Она пригубила чай, внимательно глядя на меня.

— Оне, мавки-те, знашь, каки? Красотой неземной заманут, речами сладкими улестят, а потом в омут свой и уволокут. Хорошо, что ты сильный духом оказался, оттолкнул её. Не поддался чарам. А то быть бы тебе с ней на дне, хладным да бездыханным. Ишь, «весело ей»! Весело им, когда живую душу губят.

Она погрозила кому-то в пустоту сухоньким кулаком.

— Да уж…

Я вспомнил её усмешку, когда я вырвался. Усмешку, от которой теперь по спине пробежал мороз. Это было что-то хищное, совсем не человеческое. Да, точно.

— Так, а, что ж теперь? — спросил я, чувствуя, как остатки скептицизма испаряются под напором бабушкиных слов и собственных воспоминаний.

— А ничо, — пожала плечами бабушка. — Молиться надо. Да к озеру тому боле не ходи ночами, особливо в Купальску неделю. Она теперяча тебя запомнила. Будет ждать. Оне злопамятные, нечистики-те.

Той ночью я почти не спал. Каждое слово бабушки, каждый шорох за окном заставлял вздрагивать. Образ Марины стоял перед глазами. Её голубые глаза, мокрые светлые волосы, прилипшие ко лбу. И это жуткое ощущение холода, которое я испытал в её объятиях. Губы её, да, они были как лёд. Я всё списывал на прохладную воду, но теперь… теперь это была совсем другая история.

Мне казалось, что я слышу её смех, тихий, переливающийся, доносящийся откуда-то издалека, со стороны озера. Я вставал, подходил к окну, но за ним была лишь тихая, залитая лунным светом деревня. Старые дома дремали под звёздным небом, и ничто не нарушало их покой. Правда, только мой собственный покой теперь был нарушен.

Синяки на плечах ныли какой-то тупой болью. Я трогал их и морщился. Кожа в этих местах казалась ледяной на ощупь, словно прикасаешься не к живой плоти, а к мертвечине. Впрочем, бабушка уверила, что они сойдут.

Под утро я задремал, но сон был тревожным, полным теней и приятных прикосновений. Мне снилось, будто я снова на озере, и Марина зовёт меня по имени. Её голос одновременно сладок и печален. Она стоит на берегу, нагая, и манит меня рукой. Я хочу пойти к ней. Какая-то неведомая сила тянет меня, но ноги будто прирастают к земле.

— Ах, вот ты, значит, как!

А потом её лицо искажается, глаза вспыхивают недобрым огнём, и она бросается в воду, превращаясь в тёмный водоворот.

Проснулся я в холодном поту. Солнце уже вовсю светило в окно, чирикали воробьи. Утренний свет немного разогнал ночные страхи, но неприятный осадок остался.

За завтраком бабушка была молчалива, только нет-нет да и поглядывала на меня с тревогой.

— Как спалось-то, внучок? — спросила она наконец, ставя передо мной тарелку с горячими оладьями.

— Да так, — неопределённо махнул я рукой. — Не очень.

— Оно и понятно, — кивнула бабушка. — Нечисть душу мутит. Свечку-то в церкви за неё не поставишь… Но сходи к речке, брось хлебца да скажи: «Царствие тебе небесное, отпусти меня».

Я никогда не верил во весь этот бред, но сейчас слова бабушки не казались пустыми суевериями. Что-то действительно произошло там, на озере. Что-то, что выходило за рамки обыденного.

Холод её губ, её сила, с которой она тащила меня на дно, её внезапное исчезновение… Это трудно было объяснить простой случайностью или игрой.

На обратном пути, зайдя в церковь, набрав святой воды, я вернулся домой. Бабушка тут же взяла бутыль, обошла с молитвой все углы в доме, окропляя их. Потом велела мне умыться святой водой и немного отпить.

— Вот так-то лучче, — проговорила она, убирая воду. — Теперь, Бог даст, отступится от тебя нечистая. Но всё одно, к озеру больше ни ногой покамест. Понял меня, Вадимка?

Я кивнул. Желания возвращаться на озеро у меня не было совершенно.

Часы потекли медленно. Я старался отвлечься, помогал бабушке по хозяйству, читал. Но образ Марины не отпускал. Иногда, закрыв глаза, я снова видел её лицо, слышал её голос. И каждый раз по телу пробегала дрожь.

Этим же вечером, когда солнце уже садилось, я сидел на крыльце, глядя на темнеющий лес, за которым скрывалось злополучное озеро. Вдруг до моего слуха донеслась тихая мелодия, похожая на женское пение. Она была невероятно красивой и печальной, и шла, как мне показалось, именно со стороны озера. Сердце моё замерло. Песня манила, звала, обещала что-то неведомое.

