Мы оставили Олю у медпункта. Вернее, Жила оставил. Подвёл к Наташе, перекинулся парой фраз, кивнул на девушку и развернулся. Я задержался на секунду. Наташа уже взяла Олю за плечи, что-то говорила негромко, успокаивающе, а Оля стояла и смотрела вслед Жиле. Взгляд долгий, с какой-то поволокой что ли, как у собаки, которую хозяин привязал у магазина и пообещал вернуться. Не знаю, заметил ли Лёха. Скорее всего, заметил. Он всё замечал. Просто не считал нужным реагировать.

Я догнал его у штабной палатки. Мартынов уже ждал. Он вытер лоб рукавом и вопросительно глянул на Жилу.

— Богданов ждёт, — бросил он. — Я доложил, что вернулись. Он спросил про девушку.

— Что сказал?

— Что потом.

Штабная палатка, армейская, просторная, с брезентовыми стенами и деревянным настилом на полу. Внутри стол, раскладные стулья, полевая радиостанция в углу, ящики с оборудованием. На стене, карта Москвы и области, с нанесёнными маркерами зонами поражения. Красные круги, синие пометки, жирные линии маршрутов. Над картой лампа на батарейках, тусклая, жёлтая.

Богданов сидел за столом. Перед ним лежал планшет, огрызок карандаша, мятая карта метро. Майор выглядел чуть усталым, помятым. Короткая стрижка, красная от ветра физиономия. Он поднял глаза, когда мы вошли.

— Жилин. Кротов. Мартынов. Садитесь.

Мы расселись. Жила на раскладной стул напротив майора, мы с Мартыновым по бокам. Майор отодвинул планшет, сложил руки на столе.

— Докладывайте. Что за девушка? Откуда?

Лёха помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил, коротко, сухо, по пунктам.

— Девушку зовут Ольга Мещерякова. Двадцать два года. Обнаружили в перегоне. Бежала. За ней шла группа преследования, четверо. Троих мы ликвидировали, один ушёл.

— Преследование? Откуда?

— Из бункера. Правительственного. Метро-2.

Богданов не изменился в лице. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Подробнее.

Жила изложил всё, что рассказала Оля. Про Козырева, Шубина, Басова, Федорчука. Про условия в бункере, караоке, виски, оргии. Про убийство чиновника Новикова и побег Оли. Про район, где-то в окрестностях «Боровицкой», глубокое заложение, старая система штолен. Вход неизвестен, но направление понятно.

Богданов слушал молча, не перебивая. Когда Жила закончил, майор откинулся на спинку стула. Помолчал.

— Значит какая-то часть элиты жива, — произнёс он. — Засели в норе и жрут стейки.

— Похоже на то, — кивнул Жила.

— Сколько их там?

— Со слов девушки, двести, двести пятьдесят человек. Охрана, обслуга, семьи. Точнее не знает.

— Охрана вооружена?

— Автоматы, пистолеты. Уровень подготовки, возможно, спецназ или близко к тому. Те, кого мы встретили, шли грамотно, с ПНВ, с тактической связью.

Богданов потёр переносицу. Потом посмотрел на карту на стене.

— «Боровицкая», — проговорил он. — Район Кремля. Глубокое заложение. Если там сохранилась старая система, то она может тянуться на километры.

— Может, — не стал спорить Жила.

— Нужно найти вход.

Лёха поднял голову. Посмотрел на Богданова. В его взгляде мелькнуло что-то, чего я сразу не распознал. Напряжение.

— Зачем? — спросил он.

— Как зачем? — не понял Богданов. — Там государственные преступники. Козырев, Шубин, Басов. Люди, которые бросили страну в критический момент и укрылись в бункере, пока остальные горели. Они должны ответить.

— Ответить за что?

Голос Жилы стал ровнее. Слишком ровным. Я знал этот тон. Он появлялся, когда Лёха был не согласен категорически, но ещё не решил, стоит ли тратить слова и время.

— За всё. За бездействие. За предательство.

— Майор, — чуть наклонился вперёд Жила. — Ты хочешь, чтобы мы нашли вход в бункер, где сидит две сотни человек с автоматическим оружием и профессиональной охраной. И что дальше? Штурм? У тебя двадцать три бойца. У них спецы, закрытая система, знание территории. Мы туда сунемся, а нас положат в первом же коридоре.

