Прежде чем войти, мужчина на мгновение замер, прислушиваясь. Тишина. Только собственное прерывистое дыхание и стук сердца. Он толкнул дверь. В нос ударил смешанный запах дерева, пыли, чего-то кисловатого, может быть, забытых продуктов, и ещё едва уловимый аромат увядших цветов, будто кто-то очень давно поставил букет, и он так и остался стоять, осыпаясь лепестками на скатерть.
«Твою мать! — вспомнил он. — Я же пистолет забыл там».
Но возвращаться мужчина не собирался. Да и вряд ли так сходу отыскал бы то место. А главное, особо и не хотелось.
«Да и чёрт с этим».
Внутри оказалась самая обычная обстановка. Диван, покрытый выцветшим пледом, сервант с посудой, старенький телевизор «Рекорд» в углу. Вот только без людей. Ни малейшего признака недавнего присутствия.
На стене висели фотографии в простых деревянных рамках. Улыбающаяся молодая пара, дети у новогодней ёлки, пожилой мужчина с орденами на пиджаке. Обычная семья, обычная жизнь, застывшая на этих снимках.
На журнальном столике рядом с диваном лежала раскрытая книга с закладкой из трамвайного билетика. На кухне, куда он заглянул с опаской, на плите стояла кастрюля, накрытая крышкой. Алексей не решился её поднять.
Всё выглядело так, словно хозяева вышли на минуточку и вот-вот вернутся. Но эта «минуточка» растянулась на неопределённое, пугающее время. От этого ощущения внезапно прерванной жизни становилось особенно жутко. Он заметил на подоконнике календарь, совершенно обычный, отрывной. Верхний листок был датирован числом, которое он не смог разобрать из-за пыли и выцветших чернил, но год… год он прочёл отчётливо, хотя и не сразу поверил своим глазам. Цифры казались нереальными в контексте его собственного времени. Он протёр глаза, подошёл ближе. Да, ошибки быть не могло. Это было как удар под дых, ещё одно звено в цепи безумия этого дня.
— Хозяева! — громко позвал Алексей, хотя голос его прозвучал неуверенно. — Есть кто живой?
В ответ, звенящая тишина. И в этот самый миг, разрывая напряжённое молчание, надсадно зазвонил стационарный телефон, стоявший на маленьком столике в коридоре. Мужчина вздрогнул от неожиданности. Звук показался ему оглушительным в этой мёртвой тишине.
Телефонный аппарат был старый, с вертушкой вместо кнопок, из тяжёлой серой пластмассы, такие Алексей помнил ещё по квартире бабушки в Саратове. Бабушка ставила его на кружевную салфеточку и не разрешала внукам трогать, потому что «это не игрушка, а средство связи». Бабушки не стало в девяносто третьем, а вот телефон, точно такой же, стоял теперь перед ним в чужом доме, в чужом городе, в чужом времени, и надрывался звоном, будто требуя, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь ответил.
Трубка была тяжёлой, неудобной, с витым шнуром, свернувшимся тугими кольцами. Испытывая дурное предчувствие, Алексей поднёс её к уху.
Он молчал, не зная, что сказать. Из динамика доносилось чьё-то тяжёлое, прерывистое старческое дыхание. Хриплое, близкое. Оно заставляло волосы на затылке шевелиться.
— Кто? — едва слышно спросил Алексей дрогнувшим голосом. — Кто звонит?
— Люба, — послышалось вдруг на другой стороне. — Мне нужны лекарства…
Голос в трубке резко оборвался. На смену ему из динамика хлынул поток звуков, будто кто-то на том конце быстро переключал каналы телевизора или радиоприёмника. Голоса и мелодии смешивались в причудливую какофонию, пробиваясь сквозь треск и шипение помех.
«…начинаем нашу программу „Время“, — торжественно произнёс знакомый дикторский голос. — Сегодня в выпуске: трудовые свершения советских людей, международная обстановка, новости культуры и спорта…»
Звук сменился, и бодрая, чуть наивная мелодия семидесятых — начала восьмидесятых годов заполнила динамик. Голос, молодой и звонкий, пел о любви и весне, о простых человеческих радостях.
«…и вот опасный момент у ворот! — восторженно кричал спортивный комментатор, чей голос тонул в рёве трибун. — Наш форвард выходит один на один, удар! Го-о-ол! Блестящая комбинация, товарищи, и заслуженная победа нашей сборной!..»
Затем снова помехи, и сквозь них пробился другой голос, более спокойный, объявляющий программу передач:
«…в 19:30 для вас художественный фильм „Осенний марафон“. А сейчас слушайте концерт по заявкам…»
Мелькнул обрывок детской передачи:
«…ну что ж, ребята, а теперь давайте посмотрим мультфильм!..»
И снова всё потонуло в шипении. Лишь на мгновение прорвался строгий голос: «…о необходимости усиления бдительности и дальнейшего укрепления…» — фраза оборвалась на полуслове, сменившись мёртвой тишиной, а затем снова, лишь тяжёлым, прерывистым дыханием, тем самым, что он слышал вначале.
