Вирус.

Лифт остановился на минус четвёртом уровне, и створки разъехались с мягким шипением. Доктор Чжан Вэйлинь шагнула в коридор, привычно задержав дыхание на ту секунду, пока срабатывал датчик, считывающий радужку. Зелёный индикатор мигнул, магнитный замок щёлкнул, и тяжёлая герметичная дверь поехала вправо, открывая шлюзовую камеру.

Уханьский институт вирусологии, лаборатория BSL-4. Четвёртый уровень биологической безопасности. Высшая степень защиты, предназначенная для работы с самыми опасными патогенами, известными человечеству. Эбола, Марбург, Нипах. И кое-что новое, о чём знали только двенадцать человек на планете.

Вэйлинь прошла первую камеру, стянула уличную одежду и сложила в шкафчик. Надела хирургический костюм. Во второй камере натянула внутренний комбинезон из тайвека, затем перчатки, приклеив края к рукавам медицинским скотчем. В третьей камере её ждал голубой скафандр с принудительной подачей воздуха. Она влезла в него, застегнула молнию, проверила герметичность швов, подключила шланг к жёлтому воздуховоду, свисающему с потолка. Знакомый свист. Давление внутри скафандра поднялось чуть выше атмосферного. Если где-то окажется микротрещина, воздух пойдёт наружу, а не внутрь. Так задумано. Так должно работать.

Она толкнула последнюю дверь и вошла в саму лабораторию. Помещение заливал ровный люминесцентный свет, от которого все предметы приобретали чуть синеватый, морговый оттенок. Два ряда ламинарных боксов стояли вдоль стен, похожие на стеклянные алтари. В центре располагался рабочий стол с двумя мониторами, термоциклером для ПЦР, флуоресцентным микроскопом и центрифугой. Слева, за отдельным стеклом, жались друг к другу клетки с хомяками. Шестнадцать животных. Вчера их насчитывалось восемнадцать.

Вэйлинь подошла к клеткам и остановилась. Два трупика лежали в углу, свернувшись, словно засохшие листья. Мех вокруг мордочек слипся от сукровичных выделений. Она наклонилась ближе, насколько позволял шлем. Геморрагии на ушах, на лапках, в уголках глаз. Классическая картина, но слишком быстрая. Заражение состоялось тридцать шесть часов назад. Тридцать шесть. Не пять-семь суток, как предсказывала модель. Тридцать шесть часов от инокуляции до летального исхода.

Женщина выпрямилась и почувствовала, как скафандр стал чуть теснее, хотя ничего, разумеется, не изменилось. Просто плечи поднялись и не хотели опускаться.

Проект назывался WIV-ARC/7, и он начался три года назад, когда группа полевых вирусологов под руководством профессора Ли Цзяньго собрала образцы фекалий летучих мышей в пещерах Моцзяна, провинция Юньнань. Те самые пещеры, где в 2012 году шестеро шахтёров заболели тяжёлой пневмонией, и трое из них погибли. Образцы содержали коронавирус, родственный SARS-CoV, но отличавшийся несколькими ключевыми мутациями в S-белке, в рецептор-связывающем домене. Вирус плохо связывался с человеческим рецептором ACE2, а значит, в естественном виде представлял умеренную угрозу. Но потенциал, который скрывался в его геноме, не давал покоя.

Программа gain-of-function. Усиление функции. Термин, который у половины научного сообщества вызывал зубовный скрежет, а вторая половина защищала его с пылом миссионеров. Суть проста и ужасна одновременно. Взять природный вирус и целенаправленно повысить его патогенность или трансмиссивность, чтобы понять, какие мутации могут возникнуть в дикой природе, и заранее подготовить вакцины и терапию. Благородная цель. Дьявольский метод.

Чжан Вэйлинь три года последовательно, пассаж за пассажем, пропускала вирус через культуры человеческих клеток, отбирая варианты, которые размножались эффективнее. Каждый новый пассаж, каждое новое поколение вируса немного лучше распознавало рецептор ACE2, чуть увереннее проникало в клетку, чуть быстрее подавляло интерфероновый ответ. Классическая направленная эволюция, только в пробирке. К пятнадцатому пассажу вирус изменился до неузнаваемости. К двадцать третьему он стал чем-то, чего в природе никогда не существовало.

Они назвали его YN-ARC/7-P23. Внутри лаборатории, в неформальных разговорах, которые велись только в защищённых помещениях, его звали просто «Архонт».

Архонт принадлежал к бетакоронавирусам, но вёл себя нетипично. Его S-белок приобрёл фуриновую вставку, отсутствовавшую в исходном штамме, что позволяло ему инфицировать клетки верхних дыхательных путей с эффективностью, сравнимой с вирусом гриппа. Инкубационный период, согласно данным по хомякам, составлял от двадцати четырёх до сорока восьми часов. Но самое страшное заключалось в другом. Архонт обладал тропизмом к эндотелию сосудов, вызывая массивную активацию системы комплемента и каскадный тромбоз. Мелкие сосуды лёгких, почек, печени, мозга забивались микротромбами, органы один за другим отключались, и параллельно с тромбозом начиналось кровотечение. Тромбоциты расходовались, и организм терял способность останавливать даже капиллярную кровоточивость. ДВС-синдром, диссеминированное внутрисосудистое свёртывание, но в такой агрессивной форме, какой не демонстрировал ни один известный коронавирус. Летальность по хомякам достигала семидесяти процентов. По моделям на человеческих органоидах, которые они запустили месяц назад, прогноз выглядел мягче. Тридцать-сорок процентов. Но даже тридцать процентов для воздушно-капельного патогена означали катастрофу планетарного масштаба.

Вэйлинь вернулась к рабочему столу, села на вращающийся табурет и открыла электронный журнал. Пальцы в тройных перчатках плохо слушались. Она привычно набирала текст медленно, по одной букве. «Хомяки 7 и 12, летальный исход, 36 ч пост-инокуляцию. Макроскопически, геморрагические проявления на слизистых, ушных раковинах, конечностях. Необходимо патологоанатомическое вскрытие и забор тканей для гистологии».

