Утопленница
Наконец-то выдалось несколько свободных дней от опостылевшей работы, от городской суеты, от бесконечного гула машин и безликих толп. Я рванул в деревню к бабушке, будто узник на волю.
Воздух здесь был какой-то другой, более густой что ли, настоянный на травах и смолистом запахе сосен, окружавших нашу деревушку. Сегодня был особенный день. Точнее, вечер перетекал в ночь Ивана Купала. В воздухе висело что-то неуловимо тревожное и одновременно притягательное. Бабушка весь день хлопотала по хозяйству, а я пролежал в гамаке под солнцем, попивая холодное пиво, наслаждаясь отдыхом от города, от офиса.
После ужина, который состоял из простой, но невероятно вкусной картошки с салом и малосольными огурцами, я решил искупаться перед сном. Вода, как говорили некоторые, в эту ночь была целебная, и смывает всё дурное.
Пока бабушка, повязав на голову цветастый платок, пошла в гости к соседке, бабе Мане, на совместный просмотр очередного душещипательного сериала, я взял с собой только телефон, подсвечивать дорогу, да полотенце.
— Ты, Вадимка, к озеру нашему пойдёшь, никак? — спросила она, уже стоя на пороге.
— Ну да, а что?
— Вода-то студёная нонче, да и ночка Купальская, всяко бывает. Гляди там, осторожней.
— Да я быстро, ба, — отмахнулся я. — Окунусь и назад.
Пройдя тёмным, пахнущим сыростью и лесными цветами лесом, подсвечивая дорогу фонариком от смартфона, который выхватывал из тьмы то кривой ствол берёзы, то лохматую лапу ели, я вышел к берегу озера. Оно лежало передо мной, огромное, тёмное, как кусок ночного неба, вдруг упавший на землю. Лишь узкая дорожка лунного света дрожала на его поверхности.
Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Я прислушался и понял, что не слышу привычных ночных звуков. Ни лягушек тебе, ни сверчков. Только изредка доносился далёкий крик какой-то ночной птицы да шелест камышей у берега. На мелководье белели брюхами несколько мёртвых рыбин, выброшенных волной на песок.
Я разделся, чувствуя, как прохладный ночной воздух обволакивает кожу, и, поморщившись на мгновение, вошёл в прохладную, почти ледяную воду. Тело обожгло, но потом стало приятно. Я лёг на спину, раскинув руки, и стал смотреть в бездонное небо.
Мириады звёзд мерцали над головой, похожие на рассыпанные бриллианты. Мне вспомнилось детство, как я, совсем ещё пацан, с друзьями Петькой и Мишкой, бегал сюда на рассвете и с первыми сумерками, и как мы вот так же, дрожа от холода и восторга, лежали в воде и болтали обо всём на свете. О сокровищах, спрятанных в лесу, о девчонках, которые нам нравились, о том, кем станем, когда вырастем. Правда, друзья разъехались все. Петька в городе осел, заводским стал, а Мишка и вовсе на Север подался, за длинным рублём. Деревня постепенно умирала, дома пустели, зарастали бурьяном, и только старики доживали свой век в тишине и забвении.
Я услышал в стороне всплеск, такой отчётливый, будто кто-то большой плюхнулся в воду. Сердце испуганно ёкнуло. Я перевернулся на живот, оглядываясь.
«Что за чёрт?»
И тут, в лунной дорожке, заметил силуэт. Человеческий. Женский. Незнакомка медленно плыла в мою сторону, и вскоре я разглядел, что это довольно симпатичная девушка. Блондинка. Волосы длинные, мокрые, которые прилипли ко лбу и плечам, блестя в лунном свете, как серебро. Примерно моего возраста, может чуть младше.
Она подплыла совсем близко, и только тут я увидел, что на ней нет купальника. Нет вообще ничего. Её гладкая, белая кожа светилась в полумраке каким-то нездешним, волшебным светом. Капли воды стекали по её плечам, грудям, привлекая взор.