— Я не говорю о штурме. Я говорю о разведке. Найти вход, зафиксировать, доложить. Дальше, решение командования.

— Какого командования? — фыркнул Жила. — Ты и есть командование. Выше тебя сейчас никого нет. Приказы из военного округа, общие слова. Связи нет, спутников нет, вертикаль власти кончилась в октябре. Ты принимаешь решения здесь и сейчас. И решение послать людей на поиск бункера с враждебно настроенным гарнизоном, так себе решение.

Богданов побагровел. Он не привык, чтобы с ним спорили в таком тоне, но и взорваться не позволял. Держал себя в руках. Майор, профессионал.

— Алексей, — произнёс он медленно, — ты гражданский. Ты не понимаешь некоторых вещей.

— Каких, например?

— Там, — ткнул пальцем в карту Богданов, в район Кремля, — не просто кучка ублюдков. Там ресурсы. Документация. Возможно, коды доступа к уцелевшим системам. Информация о других объектах. Живые люди, которые знают, что происходило в правительстве перед ударом.

— Ресурсы, — повторил Жила с оттенком, который мне не понравился. — Документация. Коды доступа. Ты хочешь, чтобы я полез в бункер, рискуя людьми, ради папок с бумагами?

— Я хочу, чтобы ты понял стратегическую важность.

— А я хочу, чтобы ты понял практическую реальность. У меня группа из трёх человек. Мы выводим гражданских из-под земли. Четыреста тридцать семь душ на счету только в этом году. И каждый новый выход — это десятки спасённых. А ты предлагаешь бросить это и начать искать иголку в стоге сена, чтобы доложить о ней неизвестно кому и неизвестно зачем.

Мартынов кашлянул. Мы с ним переглянулись. Саныч явно хотел что-то сказать, но не встревал, понимал, что сейчас двое альфачей выясняют отношения и третий лишний.

Богданов помолчал. Потом заговорил тише, спокойнее.

— Жилин, я понимаю твою позицию. Ты делаешь важное дело. Ты вытащил сотни людей. Никто не спорит. Но ты не видишь общей картины.

— Просвети.

— Общая картина такая. Страна в руинах. Правительство эвакуировано неизвестно куда. Может, сдохло. Армия разрознена. Связи нет. Единственный очаг порядка здесь — это наш лагерь. И такие же лагеря, возможно, существуют в других местах. Но чтобы их скоординировать, нужна информация. Нужны люди, которые знают, что делать. Нужны ресурсы, которые спрятаны в таких бункерах. Если Козырев и его компания живы, они либо часть решения, либо часть проблемы. В любом случае, оставлять их без внимания нельзя.

— А мне плевать на Козырева, — отрезал Жила. — И на его компанию. Они заперли себя в банке. Пауки в банке рано или поздно сожрут друг друга. У них там уже началось. Убийство Новикова, борьба за власть, паранойя. Через месяц-два они друг друга перестреляют. Без нашей помощи. Я не хочу, чтобы мои люди гибли, разнимая пауков.

— А если там есть невиновные? — спросил Богданов тихо.

Жила замолчал.

— Невиновные, — повторил Богданов. — Девушка, которую ты привёл, Ольга. Она не паук. Она — случайная жертва, которую затащили в бункер и которая чудом сбежала. Сколько ещё таких же? Жёны, дети, обслуживающий персонал. Гражданские, которые оказались там не по своей воле. Ты готов их оставить?

— Они там неплохо живут, и в ус не дуют.

— Ты готов их оставить? — вновь переспросил майор, игнорируя предыдущую реплику.

Тишина в палатке. Где-то снаружи гудел генератор. Далёкие голоса, шаги. Лагерь жил своей жизнью, не подозревая, что в брезентовой палатке решается судьба неизвестных людей под землёй.

Жила смотрел на Богданова. Тот смотрел на Жилу. Два упрямых мужика, каждый со своей правдой.

— Я не оставляю людей, — произнёс Лёха наконец. — Ты знаешь.

— Знаю. Поэтому и прошу. Не приказываю, а прошу. Проведи разведку. Найди вход. Оцени обстановку. Если там действительно только пауки, то чёрт с ними, пусть жрут друг друга. Но если там гражданские, то мы обязаны попытаться.