Она сохранила запись и потёрла переносицу через стекло шлема. Разумеется безрезультатно. Привычка, от которой не получалось избавиться.

Дверь за спиной открылась. Вэйлинь обернулась. В лабораторию вошёл Лю Хао, её аспирант, двадцатишестилетний парень с круглым лицом и сонным взглядом, который обманчиво маскировал цепкий, внимательный ум. Он помахал рукой, подошёл и подключил свой воздушный шланг к соседнему отводу.

— Два сдохли?

Голос из динамика на шлеме звучал немного роботизировано.

— Тридцать шесть часов, — ответила Вэйлинь.

— Значит, модель врёт. Она давала минимум семьдесят два.

— Модель врёт.

Лю Хао постоял, глядя на клетки. Живые хомяки жались в дальний угол. Некоторые тяжело дышали, и их бока ходили часто.

— Я думаю, ещё четверо к утру, — проговорил он.

Вэйлинь не стала спорить.

Они работали вместе около двух часов. Вэйлинь проводила вскрытие погибших животных в ламинарном боксу, извлекала образцы тканей, фиксировала в формалине. Лю Хао готовил серию для ПЦР, выделяя вирусную РНК из мазков. Работа шла привычно, движения отточены сотнями повторений. Шланги тянулись за ними, как пуповины, поддерживая давление, поддерживая жизнь.

В 21:47 по пекинскому времени случилось то, что потом, в бесконечных расследованиях и отчётах, назовут «инцидентом уровня четыре».

Лю Хао перенёс штатив с пробирками от центрифуги к ламинарному боксу. Штатив содержал восемь пробирок с супернатантом клеточной культуры, инфицированной Архонтом. Концентрация вирусных частиц в каждой пробирке составляла порядка десяти в восьмой степени копий на миллилитр. Он поставил штатив на край рабочей поверхности, а сам потянулся к дозатору, стоявшему на верхней полке.

Шланг зацепился за ножку стола. Лю Хао дёрнулся, потерял равновесие и инстинктивно выбросил руку, чтобы опереться. Ладонь попала точно в штатив. Пробирки полетели. Пять из восьми упали на пол. Три разбились.

Жидкость, содержащая десятки миллиардов вирусных частиц, растеклась по кафелю тонкой, почти невидимой лужицей.

Лю Хао замер. Вэйлинь замерла. Несколько секунд они смотрели на пол, и единственным звуком оставалось шипение подающегося воздуха.

— Не двигайся, — произнесла Вэйлинь.

Она медленно подошла к аварийному шкафу, достала контейнер с гранулированным дезинфектантом на основе перуксусной кислоты и начала засыпать лужу. Гранулы зашипели, вступая в реакцию. Кислый, едкий запах, который она не могла почувствовать через фильтры скафандра, но который, как ей казалось, всё равно проникал внутрь, ирреальный и фантомный, рождённый чистым страхом.

— Проверь целостность, — приказала она Лю Хао.

Он начал осматривать свой скафандр. Руки, ноги, торс, швы. Вэйлинь наблюдала, одновременно контролируя собственное снаряжение. Давление внутри её скафандра оставалось стабильным. Индикатор на запястье показывал норму.

Лю Хао проверял молнию на груди, и его пальцы замедлились. Остановились. Он поднял левую руку и повернул запястье так, чтобы Вэйлинь видела.

Царапина. Длинная, сантиметров пять, проходящая по внешнему шву левой перчатки. Не порез, не дыра. Царапина, оставленная, вероятно, краем разбитой пробирки, когда он упал. Внешний слой перчатки оказался повреждён. Второй слой, насколько можно было разглядеть, сохранял целостность. Но это тонкий нитрил, и проверить его герметичность визуально, в полевых условиях, без стенд-теста, невозможно, что и стало ошибкой. Микроповреждение.

Вэйлинь посмотрела на царапину. Посмотрела Лю Хао в глаза через два слоя стекла.

— Аварийный протокол, — произнесла она. — Сейчас.

Она нажала красную кнопку на стене. Завыла сирена. Вентиляция переключилась в режим максимального отрицательного давления. Все двери лаборатории заблокировались. На пост охраны и в кабинет директора института ушёл автоматический сигнал.

Дальше всё происходило по регламенту. Деконтаминационный душ. Семь минут под химическим раствором. Снятие скафандров в обратном порядке, слой за слоем. Осмотр кожных покровов Лю Хао. На левой руке, на тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцами, обнаружилась маленькая ссадина, старая, подсохшая, оставшаяся, как он потом объяснил, от домашней кошки. Ссадина находилась именно под повреждённым участком перчатки.

Вэйлинь стояла в раздевалке, уже без скафандра, в хирургическом костюме, и смотрела на эту ссадину, этот крохотный дефект кожного барьера, и мир вокруг неё медленно менял очертания, будто кто-то вращал калейдоскоп, складывая из привычных фрагментов новый, непоправимый узор.

Лю Хао поместили в изолятор на территории института. Герметичный бокс с отрицательным давлением, камера наблюдения, интерком. Ему взяли кровь на ПЦР. Результат пришёл через четыре часа, отрицательный. Это ничего не значило. Инкубационный период мог составлять до сорока восьми часов, и вирусная нагрузка в крови на ранней стадии могла оставаться ниже порога детекции.

Через двенадцать часов повторный тест дал слабоположительный результат. Ct-value тридцать четыре, почти на границе, но положительный.

Через двадцать часов Лю Хао пожаловался на головную боль и першение в горле.

Через тридцать два часа температура поднялась до тридцати девяти и двух.

Через сорок часов он начал кашлять. Сухой, лающий кашель, от которого трескались сосуды в белках глаз.

Вэйлинь не отходила от монитора. Она смотрела, как её аспирант, её ученик, мальчишка, который три недели назад принёс ей домашние пирожки с бататом, потому что она пропустила обед, задыхается в стерильном боксе, и делала записи. Делала записи, потому что не могла сделать ничего другого. Противовирусных препаратов с доказанной эффективностью против Архонта не существовало. Ремдесивир попробовали, молнупиравир попробовали. Эффект, судя по динамике вирусной нагрузки, равнялся нулю. Вирус размножался с такой скоростью, которая подавляла любые попытки фармакологического контроля.

