Поезд №47.
Мне восемьдесят три года, и я давно уже не тот человек, который в семьдесят четвёртом носил погоны подполковника и верил, что мир устроен рационально. Что любому событию можно найти объяснение, укладывающееся в рамки материалистической картины. Что достаточно собрать улики, опросить свидетелей, выстроить версии, и правда обнажится перед тобой, как схема на чертёжном столе. Я ошибался.
То, что случилось зимой семьдесят четвёртого, не уложилось ни в какие рамки. Ни в материалистические, ни в какие-либо другие. Дело закрыли с грифом «совершенно секретно». Все участники подписали соответствующие документы, и с тех пор я ни разу, ни единому живому человеку не рассказывал эту историю. Но теперь, когда тех, кого она могла бы скомпрометировать, давно нет в живых, когда страна, которой я служил, сама исчезла с карты мира, я считаю, что имею право.
***
Начну с того, что предшествовало моему участию, потому что без этого ничего не понять.
Двенадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят второго года с Московского вокзала Ленинграда отправился пассажирский поезд номер сорок семь сообщением Ленинград — Новороссийск. Состав стандартный для летнего сезона. Локомотив ТЭП60, двенадцать вагонов, из них шесть плацкартных, четыре купейных, один мягкий и один вагон-ресторан. Отправление в девятнадцать сорок пять. По билетным данным, восстановленным позднее, в поезде находились триста восемнадцать пассажиров, не считая бригады из двадцати шести человек. Машинист, помощник машиниста, пятнадцать проводников, начальник поезда, работники ресторана. Триста сорок четыре человека.
Поезд прошёл станцию Чудово по расписанию. Дежурная зафиксировала прохождение состава в двадцать один час двенадцать минут. Следующей контрольной точкой должна быть станция Малая Вишера, куда поезд по графику прибывал в двадцать один пятьдесят три.
Он не прибыл. Сначала решили, что задержка. Потом, что встал на перегоне. Диспетчер попытался связаться с локомотивной бригадой по рации. Тишина. Послали дрезину навстречу.
Дрезина прошла весь перегон от Малой Вишеры до Чудова. Пути оказались пусты. На рельсах не обнаружили ни состава, ни следов схода, ни обломков, ни вообще каких-либо признаков того, что здесь недавно проходил поезд. Сорок семь исчез.
Это звучит абсурдно. Я и сам, когда впервые читал материалы дела, перечитывал этот фрагмент несколько раз. Поезд массой около восьмисот тонн, длиной свыше двухсот метров, не может исчезнуть на тридцатикилометровом перегоне двухпутной магистрали. Но именно это и произошло.
К утру тринадцатого июля информация поднялась до уровня Министерства путей сообщения и Комитета государственной безопасности. Дело получило кодовое наименование «Горизонт». Руководство расследованием возложили на полковника Геннадия Аркадьевича Сазонова из Следственного отдела КГБ по Ленинградской области. Сазонов, кадровый контрразведчик старой закалки, прошедший СМЕРШ в войну, за свою карьеру видевший немало странного, но ни разу не сталкивавшийся ни с чем, что нельзя объяснить человеческим умыслом.
Он и начал с человеческого умысла. Первая версия, естественная и логичная: диверсия. Угон состава. Холодная война в разгаре. Провокации на транспорте случались. Может, террористический акт с сокрытием следов. Может, состав загнали на какую-то ветку, в тупик, спрятали.
Прочесали каждый метр перегона. Каждый разъезд, каждую стрелку, каждый подъездной путь на прилегающих предприятиях. Опросили всех путевых обходчиков, жителей деревень вдоль полотна, стрелочников на промежуточных постах. Подняли данные с сигнальных устройств. Мобилизовали воинские части для прочёсывания местности по обе стороны путей на глубину до пяти километров. Ничего.
Я знаю об этом из материалов дела, которое легло мне на стол двумя годами позже, и из бесед с самим Сазоновым, который к тому моменту выглядел человеком, потерявшим какую-то важную внутреннюю опору. Он рассказывал мне, как методично перебирал версии, отбрасывая одну за другой, как сужающееся кольцо поиска не приближало к разгадке, а лишь подтверждало невозможное.
Проверили, не мог ли состав пройти Малую Вишеру незамеченным. Исключено. Дежурная по станции не отлучалась. Автоматика зафиксировала бы прохождение. Проверили, не мог ли он вернуться назад через Чудово. Исключено по тем же причинам. Проверили все боковые ветки. Их на этом участке три, все тупиковые, обслуживающие лесозаготовительные предприятия, с длиной приёмо-отправочных путей, недостаточной для размещения полного состава. Ни на одной из них поезда не обнаружили.
Рассматривалась версия масштабной катастрофы со сходом в озеро или болото. На участке есть несколько водоёмов вблизи путей. Водолазы обследовали каждый. Авиация сделала аэрофотосъёмку всей полосы. Ни воронок, ни провалов грунта, ни следов земляных работ.
