И последней, позади всех, стояла Смерть на коне настолько чёрном, что он казался прорехой в ткани реальности. Всадница держала свою косу наготове, и лезвие её уже пело в предвкушении жатвы.

— Мои сёстры и братья расчистят мне дорогу, — произнесла она спокойно. — Я лишь завершу то, что начнут люди. Как всегда.

Четыре коня били копытами, нетерпеливо ожидая сигнала. Их дыхание превращалось в клубы тумана, застилающие горизонт. Земля под ними дрожала, чувствуя приближение конца.

Война подняла свой меч, и он засверкал в отражении далёких огней.

— Готовы, братья и сёстры?

— Готов, — прохрипел Мор.

— Готов, — простонал Голод.

— Всегда готова, — кивнула Смерть, оскалившись.

И они застыли в ожидании, четыре силуэта на фоне умирающего мира, величественные и ужасающие, древние как само время.

— Три… Два… Один…

Стрелки достигли полуночи. Яркая вспышка озарила комнату. Часы пробили полночь.

Удар колокола прокатился по мирозданию, сотрясая основы реальности. Это был не звук в привычном понимании, а вибрация, прошедшая через каждый атом Вселенной. Первый удар.

Война с яростью вонзила шпоры в бока огненного коня и сорвалась с места. Её скачка началась над Вашингтоном, где в бункере президент только что отдал приказ о запуске. Она пронеслась над ракетными шахтами в Монтане, благословляя каждую вылетающую боеголовку. Её меч рассекал воздух, и с каждым взмахом зажигались новые очаги конфликта.

Второй удар.

Мор последовал за ней, оставляя за собой шлейф болезней. Его конь скакал по больницам, где врачи в панике пытались спасти первых пострадавших от радиации. Он проносился над городами, сея споры своих недугов в воздух, воду, почву. Лучевая болезнь расцветала под копытами его коня как ядовитые цветы.

Третий удар.

Голод двинулся медленнее, методично. Его путь лежал через сельскохозяйственные угодья. Огненные штормы уже выжигали поля пшеницы в Канзасе, рисовые плантации в Китае, кукурузные поля в России. Он следовал за разрушением, накладывая свою печать на землю. Там, где ступал его конь, почва становилась бесплодной, отравленной на столетия вперёд.

Четвёртый удар.

Смерть начала свою жатву. Её коса со свистом рассекала воздух, и миллионы душ взмывали вверх, сорванные с их тел, как ветром сметает осенние листья. Она не торопилась, работая размеренно и точно. Каждая душа требовала внимания, каждой нужно было показать путь.

Пятый удар.

Война достигла Москвы, где запускались ракеты возмездия. Она хохотала от восторга, наблюдая, как ракеты чертят огненные линии в небе, как два потока смерти несутся навстречу друг другу над Атлантикой. Её конь мчался быстрее звука, быстрее самих ракет, благословляя их полёт.

Шестой удар.

По Европе прокатилась волна паники. Мор скакал по Парижу, Берлину, Риму. Его дыхание отравляло воздух, превращая его в ядовитый коктейль из радиоактивной пыли и болезнетворных миазмов. Люди падали на улицах, их тела покрывались язвами и волдырями.

Седьмой удар.

Голод достиг океанов. Ядерные взрывы вскипятили воду у побережий, создавая гигантские волны, которые смывали прибрежные города. Радиация проникала в толщу воды, отравляя планктон, основу океанической пищевой цепи. Голод знал, что его время придёт позже, когда выжившие осознают, что есть больше нечего.

Восьмой удар.

Смерть работала без устали. Её коса мелькала в Токио, где огненный шторм пожирал небоскрёбы. В Пекине, где ударная волна превращала здания в пыль. В Бомбее, где миллионы людей молились в храмах, не зная, что через секунду всё закончится. Она собирала души осторожно, почти нежно, шепча каждой слова утешения.

Девятый удар.

Война пронеслась над Ближним Востоком, где вековая вражда нашла своё окончательное разрешение в ядерном огне. Иерусалим, священный город трёх религий, превратился в радиоактивное стекло. Тегеран исчез в грибовидном облаке. Эр-Рияд горел под её благословением.

Десятый удар.

Мор добрался до Африки, где люди ещё надеялись, что их минует чаша сия. Но радиоактивные облака не признавали границ. Ветры несли отраву через Сахару, над саваннами, в глубь джунглей. Животные, не понимающие происходящего, вдыхали смерть. Мор улыбался, видя, как его работа распространяется без усилий с его стороны.

Одиннадцатый удар.

Голод созерцал своё будущее царство. Ядерная зима уже начиналась. Пепел миллионов сгоревших городов поднимался в стратосферу, создавая завесу, которая закроет солнце на годы. Температура начнёт падать, снег пойдёт даже в тропиках. Фотосинтез прекратится, растения вымрут, за ними травоядные, за ними хищники. Идеальные условия для его царствования.