Через пятьдесят шесть часов после предполагаемого момента заражения Лю Хао скончался от полиорганной недостаточности на фоне ДВС-синдрома. Ему вводили гепарин, переливали свежезамороженную плазму и тромбоконцентрат, поддерживали на ИВЛ. Ничего не помогло. Кровь сочилась из дёсен, из носа, из мест установки катетеров. Экран монитора, на который Вэйлинь смотрела неотрывно, показал асистолию в четыре часа семнадцать минут утра. Она закрыла глаза. Открыла. Экран не изменился.

Следующие двадцать четыре часа прошли в режиме, который регламент определял как «биологическая изоляция уровня альфа». Институт заблокирован. Все сотрудники минус четвёртого уровня, контактировавшие с Лю Хао, помещены в карантин. Вэйлинь сидела в своём боксе, сдавала кровь каждые шесть часов и ждала. Её тесты оставались отрицательными. Скафандр выдержал.

А потом выяснилось, что Лю Хао, прежде чем он почувствовал первые симптомы, выходил из здания. Обычный недосмотр. Это случилось через четырнадцать часов после инцидента, в перерыве между забором крови, когда его первый тест ещё показывал отрицательный результат. Он вышел в административный корпус, чтобы забрать телефон из шкафчика. Охрана пропустила его по банальной ошибке. Прошёл по коридору, зашёл в общий туалет, постоял у автомата с кофе, перекинулся парой слов с охранником и лаборанткой из отдела бактериологии. Потом вернулся в изолятор. Он чувствовал себя нормально. Он не кашлял. Он не чихал. Но вирус уже размножался в эпителии его носоглотки, и с каждым выдохом в воздух попадали микроскопические аэрозольные частицы, несущие Архонта.

Охранник. Лаборантка. Дверные ручки. Кнопки кофейного автомата. Кран в туалете. Да и много чего другого.

Охранник сменился в восемь утра и поехал домой на автобусе. Маршрут номер семь. Сорок минут через центр Уханя. Лаборантка после работы зашла в супермаркет и на рынок морепродуктов.

Когда институт наконец вышел из внутренней изоляции и информация достигла эпидемиологической службы, прошло четверо суток. За четверо суток охранник успел заразить свою семью, трёх соседей и неизвестное количество пассажиров автобуса. Лаборантка, у которой симптомы проявились на третий день, к тому моменту побывала в пяти общественных местах.

Чжан Вэйлинь узнала об этом, сидя в карантинном боксе. Ей сообщил по интеркому заместитель директора института, и голос его звучал так, словно принадлежал человеку, который уже умер, но ещё не осознал этого.

Архонт вышел в город. Архонт вышел в мир.

***

Заставка программы «Вести» развернулась на экране синим вихрем, и Евгений Кольцов, ведущий вечернего выпуска, посмотрел в камеру тем особенным взглядом, который журфак МГУ не преподавал, но который усваивался на третьем году работы в эфире. Этакая спокойная серьёзность, сдобренная микроскопической тревогой, ровно настолько, чтобы зритель не переключил канал.

— Добрый вечер. В эфире программа «Вести», сегодня пятнадцатое марта. Главная тема выпуска. Всемирная организация здравоохранения объявила пандемию нового коронавируса, получившего временное обозначение SARS-CoV-3, неофициально именуемого «Архонт». По данным на сегодняшний день, подтверждённые случаи заражения зафиксированы в ста четырнадцати странах мира. Общее число инфицированных превышает двести тысяч человек, число погибших приближается к семидесяти тысячам.

Кольцов сделал паузу, ровно полторы секунды, как учили.

— Напомним хронологию событий. В конце января китайские власти сообщили о вспышке нетипичной пневмонии в городе Ухань, провинция Хубэй. Первоначально заболевание связывали с рынком морепродуктов Хуанань, однако, по последним данным, источником стала утечка из Уханьского института вирусологии. Китайская сторона этой версии официально не подтверждает, но и не опровергает. Внутреннее расследование продолжается. Что известно о самом вирусе, расскажет наш научный обозреватель Елена Маркова. Елена, какова ситуация?

Картинка сменилась. Елена Маркова, стройная женщина сорока с небольшим лет, с короткой стрижкой и в очках без оправы, стояла на фоне Центра эпидемиологии и микробиологии имени Гамалеи.

— Евгений, ситуация крайне серьёзная. SARS-CoV-3, или Архонт, как его называют в средствах массовой информации, относится к бетакоронавирусам, но по своим клиническим проявлениям существенно отличается от предшественников, SARS-CoV и SARS-CoV-2, вызвавшего пандемию COVID-19. Главное отличие состоит в крайне высокой летальности. Если у COVID-19 летальность составляла, по разным оценкам, от одного до трёх процентов, то у Архонта, по предварительным данным, она достигает двадцати пяти-тридцати процентов. При этом трансмиссивность, то есть способность передаваться от человека к человеку, сопоставима с омикрон-вариантом SARS-CoV-2. Говоря проще, вирус распространяется очень быстро и убивает значительно чаще.

— Елена, каковы симптомы?

— Начальная стадия напоминает обычную ОРВИ. Лихорадка, кашель, головная боль, миалгия. Но на вторые-третьи сутки у значительной части пациентов развивается тяжёлая пневмония, а также, что характерно именно для этого вируса, синдром диссеминированного внутрисосудистого свёртывания. Это состояние, при котором в мелких сосудах массово образуются тромбы, а затем, парадоксально, начинаются кровотечения, потому что система свёртывания истощается. Поражаются лёгкие, почки, печень, головной мозг. Смерть наступает, как правило, на четвёртые-шестые сутки от начала заболевания, от полиорганной недостаточности.

— Существует ли лечение?

— На данный момент специфической терапии не разработано. Ряд противовирусных препаратов проходят клинические испытания, но достоверных данных об эффективности пока нет. Лечение симптоматическое. ИВЛ, антикоагулянты, гемотрансфузии. В России разработка вакцины ведётся Центром Гамалеи, институтом «Вектор» и рядом других организаций. По оптимистичным прогнозам, первые результаты можно ожидать через четыре-шесть месяцев.

