Дед крутил его и так и этак, тянул, дёргал, но кольцо не поддавалось. Палец опух, или перстень с самого начала сидел слишком плотно.

— Делать нечего, — рассказывал он. — Достал нож, раскрыл. Подумал: ей уже всё равно, а мне, стало быть, не всё равно. Перстень добрый, камень крупный, за него одного можно месяц жить припеваючи.

Он поднёс лезвие к безымянному пальцу покойницы, чуть ниже перстня, и провёл остриём по коже, слегка надрезав.

И тут мёртвая открыла глаза.

***

Дед замолчал надолго. Сидел, глядя в окно, за которым январская мгла обволакивала свердловские пятиэтажки, и молчал. Я тоже молчал, не решаясь пошевелиться.

— Она закричала, — выговорил он наконец. — Не так, как кричат от боли, когда палец порежешь. Это кричала женщина, которая проснулась в гробу. Которая открыла глаза и увидела над собой чёрное небо, земляные стенки и чужое лицо со свечой. Такой крик, Андрюшка, я больше ни разу в жизни не слышал. И не хочу.

От неожиданности дед повалился навзничь, спиной на край могилы. Свеча опрокинулась и потухла. Наступила полная темнота, и в этой темноте продолжал звенеть крик, протяжный, нечеловеческий, рвущий горло.

— Я лежал и не мог пошевелиться. Вот ты спрашиваешь, бывало ли мне страшно. Бывало, конечно. И когда с ножами на меня ходили, и когда стреляли. Но так, чтоб руки-ноги не слушались и челюсть свело, такое в первый и в последний раз.

Прошло, быть может, полминуты, а может, целая вечность. Крик оборвался. Дед заставил себя приподняться, чиркнул спичкой. Руки ходуном ходили. Три спички сломал, прежде чем четвёртая занялась, осветив неверным рыжим пламенем яму, гроб и фигуру, стоящую в нём.

Настасья поднялась на ноги. Стояла в гробу, покачиваясь, как пьяная, держась одной рукой за земляную стенку, а другую, с порезанным пальцем, прижимая к груди. Лицо у неё, по дедовым словам, помертвелое и без того, сделалось совсем неживым, землистым, с провалившимися тенями вокруг глаз. Но глаза эти, серые, огромные, распахнутые, смотрели на него в упор, и в них плескалось такое, от чего у деда перехватило дыхание.

— Не страх там стоял, — говорил он, подбирая слова медленно, осторожно. — Ошеломление. Она пыталась понять, где находится. Почему вокруг земля. Почему на ней это платье. Почему какой-то мужик стоит с ножом. И когда поняла, в глазах у неё что-то переломилось.

— Что… что… — прошептала она и не смогла договорить.

Губы двигались, но голос пропал. Остался один хрип.

— Я хотел бежать, — признался дед. — Всё внутри кричало: беги, беги с кладбища, из деревни, беги и не оглядывайся. Но эти глаза меня держали. Держали, как верёвкой. Она ведь стояла там одна, в могиле, в ночи, в этом гробу, и если бы я ушёл, она бы сошла с ума. Или не выбралась бы. Могила глубокая, стенки осыпаются.

Он скинул с себя армяк и набросил ей на плечи, потому что Настасья дрожала так, что зубы стучали. Помог выбраться из гроба, потом вытащил из ямы, подхватив под мышки. Она ничего не весила, точно птица. Наверху она рухнула на траву и скрючилась, обхватив колени, и он сел рядом, не зная, что делать.

Когда она немного пришла в себя, он объяснил. Рассказал, что она пролежала в земле почти сутки. Что её похоронили. Что он… Тут дед запнулся, и запнулся, рассказывая мне об этом шестьдесят лет спустя.

— Соврал, — пожал плечами он просто. — Сказал, что видел, как у неё в гробу дрогнуло веко, когда крышку заколачивали. Сказал, что засомневался и пришёл проверить. Она поверила. Или сделала вид, что поверила. Тогда ей было всё равно. Она жива, и этого достаточно.

Он довёл её до деревни, поддерживая, потому что ноги её не держали. Стучал в дом Горбуновых. Долго стучал, минут пять. Наконец дверь открыл сам Илья Степанович в исподнем, с керосиновой лампой, и когда увидел свою дочь, стоящую на пороге, живую, лампа выскользнула из его пальцев, грохнулась о крыльцо и погасла.

Прасковья Фёдоровна, выбежав на шум, повалилась в обморок. Потом кричала, выла, хватала Настасью за руки, гладила по лицу, не верила, крестилась. Сбежалась полдеревни. Пришёл даже Ефим Кузьмич, протрезвевший и бледный, как стена, потому что покойница, которую он освидетельствовал, стояла перед ним и дышала.