Долгая пауза. Жила опустил глаза, потёр переносицу. Я видел этот жест. Тот самый, который означал, что решение принято и оно ему не нравится.

— Два условия, — произнёс он.

— Слушаю.

— Первое. Это разведка, а не штурм. Мы ищем вход, фиксируем, возвращаемся. Никакого геройства. Если видим, что ситуация не в нашу пользу, то уходим.

— Принято.

— Второе. Ты усилишь группу. Серьёзными бойцами, не сопляками из гражданских. Мне нужны люди, которые умеют работать в замкнутых пространствах и не запаникуют под землёй.

— Дам лучших. Палыч остаётся, Тёма тоже. Плюс выделю ещё двоих из разведвзвода, Коваля и Шестакова. Оба прошли Чечню, опыт городских боёв, знают, что такое тесные помещения.

Жила кивнул.

— И оружие. У Крота автомат с разбитым прикладом. Он работает, но эргономика нарушена. Ему нужен нормальный ствол.

Богданов посмотрел на меня. Потом снова на Жилу.

— Сделаем. АКС-74У, целый, с откидным прикладом. Патронов, боекомплект. Подсумки, разгрузка. Всё получите завтра.

Я сидел и слушал, и чувствовал странную смесь благодарности и тревоги. С одной стороны, нормальный автомат вместо раздолбанного с болтающимся прикладом. Это хорошо. С другой, раз Богданов так расщедрился, значит, дело предстоит серьёзное.

— Выход через два дня, — продолжал майор. — Завтра отдых, послезавтра подготовка, инструктаж, проверка снаряжения. Послезавтра вечером, вниз.

— Почему не завтра? — спросил Жила.

— Потому что вы трое, — обвёл он рукой меня, Жилу и Мартынова, — только что выбрались из-под земли. Вы вели перестрелку, тащили гражданского, прошли по коллекторам.

Жила хотел возразить, но осёкся. Переглянулся со мной, потом с Мартыновым. Саныч пожал плечами, мол, майор прав.

— Ладно, — согласился Лёха. — Послезавтра.

— Вот и договорились.

Богданов встал. Мы поднялись следом. Майор обошёл стол, протянул руку Жиле. Лёха пожал, коротко, крепко.

— Жилин. Я ценю то, что ты делаешь. Правда ценю. Но поверь, этот бункер может оказаться важнее, чем кажется.

— Посмотрим, — ответил Жила неопределённо.

Он повернулся и вышел из палатки. Я за ним. Мартынов за мной.

На улице дул ветер, холодный, июньский. Серое небо всё так же висело над головой сплошной пеленой, без просветов. Лагерь гудел, солдаты таскали ящики, дымила полевая кухня, очереди у раздачи, люди сидели у костров. Где-то вдалеке, у медпункта, мелькнула знакомая фигурка в брезентовой куртке. Оля. Наташа, похоже, уже нашла ей какую-то одежду. Девушка стояла и смотрела в нашу сторону.

Жила остановился у входа в палатку. Достал пачку папирос. Закурил. Глубоко затянулся, выпустил дым в серое небо.

— Лёх, — позвал Мартынов.

— Чего?

— Ты реально против поисков бункера?

Жила затянулся ещё раз. Посмотрел на огонёк папиросы.

— Я против бессмысленных операций. Если там гражданские — я их вытащу. Если там только всякие козыревы и шубины, то пусть сидят. У меня нет желания воевать с правительственными спецами ради торжества справедливости.

— А Богданов, похоже, верит в справедливость, — заметил я.

— Богданов, военный. Он верит в порядок. Для него важно, чтобы те, кто бросил страну, ответили, а для меня важно, чтобы живые остались живыми. Разные подходы.

— Но ты согласился.

— Согласился. Потому что майор прав в одном. Если там есть такие, как Оля — мы должны попытаться. Не ради Козырева. Ради них.

Мартынов кивнул. Похлопал Жилу по плечу.

— Ладно, командир. Завтра отдыхаем. Послезавтра, вниз.

Жила кивнул. Бросил окурок в грязь, затоптал берцем. Повернулся к лагерю и произнёс, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Отдыхаем.

Я стоял рядом с ним и смотрел на серый лагерь, на серое небо, на людей у костров. Два дня отдыха. А потом, снова вниз. В темноту, в сырость, в бетонные кишки мёртвого города. Искать бункер, полный вооружённых людей, которые не хотят, чтобы их нашли.