— Четыре-шесть месяцев. А пока?

— Пока, Евгений, основная стратегия — это карантинные меры. Сегодня оперативный штаб при правительстве Российской Федерации объявил о введении режима повышенной готовности на всей территории страны. С семнадцатого марта приостанавливается международное авиасообщение. Вводится обязательное ношение масок в общественных местах. Школы, университеты, торговые центры, предприятия общественного питания временно закрываются. Рекомендована самоизоляция для всех граждан старше шестидесяти пяти лет и лиц с хроническими заболеваниями.

— Это напоминает ковидные ограничения 2020 года.

— Напоминает, Евгений, но масштаб угрозы несопоставим.

Маркова замолчала, и в её глазах за стёклами очков мелькнуло что-то, что не вписывалось в формат новостного сюжета. Что-то непонятное. Она моргнула и продолжила:

— Необходимо понимать, что Архонт — это не ковид. Если от ковида погибал условно один из ста заболевших, то здесь речь идёт о каждом третьем-четвёртом. И мы говорим о людях всех возрастов. Вирус не щадит молодых.

Камера вернулась к Кольцову. Он кивнул, помолчал секунду.

— На данный момент в России подтверждено восемьсот сорок шесть случаев заражения SARS-CoV-3. Восемьдесят девять человек скончались. Большинство заболевших сосредоточены в Москве, Санкт-Петербурге и Новосибирске, но случаи зафиксированы уже в тридцати двух регионах. Роспотребнадзор призывает граждан соблюдать масочный режим, избегать массовых мероприятий и при появлении симптомов немедленно обращаться за медицинской помощью. Не занимайтесь самолечением.

Он опустил взгляд на листок, который никогда не читал, потому что текст шёл с телесуфлёра, но этот жест, вниз и снова вверх, придавал сказанному дополнительный вес.

— Далее в нашем выпуске. Президент провёл совещание с членами правительства по вопросам экономической поддержки населения в условиях новых ограничений…

***

Будильник на телефоне заиграл в шесть пятнадцать, и Стас Олейников ударил по экрану ладонью, не открывая глаз. Мелодия оборвалась. Он полежал ещё минуту, слушая, как за окном кричат чайки и где-то внизу, на набережной, гудит мусоровоз. Затем сел, опустив ноги на прохладный линолеум.

Город Светломорск. Население, по последней переписи, восемьдесят семь тысяч. Приморский, затёртый между сопками и заливом, с одним портом, двумя рыбоконсервными заводами и единственной центральной улицей, вдоль которой вечером фланировала молодёжь, потому что больше фланировать негде. Здесь пахло морем, ржавчиной и вонюче-рыбным, от чего невозможно избавиться, даже если закрыть все окна. Стас привык. За десять лет привыкнешь к чему угодно.

Он прошлёпал в ванную, ополоснул лицо. В зеркале он увидел лицо тридцатишестилетнего мужчины, которому можно дать и сорок. Ранние залысины, мешки под глазами, морщины на лбу, появившиеся не от возраста, а от привычки хмуриться. Щетина двухдневная, так как бриться некогда, да и больно уж нужно. Он провёл мокрыми пальцами по волосам, пригладил, посмотрел на себя ещё секунду и вышел.

На кухне Лариса уже гремела. Она стояла спиной, в длинной футболке, из-под которой торчали голые ноги, и резала хлеб. Тонко, как любила.

— Доброе утро, — проговорил мужчина, обняв её сзади и ткнувшись носом в шею.

— Угу, — откликнулась она, не оборачиваясь, но чуть подавшись назад, привычно, тепло. — Яичницу или кашу?

— Яичницу.

Он сел за стол, потянулся к телефону. Лента новостей привычно обрушилась сплошным потоком: «Архонт», карантин, Москва вводит пропуска, в Ухане массовые захоронения, в Италии армия патрулирует улицы. Стас прокрутил, не вчитываясь. Он видел это каждый день. Сначала пугало, потом тревожило, теперь вызывало что-то вроде усталого оцепенения. В Светломорске пока подтвердили семь случаев. Двое в больнице, один скончался. Старик, восемьдесят два года, хроническая обструктивная болезнь лёгких, он бы и от обычного гриппа мог умереть. Стас говорил себе это, понимая, что обманывается, но, тем не менее, продолжал говорить.

Инга появилась в дверях, зевая. Шесть лет, светлые волосы, измятые подушкой, огромные серые глаза, в которых ещё плавал сон.

— Папа, — произнесла она хрипло, и забралась к нему на колени, уткнувшись лбом ему в грудь.

Стас обнял её, положил подбородок на макушку. Тёплая, мягкая, пахнет детским шампунем. Он закрыл глаза и на несколько секунд перестал думать о вирусах, о вирусной нагрузке, о ДВС-синдроме и тромбоцитах.

— Инга, садись есть, — указала мать.

Девочка слезла, нехотя, как кошка, которую согнали с тёплого места. Стас улыбнулся.

Он ел быстро, привычка ординаторских дежурств, когда на обед отводилось десять минут, если повезёт. Допил чай, поцеловал супругу, чмокнул Ингу в лоб и вышел.

«Шевроле Ланос» 2008 года, цвета «мокрый асфальт», с ржавчиной на порогах и трещиной на лобовом стекле, стоял во дворе, припаркованный носом к забору. Стас завёл двигатель, и машина затряслась, выпуская сизоватый выхлоп. Десять минут до поликлиники, если не попасть на светофор у рынка.

Поликлиника номер два города Светломорска располагалась в двухэтажном кирпичном здании постройки семидесятых годов. Фасад отремонтировали три года назад, покрасив в оптимистичный бежевый цвет, который уже местами пошёл пузырями. Внутри ремонт не делали никогда, или, точнее, делали, но так, что лучше бы не делали. Стены обшили пластиковыми панелями молочного оттенка, линолеум на полу вздулся и потрескался, в коридорах воняло хлоркой и чем-то специфически поликлиническим, чему нет названия ни в одном языке мира.