«Ого, — подумалось мне тогда, — вот значит какие здесь деревенские нравы».
Смущение боролось с любопытством и непонятным волнением. В такую чарующую ночь, на пустом озере… это было слишком невероятно, слишком фантастично.
Она представилась Мариной. И как оказалось, моё имя она прекрасно знала. Голос у неё был тихий, мелодичный, как журчание ручья.
— Ты же Вадим, внук бабы Насти, так ведь? — спросила она, чуть склонив голову набок.
Глаза её в полумраке казались огромными и очень светлыми. Она смотрела не мигая, как-то уж совсем долго и пристально.
— Угу, — кивнул я, стараясь не пялиться откровенно на её прелести, хотя это было чертовски трудно. — А ты кто? Местная? Что-то я тебя не припомню.
— Я живу почти напротив вас, у Лукьяновых, — мягко ответила она, и лёгкая улыбка тронула сочные губы.
Я напряг память, но никак не мог вспомнить девушку с таким именем, живущую у Лукьяновых. Самого старика Лукьяна я помнил, жену его покойную тоже, а вот детей или внуков… Впрочем, я давно не был в деревне, так что многое могло измениться. Да и с местными я особо теперь не якшался. Круг знакомых сузился до бабушки, да пары её соседок старушек. Но определённо, эту Марину я никогда не встречал, иначе бы просто не забыл такую красотку. Вдобавок, если бы она проживала напротив, я бы точно её встретил, так как в основном торчал во дворе, бездельничая.
Мы поболтали обо всяком, по-прежнему находясь в воде, которая, к слову, уже не казалась такой холодной. Привык, наверное. Марина рассказала, что так же любит приходить на озеро перед сном, якобы вода здесь особенная, успокаивает и даёт силы. Рассказывала о деревне, о лесе. И да, она действительно хорошо знала мою бабушку, если судить по разговору и различным деталям. Упоминала какие-то случаи, о которых могла знать только местная, или та, кто часто бывает у бабы Насти.
Но чем дольше мы говорили, тем больше я замечал странностей. Вода вокруг неё была заметно холоднее, чем в остальном озере. Когда я случайно оказывался слишком близко, по коже пробегали мурашки от ледяного холода. Она много плавала, говорила, но ни разу не вздохнула тяжело, не перевела дыхание. Будто вообще не дышала.
«Да ну, просто мерещится».
Это мысль немного успокаивала, но лёгкое чувство тревоги всё же не покидало меня. Что-то было в ней странное. То ли взгляд слишком пристальный, то ли улыбка, которая не всегда достигала глаз, как любят писать некоторые писатели.
Потом, как-то так получилось, совершенно незаметно, что мы оказались совсем близко друг к другу. Лунный свет соблазнительно играл на её мокрых волосах, каплях на коже. От неё пахло тиной и какими-то цветами. Я даже сам не заметил, как мы уже целовались.
Её губы были холодными, как озёрная вода ранним утром. Но это было не главное. Во рту у меня внезапно разлился вкус чего-то мёртвого, застоявшегося. Вкус ила и гнилой воды, которая долго не видела солнца. Я поморщился, но она прижалась сильнее, и я решил, что просто нахлебался озёрной воды.
«Неловко как-то получается», — промелькнуло в голове.
Она обхватила меня за шею своими тонкими, но на удивление сильными руками, обвила ногами мой торс, прижимаясь плотно грудями. Её тело вдруг стало тяжёлым, невероятно тяжёлым, будто не стройная девушка обнимает меня, а свинцовый груз тянет в глубину. Пальцы её впились в мои плечи с нечеловеческой силой, как стальные клещи.
И я вдруг осознал, что она тянет меня на дно. Не просто обнимает, а целенаправленно, с силой, тянет вниз, в тёмную, холодную глубину. Её суставы под моими руками выгибались, не так, как у живого человека.