Нормально. Для конца света, самое нормальное занятие.

***

«Буханка» тряслась на ухабах, и каждый толчок отдавался в позвоночник, как будто кто-то бил снизу кувалдой через подвеску. Я сидел у левого борта, прижавшись плечом к холодному металлу, и смотрел в мутное окошко. За стеклом проплывал серый пейзаж, разбитый асфальт, покосившиеся столбы, мёртвые деревья с голыми ветками. Июнь, мать его. Середина июня, а на улице плюс пять от силы. Дождь, мелкий, противный, сек по крыше, заливал стёкла, превращая дорогу в кашу из грязи и щебёнки.

Я перевёл взгляд в салон. Семь человек, не считая водителя. Тот же Петрович, что возил нас после выхода, сидел за баранкой и сосредоточенно крутил руль, объезжая ямы. Остальные проверяли снаряжение.

Палыч, сержант, коренастый, с седым ёжиком на голове, пересчитывал магазины. Его пальцы двигались размеренно, почти как метроном. Щёлк, щёлк, щёлк. Четыре магазина к АКС-74У, проверил каждый, загнал обратно в подсумок. Тёма, молодой, нервный, крутил в руках налобный фонарь. Включил, выключил, снова включил. Батарейки менял уже дважды, хотя я сказал, что они новые. Нервничал. Ну, дело молодое, я тоже нервничал, только виду не подавал.

Двое новых, Коваль и Шестаков, разведчики Богданова. Коваль, здоровый, плечистый, с квадратной челюстью и спокойным, как у удава, видом. Он проверял автомат, сняв затворную раму, осмотрел, смазал, собрал обратно. Движения точные, уверенные, без суеты. Видно, что с оружием на «ты». Шестаков же, полная противоположность. Тощий, жилистый, с глубоко посаженными глазами. Он сидел, откинувшись на борт, и молча смотрел в потолок. Автомат лежал на коленях, уже проверенный, готовый.

Дальше сидел медбрат Костя, парень лет двадцати пяти, в очках с тонкой металлической оправой, заклеенной пластырем на переносице. Сумка с медикаментами на коленях, поверх сумки, АКС-74У, который он держал так, будто это гремучая змея. Видно, что автомат для него, вещь довольно непривычная. Но Богданов приказал всем иметь оружие. Даже медику. Особенно медику.

Мартынов сидел рядом с Костей и наставлял его:

— Предохранитель всегда включён, пока не собираешься стрелять. Понял? Переключил, только когда видишь цель. Не раньше. В туннеле рикошет, страшная вещь, поэтому никакой стрельбы от бедра, никакой пальбы веером. Только прицельно, одиночными.

— Я понял, — кивнул Костя, поправляя очки.

— Что ты понял? Повтори.

— Предохранитель снимать только перед выстрелом. Стрелять прицельно. Короткими очередями.

— Не короткими, а одиночными, — поправил Мартынов. — В туннеле очередь — это приглашение для рикошета в собственную голову. Одиночный огонь. Лучше два прицельных выстрела, чем очередь в молоко.

Костя сглотнул и кивнул.

Я отвернулся к окну. Мартынов из бывших спасателей, но за последние месяцы в подземке натаскался не хуже иного спецназовца. Подземка быстро учит. Либо учишься, либо остаёшься в ней навсегда.

А Жила сидел и читал журнал. Самый обычный, глянцевый, довоенный. Где он его раскопал, понятия не имею. Наверное, в лагере у кого-то выменял или нашёл в развалинах. На обложке, яркой, кричащей, в откровенном топе, подчёркивающем грудь, с брильянтовым колье на шее, красовалась Тереза Мэй, американская ведущая, та самая, которую называли Голосом нации. Я несколько раз видел в интернете её шоу. Политика в основном, которая меня не увлекала.

Блондинка смотрела куда-то вдаль, загадочно улыбаясь, точно знала что-то, чего не знали мы. Будто ядерная война её не касалась. Будто подземка, радиация, трупы на рельсах — всё это где-то далеко, в другом мире, а её мир — софиты, камеры, брильянты, улыбки.