Мужчина вошёл через служебный вход, переобулся, надел халат. Халат стирали в прачечной при ЦРБ, и он пах хозяйственным мылом. Поверх халата, натянул одноразовую хирургическую маску. Маски выдавали по пять штук на смену. Он знал, что по нормативам положено менять каждые два часа, но пяти не хватало, и он менял через три, растягивая. Респираторов FFP2 в поликлинике не видели с начала объявления карантина. Их распределяли через Минздрав, и до Светломорска партия ещё не дошла, хотя обещали неделю назад.

Кабинет номер восемь. Дверь с табличкой «Терапевт. Олейников С. А. Приём: пн-пт 8:00-14:00, 16:00-18:00». Он вошёл, включил свет. Одна из двух люминесцентных ламп привычно мигала, вторая горела стабильно, но тускло. Потом повесил куртку на вешалку за шкаф, сел за стол. На столе громоздилась стопка амбулаторных карт, оставшихся со вчера, которые он не успел дописать. Рядом монитор компьютера. Системный блок под столом жужжал и нагревался, как чайник. Программа ЕМИАС, медицинская информационная система, загружалась четыре минуты и тридцать секунд. Четыре минуты и тридцать секунд, в течение которых нельзя ничего делать, а только смотреть на вращающийся курсор. В Москве, говорили, система работает быстро. В Москве много чего работает быстро. Там и дороги нормальные.

Медсестры у него не осталось. Галина Петровна, проработавшая на участке двадцать три года, уволилась в январе, не выдержала. Зарплата медсестры в поликлинике составляла двадцать две тысячи рублей. Двадцать две тысячи. За полный рабочий день, за нервы, за пациентов, за бесконечные бумаги. Галина Петровна ушла продавцом в «Магнит», где ей платили двадцать восемь. Стас не осудил. Новую медсестру обещали найти «в ближайшее время», и это «ближайшее время» длилось уже два месяца. И какие там у президента средние сто тысяч по стране, он не знал.

Без медсестры всё, что раньше делилось на двоих, легло на одного. Стас сам выписывал направления, сам заполнял статистические талоны, сам вклеивал результаты анализов в карты, сам отвечал на звонки, потому что регистратура пересылала вызовы на него, когда линия перегружалась. И сам принимал. Двадцать четыре человека по записи, плюс «живая очередь», плюс вызовы на дом после приёма, по два-три в день. Норматив на пациента, десять минут. За десять минут нужно выслушать жалобы, собрать анамнез, провести осмотр, поставить предварительный диагноз, выписать назначения, оформить всё в электронной системе и распечатать рецепт. Десять минут. Это если пациент конкретен, краток и принёс с собой предыдущие результаты. Таких набиралось процентов пятнадцать.

Первая пациентка вошла в восемь ноль две. Нина Васильевна Кравцова, семьдесят один год, гипертоническая болезнь, сахарный диабет второго типа, хроническая сердечная недостаточность. Она ходила к Стасу раз в две недели, а иногда чаще. Маленькая, сухонькая, в вязаной шапке, которую не снимала ни зимой, ни летом, с пластиковым пакетом, в котором лежали таблетки, тонометр и тетрадка, куда она записывала давление утром и вечером аккуратным учительским почерком.

— Здравствуйте, Нина Васильевна, проходите.

— Здравствуйте, Станислав Андреич.

Она села, достала тетрадку, раскрыла.

— Вот, смотрите. Во вторник сто шестьдесят на девяносто пять. В среду сто пятьдесят пять на девяносто. В четверг сто семьдесят на сто. Голова болит, спать не могу.

Стас взял тетрадку, пробежал глазами. Цифры прыгали, не выстраиваясь в логику.

— Лозартан принимаете?

— Принимаю, как вы сказали, утром.

— Амлодипин?

— Амлодипин в аптеке кончился. Третий день не пью.

Олейников поднял глаза.

— В какой аптеке?

— В нашей, на Советской. Сказали, поставки задерживаются.

Это происходило всё чаще. Логистические цепочки, и без того хрупкие в маленьком приморском городе, начали рваться на фоне карантинных ограничений. Амлодипин, копеечный дженерик, который полстраны принимает от давления, просто исчез с полок.

— Я вам выпишу рецепт, попробуйте в аптеке на Морской, или закажите через интернет-аптеку. Доставка работает.

— Через интернет? — посмотрела на него поверх очков Нина Васильевна, и в этом взгляде сконцентрировалось всё, что можно сказать о цифровизации здравоохранения в городе, где средний возраст пользователя поликлиники составлял шестьдесят три года.

— Давайте я попрошу в регистратуре, чтобы вам помогли оформить заказ, — предложил Стас, зная, что в регистратуре сидят две женщины на четыре окна и им не до интернет-аптек.

— Ладно, сынок, разберусь, — произнесла старушка, и это «сынок» царапнуло что-то внутри, потому что он слышал его от неё каждый раз, и каждый раз оно звучало не фамильярно, а как-то безнадёжно, словно она просила не врача, а кого-то родного, кто не сможет отказать.

Он измерил давление. Сто шестьдесят два на девяносто семь. Послушал тоны сердца. Приглушены, аритмичны. Проверил стопы, нет ли отёков. Отёки есть, голени тестообразные, ямки при надавливании остаются.

— Фуросемид принимаете?

— Через день, как вы сказали.

— Давайте пока каждый день, по сорок миллиграмм утром. И обязательно верните амлодипин. Без него мы давление не удержим.

Он стучал по клавишам, заполняя электронную карту. Программа подвисала на каждом втором действии. Принтер жевал бумагу. Стас вытащил мятый лист, заправил заново, распечатал рецепт.

— Нина Васильевна, и ещё. Маску, пожалуйста, носите. Не опускайте на подбородок.

Она кивнула, поправив маску, которая сидела на подбородке.

— Душно в ней, — пожаловалась она.

— Я знаю. Но вы в группе риска.

— Я всю жизнь в группе риска, сынок.

Она ушла. Вошёл следующий.

Это был мужчина лет сорока пяти, плотный, краснолицый, в камуфляжной куртке. Рыбак или грузчик, по рукам видно, рабочие ладони, ногти обломаны, кожа шершавая, в мелких порезах.

