неважно, кто нажал первым. Важно, кто остался, чтобы убрать урожай.

Мужчина помолчал, затягиваясь сигаретой.

— Верно говоришь. Урожай… Мы кормим сейчас половину Южной Америки. Если Аргентина падёт, начнется такой голод, что живые будут завидовать мертвым в Майами. В Буэнос-Айресе сейчас жестко. Военные патрули, комендантский час. Но там есть свет. И надежда. Держись за неё, девочка. Больше держаться не за что.

Буэнос-Айрес встретил её дождем. Серым, холодным, моросящим дождем, который смывал пыль, но не мог смыть ощущение конца времен. Столица Аргентины оказалась переполнена. Население города удвоилось за счет беженцев. Парки были застроены фавелами из коробок и пластика. Но центр… центр держался.

Тереза шла по авениде 9 Июля. Самая широкая улица в мире теперь напоминала рынок. Палатки, костры, торговцы, меняющие консервы на золото.

Но главное, здесь работали светофоры! В витринах некоторых магазинов горел свет. Электричество подавали с перебоями, атомные станции Атуча-1 и Атуча-2 работали на пределе, но они работали.

Она видела людей в деловых костюмах, спешащих на работу. Видела полицейских, регулирующих движение. Это было похоже на сон. Осколок цивилизации, чудом уцелевший в мировом пожаре.

Тереза направилась в Пуэрто-Мадеро. Район небоскребов из стекла и бетона, стоящих на берегу мутной реки Ла-Плата. Здесь располагался офис GBN Latam, латиноамериканского филиала её телекомпании, который сейчас полностью принадлежал новому правительству.

Она подошла к высотному зданию. Вход охраняли двое крепких парней с автоматами. За стеклянными дверями виднелся чистый, ярко освещенный холл. Тереза увидела свое отражение в витрине.

Изможденная женщина в грязной мужской куртке на три размера больше, в рваных штанах и грубых армейских ботинках (подарок одного из дальнобойщиков). Волосы, отросшие и поседевшие прядями, висели сосульками. Лицо с ввалившимися щеками и шрамом на подбородке. Когда она его получила, женщина не помнила.

«Боже, — подумала она. — Я похожа на ведьму».

Она подошла к охране.

— Стоять! — гаркнул охранник. — Попрошайкам здесь не место. Вали к реке, там раздают похлебку.

Тереза остановилась. Она выпрямила спину.

— Мне нужен Рикардо Альварес. Глава филиала.

Охранник рассмеялся.

— Сеньору Альваресу нужен кто угодно, только не бомжиха. Проваливай, пока я не вызвал патруль.

— Передай ему, — зазвенел голос Терезы сталью, прорезая шум улицы, — что пришла Тереза Мэй. Скажи ему: «Вашингтон молчит, но Голос Нации всё ещё говорит». Передай слово в слово.

Охранник замялся. В голосе этой оборванки было столько власти, что инстинкт подчинения сработал быстрее логики.

— Жди здесь. Если это шутка, я сломаю тебе ноги.

Он отошел к стойке ресепшн, взял телефон. Тереза видела, как он говорит, как меняется лицо девушки-администратора.

Через пять бесконечно долгих минут лифт мелодично дзынькнул. Из него вышел мужчина в дорогом, безупречно отглаженном костюме. Рикардо Альварес. Глава латиноамериканского филиала GBN.

Он немного постарел за эти полгода, под глазами залегли тени, волосы поседели на висках, но это был он. Человек из прошлой жизни, с которым Тереза пила коллекционное шампанское на корпоративе в Майами всего год назад.

Мужчина быстрым шагом подошел к стеклянным дверям, вглядываясь через стекло. Его взгляд скользнул по Терезе и… прошел мимо. Он не узнал её. Он искал кого-то другого. Кого-то похожего на женщину с обложки журнала.

Тереза медленно сняла капюшон куртки. Она подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Тем самым фирменным, пронзительным взглядом, который знал весь мир. Взглядом, который говорил: «Я здесь, и я главная».

Рикардо вздрогнул. Его лицо побелело. Он толкнул дверь, едва не сбив с ног охранника, и выскочил на улицу.

— Тереза? — прошептал он, останавливаясь в шаге от неё.

От давней знакомой пахло потом, дорогой и чужим страхом. Но он, казалось, не замечал этого.

— Dios mio… Мы думали, ты погибла. Мы получили сообщение о падении вертолета Кевина в бразильских болотах ещё несколько дней назад. Никто не выжил…

— Это был чертовски долгий путь, Рикардо, — выдохнула она.

Голос сорвался, треснул, и в нем прозвучала вся тяжесть тысяч километров, пройденных пешком, ползком, по колено в крови и грязи. В этом голосе был хруст веток в джунглях, выстрелы на трассе и последний вздох старика в поезде.

— У тебя найдется чашка кофе? Настоящего?