— Люба. У меня сильно подскочило давление. Купи лекарства.
Мужчина отшатнулся, едва не выронив трубку. Дыхание в динамике стало глубже, протяжнее, и в нём слышались какие-то булькающие, нечеловеческие ноты. Он с силой бросил трубку на рычаг, обрывая эту жуткую связь. Сердце колотилось как сумасшедшее. Программа «Время»? Фильм «Осенний марафон»? Песни, которые слушали его родители в молодости? Календарь с той датой… Всё это складывалось в чудовищную картину. Он попал не просто в пустой город. Он провалился во времени? Или это какой-то безумный, дьявольский спектакль, разыгранный для него одного? Но кем? И зачем?
«Да и что за Люба, чёрт возьми. Могла бы старику и купить эти лекарства».
Алексей уже собирался уйти, когда сверху услышал странные звуки. Дикий скрип кровати, женский стон наслаждения. И это всё с каждой секундой становилось только громче.
«Вот чёрт. Там что, кто-то есть?»
Мужчина колебался лишь секунду, после чего принялся подниматься по лестнице из дерева на второй этаж. Он сразу обнаружил нужную комнату и вошёл в неё, решив, что в нынешней ситуации не до правил.
«Что… Что это?»
Под белой простынкой двигалось два тела, извиваясь, оплетая друг друга руками и ногами. Кровать ходила просто-напросто ходуном под яростным напором.
— Давай, — простонала женщина. — Давай глубже! Быстрее! Ещё! Ещё!
Алексей кашлянул. Нет результата. Тогда он громко окликнул — с тем же успехом. В конце концов, чуя неладное, он шагнул вперёд и сорвал простынку, и увидел пустоту. Извивающиеся, занимающиеся сексом люди отсутствовали.
«Боже ты мой. Срань какая».
Развернувшись, он спешно спустился обратно вниз, и когда уже оказался на первом этаже, то вновь услышал сладострастные звуки занятия любовью, скрип кровати, стон женщины. Возвращаться не имело никакого смысла. Там их нет. Лишь фантомы.
На первом этаже, проходя мимо кухни, Алексей краем глаза заметил то, чего не видел раньше или не обратил внимания. На холодильнике «ЗиЛ», массивном, округлом, с хромированной ручкой, висели на магнитиках два детских рисунка. На первом был изображён дом с непропорционально большой трубой, из которой валил фиолетовый дым, и рядом стояли четыре фигурки — мама, папа и двое детей, если судить по подписи, сделанной корявыми печатными буквами: «Наша семья. Рисовал Коля. 2 класс „Б“». На втором рисунке красовалась ракета, летящая к жёлтому кругу с надписью «Луна», а рядом с ракетой парил космонавт в круглом шлеме, улыбающийся во весь рот. Подпись гласила: «Когда я выросту, я буду космонавтом».
Алексей стоял перед холодильником и смотрел на эти рисунки, и его вдруг накрыло с головой. Коля. Второклассник из класса «Б», который хотел стать космонавтом. Где он сейчас? Что с ним стало? Ему должно быть сейчас лет под пятьдесят, если он жив. Если он вообще ещё существует в каком-нибудь из возможных миров.
Алексей потянулся снять рисунок, но остановился. Нет. Это не его. Это чужая жизнь, чужие воспоминания. Он и так уже слишком глубоко влез в этот дом, в эту историю. Нужно уходить.
Дрожь всё ещё билась в его теле, когда Алексей спешно покинул чужой дом. Выйдя на улицу, он судорожно осмотрелся. Вдалеке, на фоне выцветшего неба, темнели силуэты многоэтажек, какой-то безликий микрорайон. Ближе виднелся типовой советский магазин с потухшими витринами и заколоченная автомойка. Город-призрак продолжал хранить свои тайны.
Он поёжился, хотя день был не холодный. Воздух здесь казался каким-то спёртым, будто бы пропитанным пылью десятилетий и невысказанным страхом. Каждый шорох, каждый скрип ржавого железа на ветру заставлял его вздрагивать. Алексей чувствовал себя незваным гостем на чужом, трагическом представлении, декорации которого отказывались убирать. Он попытался представить, как кипела здесь жизнь, как спешили по утрам на работу люди, смеялись дети на площадках, вечерами в окнах горел свет. Теперь же всё это было погребено под слоем запустения, и только ветер гулял по пустым улицам, перебирая забытые истории. Ему отчаянно хотелось уехать, но что-то заставляло хотя бы попытаться понять, что здесь произошло.
Чуть пошатываясь, мужчина добрёл до автомобиля, забираясь в кабину. Хлопнул дверцей, сидя в тишине несколько минут, пытаясь привести мысли в порядок. Он пытался анализировать, строить предположения, но из этого ничего не получалось. Слишком фантастической казалась вся эта ситуация. Наконец он завёл двигатель и тронул машину с места.