— Станислав Андреич, мне больничный нужен. Кашляю вторую неделю, начальство говорит, без справки на работу не выходить.

— Садитесь. Кашель какой, сухой или с мокротой?

— Мокрый. Хриплю. Но температуры нет, я мерил.

Олейников надел перчатки, достал одноразовый шпатель, посмотрел горло. Миндалины увеличены, задняя стенка зернистая.

— Курите?

— Двадцать лет.

— Сколько в день?

— Пачку.

Стас послушал лёгкие. Жёсткое дыхание, сухие хрипы в нижних отделах.

— Кровь в мокроте замечали?

— Нет.

— Снимок лёгких давно делали?

— Не помню. Года три назад, может.

— Направлю на флюорографию. И общий анализ крови сдайте, и мазок из зева. Сейчас с мазком обязательно, понимаете.

Мужчина поморщился.

— Это из-за этого, из-за архонта? У меня обычная простуда.

— Возможно. Но мы обязаны исключить. Протокол.

— Протокол, — повторил мужчина с интонацией, вмещавшей отношение к протоколам, к врачам, к правительству и ко всему вообще.

Стас выписал направления. Мужчина взял бумажки и вышел, не попрощавшись.

Дальше пошло конвейером. Бабушка с болями в суставах, которую нужно направить к ревматологу, но ревматолога в Светломорске нет и никогда не предвиделось, ближайший в областном центре, четыре часа на автобусе, и бабушка не поедет, и оба это понимали. Молодая женщина с паническими атаками, которая пришла к терапевту, потому что к психотерапевту запись на два месяца вперёд, а невролог принимает только по вторникам и четвергам с десяти до двенадцати, и в эти часы она работает. Мужчина-диабетик, которому нужно выписать льготные тест-полоски для глюкометра, но в системе они значатся «временно отсутствующими», и Стас двадцать минут звонил в аптечный склад, пока ему не сообщили, что поставка ожидается «ориентировочно через две недели».

К одиннадцати часам он принял четырнадцать человек. В коридоре сидели ещё восемь по записи и четверо из живой очереди. Стас встал, вышел в коридор и посмотрел на этих людей, на пластиковых стульях, привинченных к стене, под мигающей люминесцентной лампой, и ощутил знакомую, тягучую тяжесть, которая наваливалась к середине каждого рабочего дня. Не усталость, нет. Усталость он знал, с ней можно справиться. Это скорее осознание непропорциональности. Того, что требуется, и того, что он физически способен дать. Двадцать четыре пациента за смену при нормативе десять минут на человека. Четыре часа чистого приёма. Но десять минут на человека, это фикция, потому что программа виснет, принтер жуёт, карты не заполнены, направления нужно выписывать вручную, а половина пациентов рассказывает всё от начала, от детства, от первого чиха в 1987 году.

Он зарабатывал сорок одну тысячу рублей в месяц. С учётом участковой надбавки, стажевой надбавки, коэффициента за дальний район. Сорок одна тысяча. Его однокурсник Димка Ревазов, уехавший в Москву сразу после ординатуры, работал терапевтом в частной клинике «Медси» и получал сто двадцать. Другой однокурсник, Лёша Варнавский, ушёл в фармкомпанию медицинским представителем, ездил по врачам, рассказывая про таблетки, и зарабатывал сто пятьдесят. Без дежурств, без очередей, без бабушек с тетрадками и мужиков в камуфляже, без принтера, который жуёт.

Олейников мог уйти. Ему предлагали. Частная клиника «Панацея» в соседнем городе. Всего час на машине, восемьдесят тысяч, нормированный приём, электронные карты, работающий принтер. Он почти согласился. И даже написал заявление, нося его в кармане халата три дня, а потом сунул в ящик стола. Потому что если он уйдёт, на втором участке Светломорской поликлиники номер два не останется ни одного терапевта. Шесть тысяч человек, прикреплённых к участку, останутся без врача. Крючкова с третьего участка не потянет, так как у неё свои пять тысяч, и ей шестьдесят два, и она сама дышит через раз. Никто не приедет. Никто не заменит. Молодые врачи не едут в Светломорск, потому что сорок одна тысяча.

Он вернулся в кабинет и вызвал следующего.

К двум часам дня Стас закончил приём. Двадцать шесть человек. Два направления на экстренную госпитализацию. Одна подозрительная пневмония и мазок отправлен на ПЦР. Один острый живот. Скорее всего аппендицит. Вызвал скорую. Остальные, рутина. Гипертония, ОРВИ, остеохондроз, цистит, хронический гастрит, депрессия (замаскированная под «плохой сон и нет аппетита»), сахарный диабет, варикоз.

Он достал из ящика контейнер с обедом, который Лариса собрала утром. Рис, котлета, огурец. Ел за столом, не убирая карты, и набивал рот, одновременно заполняя электронный журнал левой рукой. Рис остыл и слипся, котлета пахла холодильником. Он жевал, не чувствуя вкуса.

После обеда три вызова на дом. Стас собрал сумку. Фонендоскоп, тонометр, одноразовые шпатели, перчатки, бланки, градусник, пульсоксиметр. Пульсоксиметр купил за свои деньги, полторы тысячи на маркетплейсе, потому что поликлинический сломался в ноябре, а новый не закупили. Антисептик, маски запасные, бахилы.

Первый вызов. Улица Портовая, дом шестнадцать, квартира четыре. Лежачий пациент, семьдесят восемь лет, состояние после инсульта, левосторонний гемипарез. Жена вызвала, потому что третий день температура тридцать семь и пять, и кашель. Стас поднялся на третий этаж без лифта. Собственно говоря, лифтов в Светломорске, кроме единственной девятиэтажки на Ленинском проспекте, не существовало. Вошёл в квартиру, пропахшую лекарствами, мочой и старостью, и осмотрел пациента. Лёгкие относительно чистые. Скорее всего вирусная инфекция, но при его анамнезе любой насморк мог обернуться пневмонией за сутки. Назначил антибиотик для профилактики бактериальных осложнений, усилил питьевой режим, объяснил жене, при каких симптомах немедленно вызывать скорую. Мазок из зева на Архонт. Жена стояла в дверях, в выцветшем халате, и смотрела на Стаса с тем выражением, которое он научился распознавать безошибочно. Этакая смесь надежды и заранее смирившегося отчаяния, взгляд человека, привыкшего, что помощь придёт поздно или не придёт вовсе.