Я вскочил, всматриваясь в сумерки. Пение стало чуть громче, и мне почудилось, будто среди деревьев мелькнул светлый силуэт. Я шагнул с крыльца, не понимая, что и сам делаю.

— Не ходи туды! — раздался за спиной строгий голос бабушки.

Она стояла в дверях, скрестив руки на груди.

— Слышишь? Энто она тебя опять кличет. Не поддавайся.

Песня оборвалась, как будто кто-то невидимый её взял и выключил. Силуэт в лесу исчез. Но тут я заметил что-то странное. Во дворе, на сухой пыли, виднелись следы. Мокрые следы босых ног. Они вели от калитки к нашему крыльцу и обрывались у самых ступеней.

— Ба, ты видишь? — прошептал я, указывая на следы.

Бабушка посмотрела туда, куда я показывал, и лицо её побелело.

— Вижу, — глухо пробормотала она. — Господи, помилуй. Она приходила. Искала тебя.

— А ты тоже слышала пение? — спросил я, повернувшись.

— А то ж, — кивнула она. — Уши-то у меня пока слышат. Говорю ж тебе, запомнила она тебя. Ищет встречи. Ох, не к добру это, Вадимка, не к добру. Надобно что-то делать.

— А что делать, ба? — спросил я с тревогой.

Мне было не по себе от мысли, что невидимая сущность охотится за мной. Вот уж кому скажи из друзей, никто не поверит. Примут за психа.

Бабушка надолго задумалась, глядя куда-то вдаль.

— Есть одно старое средство, — проговорила она наконец. — Заговор надобно прочитать у воды, да оберег сделать. Завтра поутру, как солнышко встанет, пойдём с тобой к речке. Не к озеру, нет. К речке, где вода проточная. Она нечисть смывает.

На следующее утро, едва рассвело, мы с бабушкой отправились к небольшой речушке, протекавшей за деревней. Бабушка несла с собой узелок. Подойдя к воде, она развязала его и достала оттуда старый, почерневший серебряный крестик на простой верёвочке и пучок сухой полыни.

— Снимай-ка рубаху, — велела она.

Я подчинился. Бабушка зажгла полынь, и горьковатый дым окутал нас. Она что-то долго шептала над водой, потом окунула крестик в реку и надела его мне на шею.

— Носи, не снимай. И помни слова мои: чужой души не бери, на зов обманный не иди, крестом святым себя храни.

Её голос был вполне твёрд, а взгляд серьёзен. Я чувствовал, как от крестика исходит лёгкое тепло. Дым от полыни немного кружил голову.

— А теперь ступай, Вадимка, — сказала бабушка. — И помни, Купальская сила ещё бродит. Не искушай судьбу. Возвращайся в город свой завтра. Здесь тебе пока опасно.

Спал я в ту ночь тревожно, проваливаясь в липкое, душное забытьё и снова выныривая из него. За окном стояла глухая, неестественная тишина. Ни сверчка, ни собачьего лая, а только мёртвое безмолвие.

Проснулся я резко, будто кто-то толкнул меня в плечо. В комнате было темно, и только лунный свет сочился сквозь занавески, рисуя на полу бледные квадраты. И в этой тишине я услышал её голос.

— Вади-и-им…

Она звала меня откуда-то совсем близко, кажется, прямо из-под окна. Голос был тихим, ласковым, и звучал он как журчание ручья. Я сел на кровати, с тревогой прислушиваясь.

— Иди ко мне, Вадим… — снова позвала она, и голос её стал глубже, интимнее, будто она стояла прямо за стеной. — Я скучаю… Помнишь, как хорошо нам было в воде? Как я обнимала тебя? Ты был такой тёплый, такой живой…

Я не мог пошевелиться. Холодный пот покрыл липкой плёнкой тело. Голос обволакивал, как тёплая волна, как сладкий дурман. В нём было обещание, от которого кровь начинала стучать в висках.

— Ты же хочешь меня, Вадим, — продолжала шептать она, и теперь я отчётливо слышал, что голос доносится уже не с улицы, а из коридора. — Я знаю, хочешь. Я видела, как ты смотрел на меня там, в лунной дорожке. Я помню вкус твоих губ. Хочешь ещё? Я дам тебе всё. То, чего ни одна живая не даст.

Дверь в мою комнату была закрыта, но я слышал мягкие, влажные шаги. Она ходила по коридору, туда-сюда, туда-сюда, и каждый шаг отдавался в моей груди тянущим, мучительным страхом.