Двенадцатый удар.

Смерть остановила своего коня на мгновение и оглянулась. Позади неё тянулся шлейф из миллиардов душ, парящих в воздухе, как светлячки. Некоторые уже смирились и следовали за ней послушно. Другие метались, не веря в произошедшее, пытаясь вернуться в свои тела. Третьи просто застыли в шоке.

— Идите за мной, — позвала Смерть. — Ваше время на Земле закончилось. Впереди вас ждёт покой.

И она продолжила свою жатву.

Все четыре всадника неслись по планете, величественные и неумолимые, исполняя роль, для которой были созданы в начале времён. Они не радовались и не печалились. Они просто делали свою работу, древнюю как сама Вселенная.

Война сеяла конфликты, Мор, болезни, Голод готовил почву для будущих страданий, а Смерть собирала урожай душ. Симфония Апокалипсиса достигла своего крещендо, и дирижёрами её были четыре всадника, скачущие по умирающему миру.

Серебряная нить в пальцах Судьбы жалобно звякнула, натянулась до предела, и оборвалась. Чёрный узел в центре начал истлевать, рассыпаясь пеплом, и тление побежало в обе стороны, в прошлое и в будущее.

— Пряжа этого мира распущена, — произнесла Судьба, и её тихий голос прозвучал как приговор. — Цикл завершён.

— И мы снова будем надеяться, — прошептала Надежда, глядя, как ударная волна проходит сквозь стены их вневременного убежища. Радиация с Ужасом растворились в пространстве, спеша на свой праздник.

Время остановило свой ход на мгновение, позволяя всем присутствующим увидеть застывшую картину гибели, последние секунды человечества.

— Смотрите, — произнесла Память, — как мать обнимает ребёнка в бомбоубежище, как влюблённые держатся за руки на крыше, как старик сажает дерево, зная, что через минуту всё исчезнет.

Она развернула перед ними панорамное полотно последних мгновений.

Молодая мать в Токио прижимает к груди младенца, напевая колыбельную, пока небо озаряется неестественным светом. В Нью-Йорке пожилая пара танцует свой последний вальс на балконе под звуки сирен. Где-то в Петербурге седой ветеран войны достаёт из шкафа старую форму и медали, надевая их в последний раз.

В римском соборе священник продолжает службу, хотя большинство прихожан уже бежит со всех ног прочь. Маленькая девочка в Париже прижимает к себе белого котёнка, не слыша, как где-то за спиной кричит её мать. В госпитале Лондона медсестра держит за руку умирающего пациента, шепча слова утешения.

Индийская семья собирается за последним ужином, передавая друг другу лепёшки. В африканской деревне старейшина рассказывает детям древнюю легенду, пока горизонт окрашивается багровым. На австралийском пляже сёрфер ловит свою последнюю волну, зная, что больше никогда не вернётся на берег.

В московском метро музыкант играет мелодию на скрипке, пока люди вокруг замирают, прислушиваясь к звукам наверху. Молодожёны в Праге целуются на Карловом мосту, не разрывая объятий. В берлинском парке старик кормит голубей, рассыпая остатки хлеба, глядя на приближающийся огненный шторм.

Память смахнула слезу:

— Они знают, что конец близок, но продолжают любить, надеяться, жить до последнего вздоха. В этом их величие… И их проклятие.

В зоопарке Сан-Диего тигрица в последний раз вылизывает своих тигрят. Бездомная кошка в переулке Стамбула собирает своих малышей под картонной коробкой, мурлыча им последнюю колыбельную в их недолгой жизни. В африканской саванне львица прижимает к себе львят, пока небо окрашивается неестественным заревом, а вожак прайда встаёт между семьёй и горизонтом, пытаясь защитить их от неизбежного. Стая горилл в джунглях Конго сбивается в тесный круг. Старая самка прижимает к груди детёныша, а вожак издаёт тревожный крик. Слониха в национальном парке накрывает хоботом своего малыша. В сибирской тайге медведица загоняет медвежат в берлогу, а сама остаётся снаружи, принюхиваясь к странному ветру. Стаи птиц беспорядочно кружат в потемневшем небе. Их привычные маршруты миграции забыты в охватившей их панике. В этот момент природа замирает, чувствуя приближение конца, и всё живое, от величественных китов до крошечных полевых мышей, на мгновение объединяется в общем предчувствии неизбежного.

Жизнь поднялась со своего места:

— Пора. У меня много работы. Нужно сохранить семена, споры, всё, что может возродиться.

Судьба разжала пальцы, и остатки истлевшей нити осыпались на пол горсткой серебристого пепла. Она открыла глаза. В них отражалась пустота, та самая, что остаётся после конца.

— Пряжа порвана у самого основания, — произнесла она, доставая из складок одежды новое, чистое веретено. — Теперь придётся ждать, пока появится новая шерсть. Ждать долго.

