Симфония апокалипсиса
Стрелки часов застыли в двух минутах от полуночи.
В полутёмной комнате за круглым столом из дерева, которого не существовало ни в одном земном лесу, собрались те, кого люди обычно не замечают.
Смерть, кутаясь в чёрный плащ, лениво постукивала костлявыми пальцами по столу. Напротив сидела Жизнь, женщина с зелёными волосами и венком из цветов, которые распускались и увядали прямо у неё на голове, будто не могли решить, жить им или умереть.
Судьба расположилась чуть в стороне. Глаза её были закрыты. Она смотрела не наружу, а внутрь, туда, где сплетались все пути. Тонкие пальцы перебирали серебряную нить, тянущуюся с веретена на её коленях. Нащупав тугой чёрный узел, она тяжело выдохнула.
Свет в комнате был странным. И не свет даже, а что-то похожее. Он лился сразу отовсюду, окрашивая стены в оттенки, которых люди никогда не видели. Сами стены будто дышали, сжимаясь и расширяясь в ритме миллиардов сердец где-то далеко внизу, на Земле.
Каждый удар отзывался здесь эхом.
Судьба наконец заговорила:
— Всё-таки затянули. Я им столько раз показывала, к чему это идёт, столько раз предупреждала… Но нет, именно этот узел они решили затянуть до конца.
Она открыла глаза, и в них промелькнула вся история человечества. Огни древних костров, пирамиды, войны, машины, ракеты. И сквозь всё это тянулись тёмные узлы насилия, один за другим, всё туже.
— В шестьдесят втором я уже думала, всё, конец. Нить почти оборвалась. Но они остановились. Я даже поверила, что до них дошло.
Она усмехнулась, сухо и безрадостно.
— Потом был восемьдесят третий. Один человек не поверил машине и спас их всех. Потом девяносто первый. Стены рухнули. Я снова и снова оставляла им шанс. Подсовывала развилки, прокладывала дорогу. Но куда там.
Палец её скользнул по светлому участку нити.
— Вот здесь они почти поняли, что сила не в том, у кого больше кнопок. Почти. Ещё шаг, и всё могло бы повернуться иначе. Но страх им привычнее, чем разум. А гордыня вкуснее, чем мир.
Надежда, совсем юная, с сияющими глазами, вскочила с места:
— Но ещё не поздно! Узел же не затянут до конца! Они могут остановиться!
— Сядь, — спокойно произнесла Мудрость, не поднимая глаз от старой книги. — Если они это сделали сами, то и отменить могут только сами.
Время, похожее на песочные часы с человеческим лицом, медленно перевернулось.
— Сто двадцать секунд.
В углу Безумие тихо хихикало, играя с маленьким Атомом, заставляя его распадаться и собираться снова.
Смерть раздражённо откинулась на спинку стула.
— Знаете, что меня бесит больше всего? Даже не сама работа.
Она криво усмехнулась.
— К уходам привыкаешь. Ко всему привыкаешь. Но вот эти первые секунды после, довольно мерзкая штука. Душа уже вышла, а человек ещё ничего не понял. Смотрит на тебя так, будто ты сейчас всё объяснишь.
Она замолчала на миг, прислушиваясь к далёким голосам.
— Взрослые хотя бы предсказуемы. Боятся, ругаются, цепляются, торгуются. С ними скучно, но понятно. А дети…
Её пальцы замерли.
— Дети спрашивают, где мама. Когда можно домой. Почему вдруг стало холодно.
В голосе зазвенела усталость.
— Вчера забрала девочку. Шесть лет. Держала обгоревшую куклу и плакала, что не попрощалась с подругой. Родители лежали рядом. И вот что особенно паршиво: сегодня таких будут миллионы. Миллионы детей, которые будут спрашивать про маму, а мне нечего им ответить.
Жизнь тихо заплакала.
Её слёзы превращались в бабочек, но те почти сразу рассыпались пеплом.
— Столько всего… — прошептала она. — Столько существ. Столько лет работы.
Она подошла к окну, за которым висела Земля, синяя, живая, прекрасная.
— Видите эти леса? Я растила их миллионы лет. Каждый лист, каждую птицу, каждое насекомое. Всё связано, всё на своём месте. И через несколько мгновений от этого останется пепел.
Она провела рукой над океаном.
— А рифы? Тысячи лет крошечные создания строили свои хрупкие города. Целые миры под водой. И всё это исчезнет, потому что кто-то решил поиграть в силу.
Новые слёзы превратились в рой бабочек, несущих на крыльях образы исчезающих видов.
— Может быть, следующие окажутся умнее? — задумчиво сказала Память, перелистывая книгу историй.
Смерть фыркнула.
— Конечно. Все так говорят. Каждый раз одно и то же: «следующие будут лучше». А потом снова жадность, страх, война и я по колено в душах.
Она посмотрела на часы.
— Хотя, надо признать, эти хотя бы устроят эффектный финал.