Жила перелистнул страницу. На следующем развороте та же Мэй, но уже в вечернем платье, с микрофоном в руке, на фоне каких-то голливудских холмов. Заголовок: «Тереза Мэй: почему Америка должна снова поверить в себя». Я хмыкнул. Америка, судя по сводкам, которые мы слышали по радио, перестала существовать как единое государство. Восточное побережье — пепел. Вашингтон — воронка. От Нью-Йорка до Майами — зона поражения. А Тереза Мэй смотрела с обложки и улыбалась, не зная, что через полгода её улыбка станет артефактом мёртвой эпохи.

— Лёх, — позвал я.

— Чё, — отозвался он, не поднимая глаз от журнала.

— Что читаешь?

— Да так. Статья про то, как знаменитости переживают кризис среднего возраста.

— Актуально.

— Более чем.

Он перевернул ещё страницу. Я заметил, что он не просто листает, а он именно читает. Вдумчиво, медленно, как будто каждое слово имеет значение. Может, так оно и было. Может, для него этот журнал был не просто чтивом, а окном в мир, которого больше нет. Способом напомнить себе, что раньше люди переживали из-за кризиса среднего возраста, а не из-за радиационного фона и автоматной очереди в туннеле.

Петрович крутанул руль, объезжая очередную яму. «Буханка» накренилась, и Костя судорожно вцепился в сумку с медикаментами. Палыч даже не шелохнулся, сидя, как влитой, продолжая методично проверять снаряжение.

Дождь усилился. Капли барабанили по крыше, заливали стёкла, превращая вид за окном в размытое серое месиво. Дворники скрипели, едва справляясь с потоком воды. Дорога становилась всё хуже, асфальт кончился, началась грунтовка, разбитая, в колеях, местами размытая. «Буханка» ползла на первой передаче, надрывая мотор.

— Петрович, — окликнул я, — долго ещё?

— Километров пять, — отозвался он, не оборачиваясь. — Если не застрянем.

— А если застрянем?

— Тогда пойдёте пешком. Тут недалеко.

Я промолчал. Пешком не страшно. Страшно опоздать. Страшно — не найти. Страшно — найти не то, что ищешь, а то, что ищет тебя. Да, блин, такая вот философия.

Жила наконец отложил журнал. Сунул его в рюкзак, застегнул молнию. Потянулся, разминая затёкшие плечи.

— Значит так, — произнёс он, и все в салоне мгновенно подобрались. Даже Коваль, который, казалось, никогда не напрягался, чуть подался вперёд. — Слушаем вводную. Цель — найти вход в правительственный бункер. Район поиска, окрестности «Боровицкой», глубокое заложение. Точного места не знает никто. Девушка, которую мы нашли, сбежала в панике и дорогу не запомнила. Ориентиры, длинный коридор, несколько дверей с кодовыми замками, подземный паркинг. Больше ничего.

Он помолчал, обвёл всех взглядом.

— Идём по старой схеме. Я — ведущий. Крот — замыкающий. Саныч — середина, координация. Бойцы распределяются вдоль группы. Костя — рядом с Мартыновым. Рации у всех, канал три. Позывные стандартные. Я — Жила, Крот — Крот, Мартынов — Саныч, Палыч — Палыч, Тёма — Тёма, Коваль — Коваль, Шестаков — Шест, Костя — Медик.

— Принято, — кивнул Палыч.

— Принято, — эхом отозвались остальные.

— Огневой контакт, только в крайнем случае, — продолжил Жила. — Уходим от столкновения при любой возможности. Наша задача, разведка, не штурм. Если встретили противника, то доклад по рации, отход. В бой не ввязываемся.

— А если они первые откроют? — спросил Тёма.

— Тогда отвечаем. Прицельно, одиночными. Без геройства. Наша цель, найти вход, зафиксировать, вернуться. Не умирать.

Тёма кивнул, хотя по его лицу было видно, что он предпочёл бы более агрессивный вариант. Молодой ещё. Горячий. Ничего, подземка остудит.

Жила посмотрел на меня.

— Крот, у тебя что?

Я похлопал по новому автомату на коленях. АКС-74У, целый, с откидным прикладом. Не чета тому раздолбанному с болтающимся прикладом, который мне достался после боя. Этот был компактный, лёгкий, с нормальной эргономикой. Приклад ложился в плечо как надо, целик не сбит, ствол чистый. Богданов сдержал слово. Четыре магазина, патроны, подсумки, разгрузка. Всё по красоте.