— Да ты с ума сошла! — выкрикнул я, с трудом вырываясь из её стальных объятий, отплёвываясь водой, которая успела попасть в рот.
Паника ледяной волной накрыла меня. Вода заливалась в нос, в горло, лёгкие горели от нехватки воздуха из-за долгого поцелуя.
— Мне показалось, что будет весело, — усмехнулась она.
И в этой усмешке не было ничего весёлого, а скорее уж что-то хищное, жуткое, голодное. Глаза её блеснули в темноте недобрым огнём, и на мгновение мне показалось, что лицо её исказилось, стало злобным и торжествующим.
— Весело! — закричал я, отталкивая её от себя. — Да ты меня чуть не утопила, психичка!
Сердце бешено колотилось, не желая успокаиваться.
— Да ладно тебе. Не обижайся.
Она вновь попыталась приблизиться, поцеловать меня. Руки так и тянулись, как змеи. Но я её оттолкнул, и признаться, довольно грубо. После этого, развернувшись, несколькими сильными, отчаянными гребками достиг берега, буквально вылетая на сушу. Ноги подкашивались, дышал я тяжело, как загнанный зверь. Обернулся, ожидая увидеть её, может быть, услышать извинения или объяснения. Но Марины нигде не было.
— Эй, ты где? — крикнул я, всматриваясь в тёмную гладь озера.
В ответ — тишина. Только плеск воды о берег да шелест камышей. Луна по-прежнему равнодушно освещала озеро, но девушка отсутствовала. Словно её и не было. Растворилась, исчезла в ночной мгле.
— Занятся нечем, да?
Ответа не последовало.
— Ну и хрен с тобой!
«Сумасшедшая какая-то, — подумалось мне, когда первый шок прошёл. — Или решила так пошутить? Странная шутка».
— Ну и пошла ты, дура, — буркнул я себе под нос.
Я ещё постоял немного, вглядываясь в воду, но озеро было пустынно и безмолвно. Холод пробирал до костей, и дело было не только в мокрой коже.
Кое-как натянув на мокрое тело одежду дрожащими руками, я поспешил обратно в деревню, стараясь не думать о произошедшем, но образы Марины, её холодные губы и мёртвая хватка настойчиво лезли в голову. Лесная тропинка теперь казалась ещё темнее и страшнее. Каждый треск сучка под ногой заставлял вздрагивать. Мне чудилось, что кто-то следит за мной из-за деревьев, что я слышу тихий смех за спиной. Я почти бежал, пока не увидел спасительные огоньки в окнах деревенских домов.
«Да чего я волнуюсь, собственно? Всё же нормально. Ну повстречался с какой-то дурёхой, и что?»
Войдя в хату, я с облегчением перевёл дух. Бабушка к этому времени была уже дома, сидела за столом на кухне и заваривала себе чай с травами. В доме пахло мятой и чабрецом.
— Ну, накупался? — спросила она, не оборачиваясь. — Я уж думала, ты там до свету сидеть будешь. Чайку-то налить? Продрог небось.
Она подняла взгляд и заметила моё состояние.
— Что случилось?
Я рассказал ей всё как на духу: и об озере, и о ненормальной девушке, посетовав на её пугающие странности и внезапное исчезновение. Бабушка слушала внимательно. Её лицо становилось всё серьёзнее, а глаза темнели. Она отставила кружку с чаем, когда я закончил.
— Вот теперь и думаю, ба, не зря ли я её там оставил? Вдруг с дурёхой что произойдёт? Утонет, гляди ещё.
— Маринка? Лукьянова? — переспросила она тихим, изменившимся голосом, не обратив внимания на мои слова.
— Ну так она сказала, — пожал я плечами, присаживаясь на стул.
Ноги всё ещё немного дрожали.
— А что? Ты её знаешь?
Бабушка медленно подняла руку и перекрестилась на старую, потемневшую от времени икону в углу.