— Впусти меня, любимый…

Теперь она говорила прямо из-за двери, и голос её дрожал от страсти.

— Я не сделаю тебе больно, обещаю. Только один поцелуй. Я вся твоя. Слышишь? Вся. Я хочу тебя так, как не хотела никого. Даже мужа своего так не хотела. Впусти…

Я дёрнулся, поставив ноги на пол, собираясь встать, но усилием воли сдержался, оставшись на прежнем месте, застыв неподвижно.

«Боже», — подумалось мне.

Ручка двери задрожала. Кто-то надавил на неё с той стороны, неспешно, нежно, будто пробуя. Я увидел, как она поворачивается, и похолодел: я точно помнил, что запер дверь на щеколду перед сном. Но щеколда сейчас отодвигалась. Медленно, как во сне, она выползла из паза.

Дверь чуть приоткрылась, и в щели показались мокрые белые пальцы. С них капала на пол вода. Кап, кап, кап.

— Иди сюда… Согрей меня, милый. Иди… Я вся горю от страсти.

И тут что-то произошло. Крестик на моей груди внезапно потеплел, потом стал горячим, почти обжигающим. Я почувствовал лёгкую вспышку тепла, которая пробежала от груди к плечам, к макушке, к кончикам пальцев. Воздух в комнате будто бы уплотнился, став тягучим.

Пальцы на дверной ручке напряглись. Марина попыталась войти, и вдруг отдёрнула руку, будто обжегшись о раскалённый металл. Дверь захлопнулась сама собой.

С той стороны раздался звук, от которого у меня кровь застыла в жилах. Шипение. Долгое, злобное, утробное шипение, какое издаёт растревоженная гадюка. А потом голос, но теперь в нём не было ни капли страсти. Только холод, злоба и что-то нечеловеческое.

— Носи-носи, — прошипела она, и голос её упал до едва слышного шёпота. — Снимешь. Когда-нибудь снимешь. Хоть на минуточку. А я рядом окажусь. Я терпеливая, я дождусь. Жди и ты.

Шаги удалились к входной двери, и в доме снова наступила тишина. Только на полу в коридоре, когда я утром вышел, темнела лужа мутной воды, пахнущей тиной и дохлой рыбой.

Я вернулся в город, к себе в квартиру буквально на следующий день. Ощущение тревоги немного отступило, но я всё ещё чувствовал на шее холодное прикосновение крестика и помнил бабушкины слова.

Я больше не ездил в ту деревню на Ивана Купала. Да и на озеро то, даже днём, больше не ходил. Кто знает, что или кто ждёт там, в тёмной воде, под покровом ночи. Бабушка говорила, что мавки могут ждать годами. И я почему-то ей верил.

Спустя недели страх понемногу отступил, но не исчез до конца. Он затаился где-то на дне сознания, как осадок в мутной воде. Я стал замечать, что всматриваюсь в лица прохожих. В метро, на эскалаторе, в очереди, и мой взгляд сам собой выхватывал из толпы светловолосых девушек. Скользил по ним, ища знакомые черты. Высокие скулы, бледная кожа, светлые глаза. Сердце пропускало удар каждый раз, когда кто-то из них поворачивал голову в мою сторону. Но это всегда были чужие лица. Не она.

С коллегами было ещё хуже. Оля из бухгалтерии однажды улыбнулась мне, и я вздрогнул. Мне почудился в её улыбке тот самый изгиб губ. Алина из отдела продаж поправила волосы влажными после дождя пальцами, и я на несколько секунд потерял дар речи, видя перед собой не коллегу, а ту, озёрную. Я стал избегать женщин, но при этом не мог перестать в них всматриваться.

А самое страшное я осознал бессонной ночью, глядя в потолок и сжимая в кулаке тёплый крестик. Я боюсь её. Боюсь до дрожи, до ледяного пота. Но где-то там, в глубине, под слоями ужаса и отвращения, я хочу её увидеть вновь. Хочу почувствовать вкус её губ, услышать этот интимный шёпот.

Да, я прекрасно помню каждое слово, что она прошептала мне через дверь: «Снимешь. Когда-нибудь снимешь. Хоть на минуточку. А я рядом окажусь. Я терпеливая, я дождусь. Жди и ты».

И самое чудовищное, я действительно жду. Каждый вечер, засыпая, я прислушиваюсь к звукам в квартире. И сам не знаю, чего боюсь больше, услышать мокрые шаги в коридоре, или не услышать их никогда.