Второй вызов. Ребёнок, пять лет, температура тридцать девять, сыпь на теле. Ветрянка, классическая, с пузырьками на разных стадиях. Стас объяснил маме про обработку зелёнкой и каламиновым лосьоном, назначил жаропонижающее, выписал справку для детского сада. Мама спросила, не Архонт ли это. Стас сказал, что нет. Мама не поверила. Он видел по её глазам. Она кивнула, а пальцы крепче сжали полотенце.

Третий вызов. Мужчина пятидесяти двух лет, боль в груди, одышка, температура тридцать восемь и шесть. Олейников вошёл и сразу увидел то, чего боялся. Пациент сидел на кровати, наклонившись вперёд. Дыхание частое, поверхностное, губы с сероватым оттенком. Пульсоксиметр показал сатурацию восемьдесят девять процентов. Стас послушал лёгкие. Двусторонние влажные хрипы, крепитация в нижних отделах. Двусторонняя пневмония.

— Давно болеете?

— Три дня, — прохрипел мужчина. — Думал, простуда.

— Почему сразу не обратились?

— А чё обращаться, таблетку выпил и лежи.

Стас вызвал скорую. Ждали сорок минут. В Светломорске дежурила одна бригада на город. Одна. Когда фельдшеры приехали и начали готовить носилки, Олейников стоял на лестничной клетке, смотрел в окно на серое мартовское небо и думал о том, что если это Архонт, и если мужчина три дня ходил по магазинам и общался с соседями, то через неделю у него на участке может оказаться не семь случаев, а семьдесят.

Он вернулся в поликлинику к четырём, отработал вечерний приём до шести. Ещё восемь человек. Заполнил карты. После отправил отчёт по дневному приёму заведующей, так как она требовала ежедневно, хотя данные и так попадали в систему, но система «иногда теряет», и поэтому нужен дублирующий отчёт на электронную почту, а также бумажная копия, а также запись в тетрадь учёта. Только после этого выключил компьютер, снял халат, повесил на вешалку. Маску, последнюю за день, четвёртую, снял и бросил в урну.

На улице потемнело. Ветер с моря нёс солоноватую сырость. Стас сел в машину, завёл мотор и минуту сидел неподвижно, положив руки на руль. Пальцы мелко подрагивали. Не от холода. От усталости. От напряжения.

***

Дорога домой заняла двенадцать минут. На две больше обычного. У рынка перекрыли полосу, так как ставили санитарный пост. Двое людей в защитных комбинезонах возились с раскладным столом и ящиками. Стас объехал по дворам.

Квартира встретила теплом, светом и голосом Инги, которая бежала по коридору.

— Папа!

Он подхватил её на руки, прижал. Потом поставил, снял ботинки, куртку, прошёл в ванную, вымыл руки с мылом дважды, как делал теперь каждый день. Переоделся в домашнее.

Лариса стояла у плиты. Кухня, маленькая, шесть метров, с окном на залив, если высунуться и посмотреть правее. На столе сковорода с жареной картошкой, тарелка с нарезанными помидорами, селёдка под шубой в стеклянной миске.

— Шубу кто заказал? — спросил Стас, заглянув в миску.

— Инга попросила, — ответила Лариса, убирая прядь со лба тыльной стороной ладони, потому что пальцы измазаны свёклой. — Сказала, хочу праздник.

— Праздник так праздник.

Они сели. Инга болтала ногами, не достающими до пола, ковыряла картошку вилкой и рассказывала, как в садике Полина Матвеева принесла хомяка, и хомяк убежал, и его искали всей группой, а нашли в шкафчике у Димы, в сапоге.

Стас слушал, кивал, и напряжение, скопившееся за день, медленно отпускало, вытекало, словно вода из ванны, через невидимую пробку, которой служил этот голос, эта кухня, эта картошка, эта нелепая селёдка под шубой в среду.

— Как на работе? — спросила Лариса, когда Инга убежала в комнату смотреть мультики.

Мужчина отхлебнул чай. Кружка, белая, с отколотым краем, с надписью «Классный врач», подарок коллег на прошлый Новый год.

— Двусторонняя пневмония на вызове. Мужик, пятьдесят два года, три дня дома сидел, лечился водкой с перцем, наверное. Сатурация восемьдесят девять. Увезли.

— Архонт?

— Мазок отправил. Результат завтра-послезавтра. Может, обычная бактериальная, может, и нет.

Лариса сжала губы. Она делала это характерно. Не поджимала, а именно сжимала, будто удерживая слова, которым не позволяла выйти.

— На санитарном посту у рынка начали ставить ограждения, — вспомнил Стас. — Видимо, будут проверять температуру на входе.

— Садик закроют?

— Пока не слышал. Но, думаю, скоро. Если в Москве уже всё закрыли, до нас дойдёт через неделю, может, через две.

— И Инга будет дома?

— Инга будет дома.

Лариса молча собрала тарелки, поставила в раковину. Открыла воду, и шум заглушил тишину, которая становилась слишком заметной.

— Стас.

— Чего?

— Ты маски меняешь нормально?

— Нормально.

— Я серьёзно.

Он посмотрел на неё. Она стояла у мойки, повернувшись вполоборота, и лицо её в жёлтом свете кухонной лампы выглядело усталым и одновременно молодым, как десять лет назад, когда он увидел её впервые, на дне рождения общего знакомого, в Хабаровске, и она смеялась, запрокинув голову, и он подумал тогда, что у неё очень длинная шея, и больше не думал ни о чём другом весь вечер.

— Я меняю маски, Лар. Мою руки. Обрабатываю антисептиком. Делаю всё, что могу.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Я просто спросила.

Она закрыла воду и подошла к нему. Он обнял её, и она уткнулась лбом ему в плечо, и оба стояли так посреди кухни, среди немытых тарелок и запаха жареной картошки, и молчали.