Безумие внезапно перестало смеяться и горько заплакало, падая на колени, ударяясь с силой лбом об пол:

— Они были такими забавными… Такими непредсказуемыми…

— Самыми тугими узлами, — задумчиво пробормотала Судьба, проводя пальцами по гладкому дереву нового веретена. — Их нить путалась и петляла так, как ни одна другая до них.

— Цикл завершён, — объявило Время, просыпая последние песчинки. — Но не окончено.

Мудрость поднялась и направилась к выходу:

— Пойдёмте. Нам предстоит долгая работа. Пройдут тысячелетия, прежде чем мы снова соберёмся здесь.

— А что будет потом? — спросила Надежда, всё ещё глядя на застывший мир.

— Потом? — улыбнулась Любовь. — Потом всё начнётся сначала. Из пепла возродится жизнь. Новые существа будут учиться ходить, говорить, любить и ненавидеть. И мы будем рядом, наблюдать, направлять, надеяться…

— И может быть, — добавила Мудрость, — в следующий раз их пряжа окажется крепче. Может быть, они не станут вязать узел войны так близко к основанию.

— Правда, это будет уже другой вид, — подытожила Судьба. — И совсем в другом месте.

А пока Война неслась по планете на своём огненном коне, взмахивая мечом, оставляя за собой шлейф пламени и пепла. Её доспехи отражали зарево пожаров, а глаза горели восторгом разрушения.

Радиация и Ужас кружились в диком танце над городами, превращая их в руины. Их прикосновения несли агонию и медленную смерть тем, кто пережил первые удары. Они упивались страданиями, наслаждаясь симфонией криков и стонов.

Безумие металось между командными пунктами, его хохот эхом отражался в бункерах, где трясущиеся пальцы генералов вновь и вновь нажимали на красные кнопки. Оно нашёптывало:

— Давай ещё! Всё равно терять уже нечего! Добей! Всех добей! Никого не жалей!

Смерть едва успевала собирать души. Они взлетали тысячами, сотнями миллионов, как осенние листья под ураганным ветром. Её коса со свистом рассекала воздух, не зная устали. Души метались в панике, не понимая, что произошло, почему их так много и почему всё кончилось так внезапно.

Грибовидные облака вздымались к небесам одно за другим, похожие на исполинские цветы преисподней. Их отражения множились в зеркалах океанов, превращая планету в калейдоскоп ядерных взрывов. Небо плакало чёрным дождём, а ветер разносил пепел человечества по всем континентам.

Война счастливо улыбалась, глядя на дело рук человеческих. Наконец-то люди достигли совершенства в искусстве убивать друг друга. Наконец-то они создали оружие, достойное величия.

Симфония Апокалипсиса гремела над умирающим миром. Эпическая и ужасающая музыка конца времён. Басовые ноты термоядерных взрывов сотрясали континенты. Крещендо рушащихся небоскрёбов вплеталось в стаккато рвущихся боеголовок, а вой систем оповещения звучал погребальной сиреной человечеству. Огненные смерчи пели свою дикую арию, пожирая города. Скрипели умирающие леса, и стонала сама земля, когда её кромсали подземные толчки. Океаны ревели исполинскими волнами, а раскалённые ветры свистели над пустошами, где секунды назад была жизнь. Эта симфония достигла своего пика, когда последние электронные системы испустили финальный писк, и мир погрузился в оглушительную тишину. Последний аккорд цивилизации, растворившийся в радиоактивном мраке.

Война замедлила своего коня над тем, что когда-то было Нью-Йорком. Манхэттен превратился в остров из расплавленного стекла и искорёженного металла. Статуя Свободы лежала поверженная, и её факел погас навеки. Мосты рухнули в воду, небоскрёбы склонились, словно травинки под ураганным ветром.

— Как красиво, — прошептала Война, и голос её был полон искреннего восхищения. — Они превзошли сами себя. Даже я не могла мечтать о таком совершенстве разрушения.

Она повернула коня на восток, где горел Лондон. Темза вскипела и испарилась, оставив после себя дымящееся русло. Биг-Бен расплавился, и его часы навеки замерли на времени удара. Тауэр рухнул, погребая под собой королевские сокровища, которые теперь никому не нужны.

Мор настиг её там, его бледный конь брёл по развалинам, и там, где ступали его копыта, выползали крысы, уже заражённые чумой нового времени. Радиационная чума, более страшная, чем всё, что знало человечество.

— Видишь этих выживших? — указал на группу людей Мор, выбирающихся из разрушенного метро. — Они думают, что спаслись. Но я уже пометил их. Через день начнётся рвота и диарея. Через три дня волосы выпадут. Через неделю кожа слезет лоскутами. Через две они будут молить меня о смерти.

— И я приду к ним, — откликнулась Смерть, появляясь рядом на своём чёрном коне. — Но не сразу. Сначала они должны испытать всё, что уготовано им.