— Нормально. Пристреляю по ходу дела.

— В туннеле? — хмыкнул Мартынов.

— В туннеле не буду. Просто пристреляю, когда выйдем.

Жила кивнул и снова обвёл группу взглядом.

— Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда слушаем тишину. Петрович, долго ещё?

— Почти приехали, — отозвался водитель.

«Буханка» свернула с грунтовки на какую-то совсем разбитую дорогу, зажатую между мёртвыми деревьями. Ветки скребли по бортам, как когти. Дождь наконец начал стихать, но небо оставалось серым, низким, давящим. За деревьями мелькнули остовы зданий, промзона, склады, гаражи. Район, где мы ещё не работали.

Петрович остановил машину у покосившегося бетонного забора. За забором угадывались руины обвалившиеся крыши, закопчённые стены, груды мусора. Где-то здесь, по словам Оли, должен быть вход в подземный паркинг, через который их завёз водитель Новикова в день удара. Но это было осенью. С тех пор прошло больше полугода. Район мог измениться до неузнаваемости.

— Всё, — объявил Петрович. — Дальше не проеду. Жду вас здесь. Если не вернётесь через сутки, то уезжаю.

— Жди, — коротко бросил Жила и открыл дверь.

Мы высыпали наружу. Холодный ветер ударил в лицо, пробираясь под куртку, за воротник, в рукава. Плюс пять, не больше. Сырость, промозглость, запах гари. Небо низкое, серое, без единого просвета. Людей здесь больше не проживало. Я поёжился, поднял воротник, поправил автомат на плече.

Жила осмотрелся, сориентировался. Достал карту, старую, довоенную, с нанесёнными от руки пометками. Сверился с местностью, кивнул.

— Вход здесь. Бывший подземный паркинг административного здания. От него, лифтовая шахта вниз. Оля говорила, что их везли через паркинг, потом лифт, потом коридор. Значит, ищем паркинг.

— Если он не завален, — заметил Мартынов.

— Если завален, то ищем другой путь. Под землёй всегда есть другой путь.

Мы двинулись через руины. Ноги вязли в грязи, перемешанной с бетонной крошкой и осколками стекла. Вокруг громоздились обломки, куски стен, ржавая арматура, покорёженные остовы машин. Часто попадались человеческие кости. Стекло хрустело под берцами. Ветер завывал в пустых проёмах, и этот вой сливался с далёким эхом, создавая ощущение, что вокруг кто-то стонет.

Палыч и Коваль шли по флангам, автоматы наизготовку. Тёма и Шестаков прикрывали тыл. Костя плёлся в середине, рядом с Мартыновым, и крутил головой на триста шестьдесят градусов, как сова. Его очки запотели, и он постоянно поправлял их свободной рукой. Вторая лежала на автомате, как учили.

Вход в паркинг нашёлся быстро. Это была зияющая дыра в земле, заваленная обломками. Жила осмотрел завал, покачал головой.

— Не пройти. Обрушилось.

— Обход? — спросил я.

— Должен быть. Технический спуск, вентиляция, что-то. Ищем.

Мы рассыпались по руинам, прочёсывая местность. Я двинулся вдоль стены бывшего здания, перешагивая через битый кирпич. Под ногами хлюпала вода, смешанная с мазутом и ещё какой-то химической дрянью. Я старался не вдыхать глубоко. Кто знает, что здесь разлилось за эти месяцы.

— Есть! — крикнул Шестаков через десять минут.

Мы собрались у его находки. В углу бывшего двора, под наклонной бетонной плитой, чернел провал. Узкий, не больше полуметра в ширину, но достаточно, чтобы протиснуться. Из провала тянуло сухим, затхлым воздухом. Подземка.

Жила посветил вниз. Луч упёрся в бетонный пол метрах в трёх.

— Похоже на технический подвал. Лестницы нет, но высота небольшая. Спускаемся.

Первым полез я, как замыкающий на поверхности и будущий замыкающий под землёй. Протиснулся в щель, повис на руках, спрыгнул. Берцы глухо ударили в бетон. Темнота. Включил фонарь. Подвал, небольшой, заставленный ржавыми стеллажами. Трубы вдоль стен, кабели, какой-то хлам. Сгнивший труп в паре метрах от меня. Воздух спёртый, но дышать можно. Радиации не чувствуется, дозиметр молчит.