***

Вопросы, конечно, возникли. Что пришлый делал на кладбище в полночь? Почему при нём лопата и ломик? Откуда земля на руках и коленях?

Дед врал складно, как умел врать всю жизнь. Говорил, что не спалось. Что вышел подышать. Что услышал какие-то звуки со стороны кладбища, решил проверить. Лопату взял на случай, если собаки бродячие, отбиться. Подошёл к свежей могиле, слышит, стук. Из-под земли. Тут и бросился копать.

Илья Степанович слушал его молча, глядя из-под тяжёлых, нависших бровей. Верил ли он? Дед считал, что нет. Горбунов не из тех, кого легко провести. Но дочь жива. И этот факт перевешивал всё. Мужик подошёл к деду, положил ему на плечо свою тяжёлую ладонь и сказал только одно слово:

— Спасибо.

А потом, помолчав, добавил:

— Золото-то отдай.

Дед молча достал из кармана мешочек и вернул. Илья Степанович взвесил его в руке, кивнул и ушёл в дом. Больше они об этом никогда не говорили.

***

Летаргический сон. Так это называли потом, когда деда уже в тридцатых годах заставили-таки показать жену настоящему врачу, в районной больнице. Доктор, немолодой, в круглых очках, выслушал историю, покивал головой и объяснил, что такое случается, хоть и редко. Человек впадает в состояние, неотличимое от смерти. Дыхание становится настолько поверхностным, что его не определить без специальных приборов, сердце бьётся так тихо, что и опытный медик не всегда услышит, а уж деревенский коновал и подавно.

— Вашей жене повезло, — подытожил доктор, записывая что-то в карточку. — Если бы не вмешательство…

Он посмотрел на деда поверх очков.

— …обстоятельств, она задохнулась бы в гробу.

Дед промолчал.

Он остался в тех Верхних Кедрах. Остался, хотя собирался бежать дальше. В Турцию, во Францию, даже в Америку, куда перебрались некоторые из его прежних знакомцев и, по слухам, сделали себе состояние.

— Неплохая страна, с большими возможностями на тот момент, — говорил он мне. — Но я остался. Почему? А вот поди ж ты, объясни. Те глаза меня не отпустили.

Он выучился столярному ремеслу, благо руки у него ладные, привыкшие к тонкой работе с картами и отмычками. Оказалось, что те же пальцы, которые передёргивали колоду, умеют вытачивать шипы и нарезать пазы. Через год Горбунов отдал за него дочь, хоть и косился попрежнему. И свадьба, скромная, деревенская, с самогоном и гармошкой, состоялась осенью двадцать третьего.

Жили они сначала при Горбуновых, потом срубили свою избу на краю деревни, а в тридцатых, когда коллективизация добралась и до этих мест, перебрались в город, в Свердловск. Горбуновых раскулачили. Илью Степановича с Прасковьей Фёдоровной сослали, и дальнейшая судьба их осталась деду неизвестной. Об этом он говорил скупо, стиснув челюсти, и видно становилось, что эта рана так и не затянулась.

У них с бабушкой родилось четверо детей. Три дочери и сын, мой отец. Дед получил рабочую специальность на заводе, прошёл войну, вернулся с контузией и осколком в бедре, но живой. Бабушка ждала, растила детей, работала в госпитале санитаркой.

Настасья Ильинична умерла в пятьдесят втором, тихо, во сне, от сердечного приступа. Ей не исполнилось и пятидесяти. Дед говорил, что, может быть, тот давнишний летаргический сон подточил её сердце, а может, просто жизнь выпала тяжёлая, как выпадала она всем в те годы.

Он пережил её на тридцать с лишним лет. Не женился больше. Женщины к нему тянулись и в шестьдесят, и в семьдесят, чувствуя в нём ту прежнюю тёмную силу, которая с годами лишь сгустилась, перешла в иное качество. Но он отвечал одинаково: «У меня жена есть». И никакие уговоры на него не действовали.

***

Дед умер в восемьдесят шестом, зимой, ночью, так же тихо, как бабушка. Утром я пришёл к нему и нашёл его в кресле у окна, укутанного в то же ватное одеяло, с лицом спокойным и даже чуть улыбающимся. На коленях у него лежала фотография. Молодая женщина с серыми глазами и тяжёлой русой косой, снятая на фоне бревенчатой стены. На обороте выцветшими чернилами: «Настенька. 1924 год».

А рядом, в коробке, завёрнутый в тряпицу, лежал старый складной нож с костяной ручкой, тот самый, отцовский. Дед хранил его всю жизнь, как напоминание о ночи, когда он спустился в чужую могилу вором, а поднялся из неё человеком.

Он нашёл своё золото. Только совсем не то, за которым приходил.