Он схватил её за плечи, сжал крепко, словно проверяя, настоящая ли она, не призрак ли из радиоактивного тумана.

— Кофе, душ, одежда… Всё что угодно, Тереза. Ты дома. GBN своих не бросает. Пойдем. Пойдем скорее.

Он обнял её, грязную, вонючую, за плечи и повел внутрь, в мир мрамора, кондиционеров и безопасности. Охранник вытянулся в струнку и отдал честь, глядя на эту оборванку с суеверным ужасом, словно мимо прошла сама Смерть, решившая взять выходной.

Пентхаус на 45-м этаже башни в Пуэрто-Мадеро был великолепен. Огромные панорамные окна от пола до потолка, минималистичный дизайн, белая кожа диванов, запах дорогих цветов. Здесь был свой генератор, своя система очистки воды и воздуха. Оазис.

Тереза стояла у окна, сжимая в руке бокал с густым, тёмным аргентинским Мальбеком.

Она была теперь чистой. Впервые за несколько недель. Её кожа, отмытая от слоев грязи, сияла, хотя и оставалась бледной. Волосы были коротко, стильно подстрижены и покрашены в платиновый блонд, фирменный цвет. На ней сидел белый шелковый брючный костюм, идеально сидящий на похудевшей, жилистой фигуре.

Внешне она снова была Терезой Мэй. Иконой стиля. Голосом Нации. Железной леди эфира. Но это была только оболочка. Костюм, надетый на другое существо.

Она задумчиво смотрела вниз, на Буэнос-Айрес. Город кишел у её ног. Огни мерцали, уличные фонари, окна домов. Но теперь, с высоты, она видела то, что скрывала ночная тьма. Она видела, что целые кварталы погружены во мрак. Она видела дым от тысяч костров в парках и на площадях, где жили беженцы. Женщина знала, что там, внизу, идёт борьба за выживание, не менее жестокая, чем в джунглях Амазонки. Там режут за хлеб. Там умирают от тифа.

США больше не было. Вашингтон, радиоактивная воронка. Нью-Йорк, руины из стекла и бетона. Алекс… Её скучный, надежный, правильный Алекс стал горстью пыли, развеянной стратосферным ветром. Гэри, добрый сантехник, спасший её, гниёт на бетонной полосе аэродрома в Мэриленде, и его кости растащили собаки. Кевин, возомнивший себя королем нового мира, кормит червей и пираний в бразильском болоте. Маленькая Поти… Возможно, она добралась до пещер. А может быть, умерла от голода в пути. Тереза никогда не узнает.

А она здесь. В пентхаусе. С бокалом вина. Рикардо предложил ей эфир. Завтра. В 20:00. Вся Латинская Америка, все, у кого еще работают телевизоры, прильнут к экранам. «Возвращение легенды». «Свидетель конца света». Она должна будет рассказать правду. Или ложь. То, что нужно людям, чтобы не сойти с ума и продолжать работать на благо Аргентины, благо нового режима. Она будет продавать надежду, которой у неё самой не было.

Женщина посмотрела на небо. Оно было серым даже ночью. Звезд не было видно. Пепел. Он падал бесконечно, невидимой вуалью. Ученые говорили, что это надолго. Годы холода. Годы неурожаев.

Человечество выжило, но оно было смертельно ранено. Аргентина, этот последний оазис, тоже обречена. Ресурсы закончатся. Толпа внизу рано или поздно поднимется сюда, на 45-й этаж. Лифты остановятся. И тогда начнется настоящий финал.

Тереза сунула руку в карман своего дорогого, сшитого на заказ пиджака. Пальцы нащупали не смартфон, не кредитку. Они нащупали гладкий, холодный камень с дырочкой. Амулет Поти. «Куриный бог».

Единственное, что связывало её с реальностью. С той настоящей жизнью, где цена человека измеряется не рейтингами, а способностью подать руку и не отпустить её.

Она сделала глоток вина. Оно казалось безвкусным, как вода из болота. Но она проглотила его.

— Второй акт окончен, Маркус, — прошептала женщина своему отражению в темном стекле.

Её губы дрогнули в усмешке, но глаза оставались мертвыми.

— Начинается третий. Финальный. И боюсь, хэппи-энда в сценарии нет.

Внизу, где-то в лабиринте улиц, завыла сирена. Далеко, за рекой Ла-Плата, в тяжёлых тучах сверкнула сухая молния. Тереза Мэй, выжившая в апокалипсисе, убийца, спасительница, лгунья, стояла на вершине мира и чувствовала себя самым одиноким существом во Вселенной.

Но она стояла. Прямая, несгибаемая. Готовая завтра снова надеть маску, включить микрофон и лгать, глядя в камеру. Лгать, чтобы дарить надежду тем, у кого её не осталось. Потому что шоу должно продолжаться. Даже если зрительный зал уже горит.