— Чисто! — крикнул я наверх.

Остальные спустились один за другим. Последним Жила. Он осмотрелся, кивнул.

— Технический подвал. Судя по планировке, мы под бывшим административным корпусом. Где-то здесь должен быть проход в основную систему.

Он двинулся вперёд, и мы пошли за ним. Группа выстроилась привычным порядком. Жила впереди, за ним Палыч и Тёма, в середине Мартынов с Костей, замыкали я, Коваль и Шест. Лучи фонарей шарили по стенам, выхватывая из темноты детали. Ржавые трубы, кабельные короба, старые указатели с облупившейся краской.

Подвал перешёл в коридор, коридор в лестничный пролёт. Ступени вниз, бетонные, выщербленные, покрытые слоем пыли. Спустились на два пролёта. Дозиметр показывал ноль-два. Норма.

— Глубина? — спросил Мартынов.

— Метров тридцать под поверхностью, — ответил Жила. — Приближаемся к уровню метро.

Лестница кончилась. Перед нами открылся длинный коридор, облицованный кафелем, с мёртвыми плафонами на потолке. Справа и слева двери. Большинство заперты, некоторые приоткрыты. Жила заглядывал в каждую, освещая фонарём.

— Кабинеты, — комментировал он. — Бумаги, столы, оргтехника. Гражданская администрация. Не то.

Коридор тянулся метров сто. Потом развилка. Жила остановился.

— Так, — проговорил он, сверяясь с картой. — Согласно плану метро, мы сейчас примерно под Моховой улицей. До «Боровицкой» метров восемьсот. Оля говорила, что они шли долго, минут двадцать. Значит, вход в бункер где-то между «Боровицкой» и «Арбатской». Точнее не скажу, потому что плана бункера у нас нет.

— И куда? — спросил я. — Налево или направо?

— Налево тупик, подсобки. Направо проход к техническим коммуникациям. Идём направо.

Я посветил в левый коридор. Там метнулась прочь крыса. Действительно, тупик. Метрах в тридцати виднелась стена.

— Уверен?

— Крот, я этот район облазил вдоль и поперёк. Старые штольни, довоенные ходы, кабельные коллекторы — всё заканчивается тупиками. А нам нужно то, чего на картах нет. То, что строили втайне. Значит, ищем аномалии. Проходы, которых быть не должно. Двери, которых нет на планах.

— Ладно, — кивнул я, хотя сомнения остались.

Я знал этот район. Мы лазали здесь с Жилой годами. И я помнил, что налево, за подсобками, был старый вентиляционный коллектор, который тянулся как раз в сторону Кремля. Но спорить с Жилой, когда он уверен, бессмысленное дело. Только время терять.

Мы повернули направо. Коридор сузился. Кафель на стенах сменился голым бетоном. Потолок опустился. Запахло сыростью и машинным маслом. Техническая зона. Трубы, кабели, вентиляционные короба под потолком. Жила шёл уверенно, освещая путь. Я замыкал, держа дистанцию.

Прошли метров триста. Развилка. Снова. Жила остановился, подумал, сверился с картой.

— Прямо, к «Боровицкой». Налево, старая штольня, довоенная. Идём прямо.

— Лёх, — не выдержал я. — Дай карту.

Он обернулся, вскинул бровь. Потом протянул план. Я посветил фонарём, вгляделся. На карте, нанесённой от руки ещё в мирное время, штольня уходила влево и заканчивалась тупиком. Прямой коридор вёл к станции метро, к «Боровицкой».

— Штольня тупиковая, — пробормотал я.

— Именно. Поэтому идём прямо. Логично?

— Логично. Но мы ищем аномалии, которых нет на картах. Так?

— Так.

— Тогда почему не проверить штольню? Тупик, идеальное место для скрытого входа. Никто не сунется.

Лёха смотрел на меня долго. Потом перевёл взгляд на карту, потом снова на меня.

— Штольню я знаю. Лет пять назад там был тупик. Бетонная стена, глухая. Я её простукивал. За ней порода. Никаких пустот.

— Пять лет назад. А бункер строили раньше или позже?

Жила молчал. Палыч и Коваль переглянулись, но не вмешивались. Мартынов кашлянул.

— Крот прав, — тихо произнёс Саныч. — Проверить стоит. Хуже не будет. Ну, потратим полчаса. Зато отпадут сомнения.