— Так ведь утопла девка в прошлом годе! В самый канун Купалы это случилось. Муж её, Иван, гуляка тот ещё, ушёл к другой бабе, городской какой-то, а она с горя и утопилась в озере нашем.
Бабушка замолчала, глядя в окно, за которым сгущалась тьма.
— Нашли её на следующий день только, за камыши зацепилась. Синюшная вся была, страшная…
Голос её чуть дрогнул.
— Когда её из воды-то тянули, наши бабы крестились. У неё рот был илом забит, а руки в кулаки сжаты, да так, что ногти в ладони вонзились. Глаза ей закрыть не могли никак, всё открывались обратно. Так и схоронили с открытыми. Ох, грех-то какой на душу взяла.
Бабушка тяжело вздохнула и снова перекрестилась.
— Мавка это была, Вадимка. Утопленница. Нечистая сила.
Я недоверчиво уставился на бабушку, чувствуя, как по телу пробегает новая волна холода. На этот раз леденящего. Слова её звучали обыденно, но от этого становились только страшнее.
— Мавка? — переспросил я шёпотом. — Да ну.
Голос отказывался слушаться. В ушах зашумело. В голове мелькали различные мысли, которые также быстро исчезали. И я, кажется, припоминал мелкую девчонку у Лукьяновых, но тогда я не обращал на неё внимания. И связать её с нынешней девушкой, которая за годы повзрослела и повстречалась мне на озере, даже не мог.
— Вот тебе и да ну, — проговорила бабушка, глядя мне прямо в глаза. — Говорю тебе, она самая. Заманить тебя хотела, нечистая. Утащить в свой омут. В Купальску ноченьку они особливо сильны, выходят из воды, ищут живых. Они не просто топят, Вадимка. Они зацеловывают до смерти на дне. Или защекочут, пока человек не захлебнётся в судорогах. И всё время смеются. Вот она тебе и говорила, что весело будет.
Её слова отозвались ледяным ужасом в мозгу. «Весело». Теперь эта фраза приобрела совершенно иной, дьявольский смысл.
— Хорошо, что ты отказался, отверг её. Силой не взяла, так красотой да лаской пыталась. Это счастье твоё, что духом силён оказался да вырвался. А то лежать бы тебе с ней на дне озера, пока вода не сойдёт.
Я по-прежнему сидел, как громом поражённый. Слова бабушки гулким эхом отдавались в голове. Мавка… Утопленница… Холодные губы, ледяное прикосновение, отчаянная попытка утащить на дно. Всё это разом сложилось в жуткую невероятную картину.
— Да ну, ба, — пробормотал я, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Может, обозналась ты? Мало ли Марин на свете. Да и на вид она… живая была.
Бабушка поставила на стол кружку с дымящимся чаем. Её морщинистые руки слегка подрагивали.
— Покажь-ка плечи, — велела она вдруг.
— Зачем?
— Покаж, говорю.
Я нехотя задрал футболку. Бабушка ахнула, увидев синяки.
— Господи, милостивый… — прошептала она, крестясь. — Это её метки. Трупные пятна. Видишь, какие чёрные? Это мёртвые пальцы тебя держали, Вадимка.
Я ощутил новый приступ животного ужаса.
— Ох, милок, — вздохнула она, покачав головой. — Энто нечисть в Купальску ноченьку силу особую имеет. Лукьяновых Маринка, голубоглазенька, светленька, такая и была?
— Ну да.
Бабушка вновь принялась говорить, повторяя то, что я уже слышал:
— Ох, беда-то. Да, в прошлом годе схоронили, аккурат опосля Купалы. Повторю, Иван-то её, муженёк, срамник, к городской фифе убёг, а она, дурёха, с горя в озеро и сиганула. Тело-то всплыло уж потом, синее да распухшее. А душа её неприкаянная теперяча там мается, женихов себе ищет.