Мечта, молчавшая до этого момента, подняла голову:
— Они могли бы достичь звёзд, взлететь превыше всех земных оград. В их пряже столько было светлых нитей, что радугой сияла их судьба. Но выбрали они не путь мечтаний, а тропы тесные, где правит страх.
Она поднялась и начала ходить вокруг стола. С каждым её шагом в воздухе возникали мерцающие образы, несбывшиеся возможности, дороги, по которым человечество могло пойти, но не пошло.
— Смотрите, — провела она рукой, теряя стихотворную форму, и перед собравшимися возникла картина. — Вот эта девочка, ей сейчас двенадцать лет. Она живёт в Бостоне и каждую ночь смотрит в телескоп. Через восемь лет она должна была поступить в Массачусетский технологический институт. В тридцать пять она бы возглавила проект по терраформированию Марса. Её технология позволила бы создать атмосферу на Красной планете за пятьдесят лет вместо пятисот.
Образ растворился, сменившись другим.
— А вот этот мальчик из деревни в Нигерии. Сейчас ему семь. У него врождённая способность к пониманию квантовой механики. Он ещё не знает об этом, он просто пасёт коз и мечтает выучиться читать. В сорок два года он должен был совершить прорыв в технологии термоядерного синтеза. Чистая, неисчерпаемая энергия. Конец нефтяным войнам, конец голоду, конец борьбе за ресурсы.
Ещё один образ. Молодая женщина в лаборатории.
— Эта исследовательница из Шанхая. В её ДНК закодирована предрасположенность к невероятной эмпатии. Через двадцать лет она создаст психологическую методику, которая позволит людям по-настоящему понимать друг друга, преодолевать культурные барьеры. Её работа положила бы начало истинному объединению человечества.
Мечта замерла, и все образы погасли.
— Сотни гениев, тысячи талантов, миллионы добрых сердец. Все они умрут в ближайшие минуты, часы, дни и недели, даже не узнав, кем могли стать. Их мечты испарятся вместе с ними.
Она вернулась на своё место, и по её щекам текли слёзы, оставляющие светящиеся следы.
— Самое страшное в моей работе — видеть этот свет возможностей, и знать, что он погаснет, не успев разгореться. Я вплетаю мечты в судьбы их, показываю дали золотые, но они в ответ кошмары выбирают вместо грёз небесных.
— Девяносто секунд, — отсчитывало Время равнодушным голосом.
Война, покрытая шрамами, усмехнулась. В её голосе звучала почти гордость:
— А что вы хотите? Они всегда выбирают меня. Я понятнее ваших мечтаний. Проще вашей глупой мудрости. Со мной всё ясно. Бей первым, а иначе ударят тебя.
— Именно поэтому, — спокойно сказала Мудрость, — ты так живуча. Для войны не нужно думать. Для мира нужно.
Она раскрыла древнюю книгу.
— Я наблюдала за ними с первого убийства. Всё началось с камня в руке одного брата. Тогда я думала: этот ужас станет уроком. Но нет. Они просто научились убивать лучше.
Она перевернула страницу.
— Потоп должен был научить их держаться вместе. Пока вода стояла высоко, они действительно были едины. Но как только стало безопасно, снова начали делить землю и ненавидеть друг друга.
Ещё страница.
— Помните, как они строили башню до небес — вместе. Это было величественно. Но даже тогда ими двигало не стремление к знанию, а тщеславие.
Голос её стал печальней.
— Я посылала им учителей снова и снова. Одни учили состраданию, другие разуму, третьи любви. Некоторые слышали. Но большинство превращало истину в лозунг, веру — в оружие, а любовь — в повод для ненависти.
Она закрыла книгу.
— После великих войн они испугались и на время притихли. Решили, что стали мудрее. Но страх — это не мудрость. Страх проходит. И когда он проходит, возвращается прежняя глупость.
Война хмыкнула:
— И тогда возвращаюсь я.
— Да, — кивнула Мудрость. — Потому что людям проще разрушить, чем понять.
Она посмотрела на книгу почти с отвращением.
— Я устала записывать одни и те же ошибки. Может быть, в следующий раз стоит дать им не мудрость, а способность её услышать.
— Шестьдесят секунд, — вновь подало голос Время.
Надежда снова встала:
— Я останусь с ними до конца. В последние мгновения они будут надеяться.
— До последней петли, — кивнула Судьба, и её пальцы замерли на готовой оборваться пряже.
— Тридцать секунд.
Жизнь взяла за руку Смерть:
— Сестра, будь милосердна к ним.
— Я всегда милосердна, — ответила та. — Я дарю вечный покой. Хотя иногда я завидую Тебе. Ты даришь начало, радость, возможности. Ко мне же приходят с болью, страхом, сожалениями. Никто никогда не радуется моему появлению. Даже те, кто устал от жизни, в последний момент цепляются за неё, словно за соломинку.
Она встала и положила костлявую руку на плечо Жизни.