Потом переместились в комнату. Инга сидела на диване, завернувшись в плед, и смотрела «Машу и Медведя». Стас сел рядом, Лариса с другой стороны. Инга привалилась к отцу. Тёплая, тяжёленькая, пахнущая детским кремом.

Когда мультик закончился, Стас переключил на новости. Он не хотел, но рука сама потянулась к пульту, потому что привычка сильнее разума.

Экран показал Кольцова.

— Число заболевших SARS-CoV-3 в России на сегодняшний вечер составило одну тысячу триста двенадцать человек. Сто сорок семь погибших. Наибольший прирост зафиксирован в Москве, Санкт-Петербурге и Нижегородской области. Президент подписал указ о введении режима нерабочих дней с двадцатого марта по третье апреля для всех организаций, за исключением непрерывных производств, продуктовой розницы, аптек и медицинских учреждений. Губернаторам предоставлены полномочия по введению дополнительных ограничений в зависимости от эпидемиологической обстановки в регионах.

Лариса смотрела на экран, и тени от телевизионных кадров скользили по её лицу, синие, белые, снова синие.

— Стас, — проговорила она, не отрывая взгляда от экрана. — Если закроют всё. Как мы будем жить на одну зарплату?

— Как-нибудь.

— «Как-нибудь» — это не ответ.

— Я знаю.

Он помолчал.

— У меня зарплату не срежут, я медик. Может, даже надбавку дадут, как в ковид. Три тысячи рублей за контакт с инфицированным, помнишь?

— Помню. Четыре месяца ждали, пока выплатят.

— Ну, хоть выплатили.

Она повернулась к нему, и в её глазах он прочитал всё то, что она не говорила. И страх за него, и за Ингу, и за будущее, которое сужалось с каждым выпуском новостей, как коридор, ведущий непонятно куда. И злость, глухую, бессильную злость на всё это, на зарплату, на поликлинику, на Светломорск, на вирус, на мир, который опять сломался.

— Ладно, — произнесла она. — Разберёмся.

Это «разберёмся» прозвучало не как уверенность, а как заклинание.

Олейников выключил телевизор. Отнёс Ингу в кровать, она уснула ещё на диване, свернувшись калачиком. Уложил, укрыл одеялом с единорогами. Постоял, глядя на неё. Ресницы, длинные, как у Ларисы. Рот приоткрыт, дыхание ровное. Он наклонился, поцеловал в висок, ощутил губами тонкую, почти горячую кожу.

Вернулся в спальню. Жена уже переоделась, и теперь лежала под одеялом, читала что-то в телефоне. Стас разделся, лёг рядом. Потолок, белый, с трещиной, идущей от угла к люстре. Он знал эту трещину наизусть, каждый изгиб, каждое ответвление.

Лариса отложила телефон, повернулась к нему. Легла на его плечо, провела пальцами по груди. Он накрыл её руку своей.

— Стас.

— Да.

— Я соскучилась.

Он повернулся к ней. В полутьме её глаза блестели, тёмные, с отражением уличного фонаря в зрачках. Он коснулся её скулы, провёл большим пальцем вдоль линии челюсти, и она чуть повернула голову, прижимаясь к его ладони, как тогда, в самом начале.

Они занимались любовью тихо, потому что стены тонкие и Ингина комната рядом, и торопливо, потому что оба устали, и нежно, потому что нежность, оказывается, не требует сил, она возникает сама, из привычки тел, из памяти прикосновений, из всего того незаметного, что накапливается за годы совместной жизни и хранится где-то, в мышечных волокнах, в кончиках пальцев, в изгибе шеи, который он знал лучше, чем собственный почерк.

После они лежали, переплетясь ногами, и Лариса водила пальцем по его ключице, рисуя что-то невидимое.

— Знаешь, — проговорила она, — когда ты утром уходишь, я каждый раз думаю: а вдруг.

— Не надо.

— Я не могу «не надо». Я думаю. Ты каждый день принимаешь десятки людей, любой из них может быть заражён. Маска, перчатки… Это же не скафандр как у президента.

— Я аккуратен.

— Я знаю. Но аккуратность и вирус — это не равные противники.

Стас молчал. Он мог бы сказать, что процент заражения среди медиков пока невелик, что маски снижают риск, что он молод и здоров, и даже если заразится, летальность в его возрастной группе ниже средней. Мог бы сказать, что бояться бессмысленно. Но всё это звучало бы фальшиво, потому что он сам, каждое утро, надевая маску перед первым пациентом, чувствовал тот же самый холодок, который сейчас слышал в голосе жены.

— Я буду осторожен, — сказал он. — Обещаю.

Лариса притихла. Через минуту её дыхание стало ровным и глубоким. Уснула. Стас лежал, глядя в потолок, на трещину, и слушал, как за окном шумит море, далёкое, едва различимое, как чей-то шёпот. И ветер. И одинокий гудок буксира в порту.

Он думал о мужчине с двусторонней пневмонией. О его глазах, мутных, испуганных, когда фельдшеры укладывали его на носилки. О Нине Васильевне с её тетрадкой. О нулевом пациенте, Лю Хао, которого он, разумеется, не знал и не мог знать, о парне с разбитой пробиркой, чьё имя ещё даже не прозвучало в новостях, но чья смерть уже катилась по планете, как круги по воде. О семидесяти тысячах погибших, которые завтра станут ста тысячами. О том, что сорок одна тысяча рублей в месяц, это цена, которую платит государство за то, чтобы он стоял между вирусом и шестью тысячами людей на своём участке. О том, что эта цена оскорбительна. О том, что он всё равно завтра встанет в шесть пятнадцать, позавтракает, доедет, наденет халат и пойдёт принимать. Потому что кто-то же должен.

Стас закрыл глаза. Сон навалился не сразу, а постепенно, слоями, как ватное одеяло. Последнее, что он осознал перед тем, как провалиться, был запах Ларисиных волос на подушке и далёкий, почти неслышный крик чайки за окном. Или это ему только приснилось?

Через двенадцать дней Стас Олейников примет своего первого пациента с подтверждённым Архонтом. Через двадцать три дня Светломорск закроют на полный карантин.

Но пока он спал, и ночь стояла над маленьким приморским городом, тихая и равнодушная, как море.