Я не могу описать это иначе. Четвёртое измерение, развернувшееся на протяжении объекта, свернулось обратно. Мгновенно. Как пружина, отпущенная после долгого сжатия. Я почувствовал это всем телом, давление, равномерное, всестороннее, будто воздух стал плотнее в десять раз и тут же вернулся к норме. В ушах щёлкнуло. Глаза на мгновение ослепли. Руки свело судорогой на рукоятке верньера.

Когда зрение вернулось, зал выглядел обычно. Бетонные стены. Металлические конструкции. Кабели, трубы, приборы. Всё на своих местах. Всё трёхмерное. Всё нормальное. Тороид больше не светился. Магниты молчали. На экранах бежали нули.

Я отпустил верньер и только тогда понял, что мои руки трясутся. Колени подогнулись, и я сел на пол, прямо где стоял, прислонившись спиной к пульту.

— Профессор, — позвал я.

Тишина.

— Профессор?

Я поднялся, обошёл пульт. Малявин сидел в операторском кресле. Его руки лежали на верньерах, а глаза были открыты. Очки по-прежнему сидели на кончике носа. Он не дышал.

Я положил пальцы на его шею. Пульса не было. Кожа казалась… странной. Не холодной. Не горячей. Она ощущалась так, будто имела неправильную текстуру, слишком гладкая, слишком ровная, как пластик. Я посмотрел на его лицо и увидел то, от чего мои ноги снова подкосились.

Его лицо не выражало боли. Не выражало страха. Оно выражало сосредоточенность. Ту абсолютную, полную, безраздельную сосредоточенность учёного, решающего задачу. Его глаза смотрели на экран. Его пальцы лежали на верньерах. Он умер, работая. Но…

Его тело не было целиком трёхмерным. Я заметил это не сразу. Слева, со стороны тороида, пуховик выглядел чуть тоньше. Чуть площе. Один рукав, левый, свисал не совсем правильно, будто под ним находилась не рука, а что-то… более плоское.

Четвёртое измерение свернулось. Но оно свернулось, забрав с собой часть его. Ту часть, которая находилась ближе всего к тороиду. Ту часть, которая приняла на себя основной удар свёртки.

Малявин не сгорел. Не разорвался. Не испарился. Часть его тела просто «ушла» вместе со сворачивающимся измерением, компактифицировалась до планковских масштабов, свернулась в невидимую точку, неотличимую от пустоты.

Он знал. Он знал это, когда садился за пульт. Знал, когда говорил: «Я справлюсь». Знал, когда посмотрел на меня и кивнул. Знал, когда начал говорить про жену и остановился. Он знал, что не вернётся.

***

Группу эвакуировали через четыре часа. Связь восстановилась сразу после свёртки, и Рудаков вышел на штаб в 05:12, хотя внутри прошло гораздо больше. На поверхность мы поднимались по аварийной лестнице, той самой, с металлическими скобами, которые теперь ощущались нормально. Толстые, ржавые, холодные, бесконечно и прекрасно трёхмерные.

Рогозин выжил. Его тело полностью вернулось в нормальную фазу, но его разум… Он не сошёл с ума. Это слишком простое слово. Он просто больше не мог жить в трёх измерениях. Он видел мир так, как мы видим лист бумаги, плоским, ограниченным, неполным. Он знал, что за пределами видимого есть ещё одно направление, и не мог туда попасть. Как человек, потерявший зрение после того, как видел цвета. Последний раз, когда я слышал о нём, он находился в закрытом учреждении в Подмосковье.

Чалый вышел из стены целым и невредимым. Только седым. Ему двадцать четыре года, и его волосы полностью белые.

Сычёв восстановил руку. Все функции, все рефлексы. Только кожа на левом предплечье осталась чуть более гладкой, чем на правом. Неуловимо, едва заметно. Он говорит, что не чувствует разницы. Я ему не верю.

Персонал объекта, те, кого мы видели плоскими линиями, вернулись. Двадцать три человека. Все живы. Большинство не помнит ничего после момента, когда сработал генератор. Некоторые помнят. Те, кто помнит, не рассказывают.

Бельский, старшина-техник, который бормотал число «шестнадцать двести тридцать один», вышел из бункера своими ногами. На вопрос, что означает это число, он ответил: «Количество раз, которое я видел, как вы входите в лабораторию. Вы приходили снова и снова. Из разных направлений. Иногда из прошлого. Иногда из будущего. Я считал».

Объект «Узел-6» по-прежнему оставался засекреченным. Шахту, коридоры, залы — всё это не существовало для обычных гражданских. И даже площадку огородили внешним периметром, присвоили статус зоны отчуждения и поставили часовых, которые не знают, что охраняют.

Я написал отчёт. Сорок семь страниц. Грифы, подписи, печати. Три экземпляра. Один, в штаб. Второй, в Москву. Третий я должен сдать и забыть.

Мой полевой журнал, тот самый, в непромокаемой обложке, отобрали на следующий день. Но я помню записи. Помню каждую строчку. Даже те, которые я писал карандашом, потому что чернила текли «вбок». Даже те, где цифры перестали иметь смысл.

Я помню срез сердца, бившегося в вертикальной плоскости посреди коридора. Помню ногу, торчащую из стены. Помню четырёх Рогозиных, говорящих одновременно в прошлом и будущем. Помню Сычёва, чья рука превратилась в страницу книги. Помню прозрачный пол, сквозь который виднелись кабели внутри собственных стенок.

И я помню Малявина. Как он сидел в кресле, с очками на кончике носа, с пальцами на верньерах. Как его пуховик слегка сплющился слева. Как на его лице застыла сосредоточенность, обычная, рабочая, будничная сосредоточенность человека, который делает свою работу.

Он не произносил речей. Не прощался красиво. Не жертвовал собой с криком и надрывом. Он просто сел за пульт и начал крутить ручки. Потому что умел. Потому что больше некому. Потому что за стенами бункера, в семидесяти километрах к северо-востоку, спал город, который даже не подозревал, как близко подошёл к тому, чтобы стать бесконечно тонким.

Очень часто, по ночам, я просыпаюсь от ощущения, что стена рядом с моей кроватью стала тоньше. Я протягиваю руку и трогаю её. Бетон. Штукатурка. Обои. Всё на месте. Всё трёхмерное.

Но я знаю, что под поверхностью, под каждой поверхностью, свёрнуты ещё шесть измерений. Маленьких. Компактных. Невидимых. Ждущих.