К сентябрю семьдесят второго Сазонов, как следовало из его служебных записок, пришёл к выводу, который не решился сформулировать прямо, но который читался между строк. Произошло нечто, выходящее за пределы известных физических закономерностей. Руководство этот вывод, разумеется, не приняло. Расследование продолжалось, но постепенно теряло интенсивность. К весне семьдесят третьего активные мероприятия прекратились. Дело не закрыли, но фактически положили на полку. Триста сорок четыре человека числились пропавшими без вести. Родственникам сообщили, что граждане погибли в железнодорожной катастрофе, тела в закрытых гробах. Без подробностей. Подписки о неразглашении. Контроль переписки и телефонных переговоров.
Я в те годы работал в Управлении КГБ по Красноярскому краю, в звании подполковника, и занимался делами, связанными с режимными объектами. Закрытые города, оборонные предприятия, урановые рудники, космодром. Красноярский край, самый большой регион в стране, вмещал столько секретов, что хватило бы на несколько отдельных государств.
Но всё изменилось в ночь с четвёртого на пятое января тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года.
***
Звонок раздался в два часа ночи. Я спал в кабинете. Накануне засиделся с документами, и решил остаться на работе, и не ехать домой. Телефон на столе затрещал так, будто пытался расколоться пополам. Голос дежурного, обычно невозмутимого капитана Лыскова, дрожал:
— Товарищ подполковник, с вами будет говорить Москва.
Через секунду в трубке появился другой голос. Спокойный, с отчётливой командной интонацией. Он представился генерал-майором Ермиловым, центральный аппарат.
— Товарищ Корнеев, на станции Хребтовая обнаружен объект, имеющий отношение к делу «Горизонт». Вы назначены руководителем оперативной группы на месте до прибытия московской бригады. Вылет через час. Детали получите у дежурного.
Я не знал никакого дела «Горизонт». Но переспрашивать генерала из центрального аппарата, звонящего в два часа ночи, не принято. Я ответил «есть» и положил трубку.
Через двадцать минут Лысков принёс мне шифротелеграмму. В ней говорилось, что на станции Хребтовая Красноярской железной дороги, расположенной на линии Решоты — Богучаны, в ноль часов сорок минут по местному времени обнаружен железнодорожный состав, предположительно идентифицированный как поезд номер сорок семь сообщением Ленинград — Новороссийск, пропавший двенадцатого июля тысяча девятьсот семьдесят второго года. Состав прибыл самоходом, без бригады. Людей в поезде нет.
Я прочитал это дважды. Потом ещё раз. Ленинград — Новороссийск. Пропал два года назад. Обнаружен на станции Хребтовая. Это глубоко в тайге, на ветке, которая в семьдесят четвёртом году ещё не дотянулась до Богучан, заканчиваясь, по сути, в никуда. Одноколейка, проложенная для нужд леспромхозов.
Как пассажирский состав с Октябрьской железной дороги мог оказаться на линии, не имеющей с ней ни единого стыка, ни прямого, ни через сортировочные узлы, без специального оформления и перегона, я не понимал. Но было ещё кое-что, о чём я подумал не сразу, а только в вертолёте, когда первое оцепенение отступило.
Линия Решоты — Богучаны, однопутка, строилась под нужды леспромхозов. Рельсы там лёгкие, Р50, уложенные на деревянных шпалах с песчаным балластом. Они рассчитаны на лёгкие маневровые тепловозы и порожние платформы. Магистральный локомотив ТЭП60 весит сто двадцать шесть тонн. С двенадцатью вагонами общая масса состава приближается к восьмистам тоннам. Такой поезд, пройдя по этой ветке, оставил бы следы. Просевший балласт, деформированные шпалы, может быть, повреждённые стыки. Я сделал себе пометку проверить это на месте.
Я оделся, взял табельное оружие, папку для записей. Лысков уже вызвал машину. На аэродроме Черемшанка ждал вертолёт Ми-8 с экипажем.
Пока ехали по ночному Красноярску, пустому и мёрзлому, я попросил Лыскова связаться с Управлением и запросить всё, что есть по делу «Горизонт». Лысков кивнул, и на лице его я заметил выражение, которое видел у людей нечасто. Не страх, а скорее, растерянность перед чем-то, для чего нет подходящей категории.
На Черемшанке, помимо экипажа, меня ждали трое. Капитан Фёдор Игнатьевич Самохин из Особого отдела, старший лейтенант Нина Васильевна Рогова, криминалист, и сержант Потапов, который, как я позже узнал, владел навыками фотофиксации. Все трое подняты из постелей, все трое толком не понимали, куда летим и зачем. Да я и сам не понимал.
Самохин, которого я знал по совместной работе на объекте под Железногорском, встретил меня рукопожатием и коротким вопросительным взглядом. Он привык к внезапным подъёмам и ночным вызовам, но обычно при этом ему хотя бы называли направление. Сейчас он не знал ничего, и это его раздражало.
— Хоть скажите, далеко лететь, товарищ подполковник, — попросил он, притопывая по бетону в своих ботинках. — Я жене сказал, что к завтраку вернусь.
— К завтраку не вернётесь, — ответил я. — И к обеду вряд ли.