— Знаешь, сестра, что я вижу в их глазах в последние мгновения? Не ужас исчезновения. Ужас неоконченности. Недосказанные слова, нереализованные мечты, непрощённые обиды. Они умирают не от того, что жизнь кончается, а от того, что не успели её прожить.
Смерть вернулась к столу и взяла свою косу. Лезвие её отливало холодным светом, в котором отражались тысячи душ.
— В обычные времена я прихожу к ним поодиночке. У каждого своя история, свой путь, своё время. Я могу уделить каждой душе внимание, выслушать последние слова, проводить. Но сегодня… Сегодня их будут миллиарды одновременно. Я не успею даже имена запомнить.
Она провела пальцем по лезвию косы.
— Первыми пойдут те, кто в эпицентрах. Они даже не почувствуют. Одна секунда, и их души уже со мной. Это милосердие, быстрое исчезновение. Но остальные… Те, кто за пределами зон мгновенного поражения. Ожоги, радиация, медленное умирание. К ним я приду через дни, недели, месяцы. И каждый из них будет молить о том, чтобы я пришла быстрее.
В глазницах черепа промелькнуло что-то похожее на печаль.
— Люди думают, я жестока. Но я лишь исполняю свою роль. Настоящая жестокость — это то, что они делают друг с другом. Я просто убираю последствия. А теперь мне пора. Меня ждут братья.
Смерть развернулась и вышла в дверь, сотканную из тумана, держа на плече свой жуткий инструмент. Война последовала за ней.
— Десять секунд.
Безумие захлопало в ладоши, радостно улыбаясь, прыгая на месте от предвкушения:
— Сейчас будет красиво! Какой чудесный огонь!
Радиация, светящаяся призрачным зелёным светом, жадно подалась вперёд:
— Я уже чувствую, как они запускают мои семена. Скоро я окутаю всю их планету своим сиянием.
Ужас, существо из клубящегося чёрного тумана с горящими глазами, рассмеялся хриплым голосом:
Да! Да! Да! — А последние мгновения будут моими. Когда они увидят вспышки, то они вспомнят обо мне.
— Пять секунд, — прошелестело Время.
Радиация потянулась к Ужасу светящейся рукой:
— Потанцуем вместе, брат? В этом последнем танце над их миром?
Ужас расплылся в улыбке:
— С удовольствием. Наш танец они запомнят надолго. Те, кто вообще что-то успеет запомнить.
Время замедлило свой ход на последние пять секунд, и Мудрость распахнула перед всеми собравшимися окно в мир смертных. Планета вращалась под ними, ничего не подозревая о том, что вот-вот часы пробьют полночь.
— Смотрите, — произнесла Память, указывая через окно на конюшни. — Четыре всадника уже оседлали своих коней. Война, Мор, Голод и Смерть. Они ждут удара часов, чтобы начать свою скачку по Земле.
И действительно, на границе реальности и метафизического пространства находились четыре величественные фигуры верхом на конях, каждая из которых была воплощением первозданной силы.
Война теперь сидела на огненно-рыжем жеребце, чья грива полыхала настоящим пламенем. Сама она была облачена в доспехи, скованные из чистой ярости и омытые кровью тысячи конфликтов. В правой руке она держала меч, выкованный из молний, в левой, весы, на которых взвешивала жизни солдат. Лицо её было прекрасно и ужасно одновременно, с горящими угольями вместо глаз. Она улыбалась, предвкушая пир.
— Наконец-то, — прошептала та, поглаживая гриву коня. — Столько лет мелких стычек, локальных конфликтов. Мне надоело скакать по углам. Сегодня я пронесусь через весь мир разом.
Рядом с ней стоял Мор на бледном коне, чья шкура была цвета трупной кожи. Всадник был закутан в саван, сквозь который проступали очертания изъеденного болезнями тела. От него исходил запах тления и гниения, а там, где ступал его конь, земля покрывалась язвами. В руках Мора была чаша, наполненная всеми болезнями мира, от чумы средневековья до современных вирусов.
— Радиация, моя младшая сестра, уже приготовила почву, — прохрипел Мор, и голос его звучал как хрип умирающего. — Я посею свои семена в отравленной земле. Лучевая болезнь, мутации, рак, всё это с любовью расцветёт под моим присмотром. Те, кто переживут взрывы, не переживут меня.
Третьим стоял Голод на вороном коне, тощем до такой степени, что кости проступали сквозь кожу. Всадник представлял собой скелет, обтянутый кожей, с ввалившимися глазами и вздутым животом. В руках он держал весы с пустыми чашами.
— Пепел покроет поля, — произнёс Голод. — Ядерная зима убьёт урожай. Океаны отравятся, рыба вымрет. Животные погибнут от радиации. И те немногие, кто выживет после взрывов и болезней, медленно умрут от голода. Они будут есть кору деревьев, ловить крыс. В конце концов, они обратятся друг против друга. Я покажу им, что значит настоящий голод.