Проезжая мимо здания, над входом которого красовалась полустёртая надпись «Дворец культуры „Строитель“», Алексей непроизвольно притормозил. Массивное, с колоннами и широкой лестницей, строение ещё сохраняло отголоски былого величия. На фасаде виднелись остатки мозаичного панно, изображавшего рабочих и учёных, устремлённых в светлое будущее. Ирония этого изображения в контексте судьбы города была такой горькой, что у Алексея сжались на руле пальцы.
За Дворцом культуры открылся небольшой парк с аллеями, заросшими до полной непроходимости. Когда-то здесь, наверное, гуляли мамы с колясками, старики играли в домино на лавочках, подростки назначали свидания у фонтана, чаша которого теперь была завалена палой листвой и обломками гипсовой скульптуры, в которой с трудом угадывалась девушка с веслом. На одной из скамеек, покосившейся и почерневшей от времени, кто-то вырезал ножом сердце и инициалы: «В + Л = навсегда». Навсегда. Это слово здесь приобрело совершенно иной, страшный смысл. Для В. и Л. навсегда оказалось равно никогда.
Посреди парка, на небольшом постаменте, стоял бюст какого-то человека, покрытый зеленоватым налётом окисления. Табличка под бюстом проржавела до нечитаемости, и Алексей не смог разобрать ни имени, ни заслуг изображённого. Просто безымянный человек, застывший в безымянном городе, который больше не существовал ни в чьей памяти.
Взгляд случайно зацепился за выцветшую афишу, кое-как державшуюся на облупившейся стене магазина. Яркие когда-то краски поблёкли, но буквы ещё можно было разобрать. Мужчина остановил автомобиль и спрыгнул вниз, приближаясь ближе, чтобы разглядеть детальнее.
Афиша гласила, что с двадцать первого августа на три дня в город Верхнеозёрск приезжает с гастролями знаменитый московский цирк династии Орловых. Алексей прищурился. Верхнеозёрск. Он никогда не слышал о таком городе. Сколько раз он мотался по этой трассе, изучив, казалось, каждый её изгиб, каждый придорожный посёлок, но название «Верхнеозёрск» не встречалось ему ни разу. По крайней мере, в этих краях.
На афише, под названием цирка, мелким шрифтом было указано и место проведения представлений. Стадион «Химик».
«„Химик“ — наверное, был какой-нибудь химический завод, отсюда и название», — промелькнула мысль.
Двадцать первое августа… Какой год, на афише не уточнялось, но, судя по стилю оформления, это были те самые восьмидесятые.
«Ещё одна странность в копилку этого проклятого места», — подумал он, возвращаясь к своему КамАЗу.
Усевшись в привычное кресло, Алексей первым делом схватил смартфон. Как и ожидалось, дисплей упрямо показывал отсутствие сети. Интернет тоже был недоступен. Он включил радио. Динамик зашипел, захрипел, а потом, сквозь помехи, пробился голос. Это было экстренное сообщение. Голос диктора, мужской, напряжённый, срывающийся от волнения, вещал о немедленной эвакуации всех жителей города Верхнеозёрска. Он призывал сохранять спокойствие, брать только самое необходимое и следовать к указанным пунктам сбора. О какой именно угрозе шла речь, из сумбурного сообщения было совершенно непонятно.
— В связи с нештатной ситуацией, всем жителям города Верхнеозёрска предписывается немедленно покинуть населённый пункт в организованном порядке. Гражданам надлежит следовать к пунктам сбора, обозначенным на схемах. При себе иметь документы. Сохранять спокойствие. Действовать согласно указаниям представителей местных органов власти и сил гражданской обороны.
Диктор повторял информацию несколько раз, захлёбываясь словами, и вдруг его голос прервался резким визгом, а затем наступило уже знакомое шипение.
Алексей откинулся на спинку сиденья, пытаясь переварить услышанное. Эвакуация. Значит, не просто все исчезли в один миг, как ему показалось сначала. Было предупреждение, была попытка спастись. Но от чего? И почему город всё равно оказался пуст и забыт на сорок лет? Голос диктора, срывающийся, почти панический, не давал ответов, только усиливал недоумение. Это не было похоже на учебную тревогу. Это звучало как настоящая, отчаянная попытка предупредить людей о смертельной опасности.
Затем диктор заговорил снова. На этот раз его голос был тише, будто он прижимался ртом к микрофону, и в нём слышались совсем другие нотки. Не официальные, не командные, а человеческие, полные отчаяния.
— Лидочка, если ты меня слышишь… Забери Андрюшку из садика и езжайте к маме, в Свердловск. Не жди меня. Я не смогу уехать. Нас тут не выпускают. Я люблю вас. Лидочка…
Голос оборвался, и радио замолчало окончательно. Алексей сидел неподвижно, глядя на приёмник. Этот человек, этот безымянный диктор, выполнял свой долг, зачитывал сообщение об эвакуации, а потом не выдержал и воспользовался единственным доступным ему каналом, чтобы передать последние слова своей семье. Успела ли Лидочка забрать Андрюшку? Добрались ли они до Свердловска? Узнал ли этот человек их судьбу, прежде чем город поглотила аномалия?