Рогова стояла чуть в стороне, подняв воротник шинели до ушей. Молодая женщина, двадцати девяти лет, невысокая, с симпатичным лицом и короткой стрижкой. Она работала в нашем криминалистическом отделе второй год и успела зарекомендовать себя как специалист дотошный и не склонный к фантазиям. Именно такой человек мне и был нужен. Потапов, совсем мальчишка, лет двадцати двух, стоял рядом с ней и прижимал к груди кофр с фотоаппаратом, словно боялся, что его отберут.
— Летим в тайгу, — объявил я всем троим. — Подробности в воздухе.
Вертолёт поднялся в три часа десять минут. Лететь до Хребтовой около четырёхсот километров, в зависимости от маршрута. Пилот, майор Крюков, предупредил, что погода ухудшается, возможна позёмка, видимость падает. Я сказал, что долететь нужно в любом случае. Крюков посмотрел на меня, на мои погоны, на хмурые лица остальных, и молча вернулся к штурвалу.
Летели в темноте. Внизу расстилалась тайга, невидимая, но ощутимая. Она давила снизу своей громадой, как океан давит на подводную лодку. Я сидел у иллюминатора, и стекло, покрытое инеем, отражало моё лицо, тусклое, рассечённое тенями от приборного света в кабине. Я пытался привести мысли в порядок. Поезд, исчезнувший два с половиной года назад на перегоне Чудово — Малая Вишера в Ленинградской области, появился в красноярской тайге. Без людей. На ветке, не связанной с маршрутом. Зимой, хотя пропал летом.
Самохин, сидевший напротив, наклонился ко мне и прокричал сквозь рёв двигателей:
— Товарищ подполковник, а что за объект-то?
— Поезд, — ответил я.
— Поезд?
— Поезд. Пассажирский. Без пассажиров.
Самохин помолчал, переваривая. Потом спросил:
— А что искать будем?
— Не знаю. Что-нибудь.
Он кивнул и откинулся назад, натянув шапку на уши.
***
Хребтовая встретила нас так, как встречает таёжная станция гостей в четвёртом часу утра при минус тридцати пяти. Фонарь на столбе перед деревянным зданием вокзала, маленьким, в четыре окна, качался на ветру и бросал желтоватые пятна на снег. Вертолёт сел на площадке в трёхстах метрах от станции, на расчищенном участке, который днём использовался для разгрузки леса. Винты ещё вращались, когда к нам подбежал человек в бушлате, с фонарём в руке.
Это оказался начальник станции Дмитрий Палыч Кузовлёв, мужчина лет пятидесяти пяти, коренастый, с обветренным лицом и густыми бровями, из-под которых смотрели глаза, явно не привыкшие к испугу, но сейчас выдававшие именно его. Он представился, я показал удостоверение.
— Где состав? — спросил я.
Кузовлёв повёл нас по тропинке, протоптанной в глубоком снегу. Станция Хребтовая в те годы представляла собой три пути, из которых два приёмо-отправочных и один тупиковый, грузовая площадка, пакгауз и собственно станционное здание с квартирой начальника наверху. Население посёлка при станции, человек сто пятьдесят. Леспромхоз, пилорама, магазин, школа-четырёхлетка. Мир, умещающийся на одной странице.
Поезд стоял на втором пути. Я увидел его, когда мы обогнули угол пакгауза, и остановился. Не потому, что испугался. Я тогда ещё не понимал, чего следует бояться. Я остановился, потому что зрелище застало врасплох.
Двенадцать вагонов и локомотив. ТЭП60, горбоносая, тяжёлая машина, стоявшая на рельсах так ровно, словно её только что подали под посадку. Зелёные вагоны с жёлтой полосой. Стандартная ливрея Министерства путей сообщения. На бортах читались таблички маршрутов, номера вагонов. Всё на месте. Всё, как полагается. За одним исключением.
Поезд выглядел так, будто он не два с половиной года провёл неизвестно где, а вышел из отстойника вчера. Краска не облупилась, стёкла целы. Ни следов ржавчины, ни подтёков, ни повреждений. Снег лежал на крышах вагонов тонким ровным слоем, словно состав простоял здесь час или два, не больше. И ещё одно. От поезда не шёл пар. Дизель локомотива молчал. Фары погашены. Ни огонька в окнах. Мёртвая, абсолютная тишина, какая бывает только в тайге в безветренную морозную ночь.
Я сделал несколько шагов к составу и вдруг почувствовал нечто, что заставило меня замедлиться. Воздух. Вокруг стоял мороз, от которого ломило скулы. Каждый вдох обжигал лёгкие, но рядом с вагонами, на расстоянии вытянутой руки, температура заметно менялась. Не то чтобы становилось тепло, но ушёл тот режущий холод, который за минуту до этого пробирался сквозь шинель. Я огляделся. Снег на крышах вагонов лежал тонким слоем, я уже это отметил, но теперь заметил другое. Под вагонами, между рельсами, снега не было вовсе. Шпалы сухие. Словно состав принёс с собой лето.