— Полчаса туда, полчаса обратно, — отозвался Жила недовольно. — Час времени. У нас фонари на батарейках, а батарейки не бесконечные.

— Батареек хватит, — возразил я. — У каждого по два комплекта запасных.

Жила смотрел на меня, я смотрел на него. Остальные ждали. Тишина в туннеле стояла такая, что слышно было, как где-то капает вода, размеренно, монотонно, кап-кап-кап.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Проверим штольню. Но если там тупик, ты, Крот, следующие полгода таскаешь запасные батарейки для всей группы.

— Договорились.

Мы повернули налево.

Штольня оказалась именно такой, какой её помнил Жила. Старая, довоенная, с кирпичными стенами, покрытыми солевыми разводами. Потолок низкий, метра полтора, так что пришлось пригибаться. Воздух сухой, пыльный. Под ногами бетонная крошка, мелкий мусор, остатки кабельной изоляции. Давно здесь никто не ходил.

Жила двигался впереди, опустив голову. Его фонарь освещал дальний конец штольни, где, как он и говорил, виднелась глухая бетонная стена. Я шёл за ним и чувствовал себя идиотом. Может, зря спорил? Может, штольня действительно тупиковая, и мы только теряем время?

— Ну вот, — произнёс Лёха, останавливаясь у стены. — Бетон. Глухо. Я же говорил.

Он постучал по стене кулаком. Звук глухой, плотный. Никаких пустот.

Я подошёл ближе, осветил стену фонарём. Бетон старый, потрескавшийся, с вкраплениями мелкого щебня. Обычная стена. Обычный тупик. Я вздохнул.

— Ладно, твоя взяла. Возвращаемся.

Мы развернулись. Группа потянулась обратно по штольне. Я задержался на секунду, провёл лучом по стене в последний раз. И тут заметил кое-что.

Трещина. Не простая. Слишком прямая. Слишком ровная. Она шла вертикально, от пола до потолка, и рядом с ней, метрах в полутора, ещё одна, параллельная. Как будто в бетонной стене был стык. Как будто это не монолитная стена, а нечто иное, скрытое под слоем бетона. Некий контур.

— Жила! — окликнул я.

Он остановился, обернулся.

— Чего?

— Посмотри сюда. Трещины. Слишком ровные.

Он вернулся, присел рядом, осветил стену. Долго вглядывался. Потом провёл пальцами по трещине.

— Похоже на стык, — признал он.

— Маскировка?

— Возможно. Но зачем? Кому нужно маскировать вход в тупиковой штольне?

— Тому, кто не хочет, чтобы этот вход нашли.

Жила поднялся, отступил на шаг. Оценил стену целиком. Потом достал мультитул и принялся простукивать бетон рукояткой. Звук менялся. Глухой, плотный, и вдруг, более звонкий, с лёгким эхом. Пустота.

— Чёрт, — выдохнул Жила. — Ты прав. Тут пустота.

Он простучал дальше. Пустота была не везде, а только в центре, участок шириной около метра. Как раз размер дверного проёма.

— Коваль, лом, — скомандовал Жила.

Здоровяк протиснулся вперёд, держа в руках короткий лом. Жила указал на центр простуканного участка.

— Бей вот сюда.

Коваль размахнулся и ударил. Бетон хрустнул, пошёл трещинами. Второй удар. Третий. На четвёртом кусок бетона отвалился, обнажив тёмный металл.

— Дверь, — произнёс Мартынов. — Металлическая дверь, залитая бетоном.

Коваль ударил ещё несколько раз, расширяя отверстие. Бетон крошился, падал на пол кусками. Через пять минут мы расчистили достаточно, чтобы увидеть дверь целиком. Массивная, стальная, с мощными петлями и электронным замком. Но замок был разбит. Не вырван, не взломан, а именно разбит, изнутри, словно по нему били чем-то тяжёлым, пока механизм не вышел из строя. Это было видно даже с другой стороны.

— Смотрите, — провёл я лучом по периметру двери, — её не просто залили бетоном. Её замуровали наглухо. Слой бетона, сантиметров пять, не меньше. Это не маскировка. Это консервация. Кто-то запечатал этот вход намертво. Видите, наплывы бетона со стороны двери? Значит, заливали снаружи, а потом дверь закрыли.

— Почему тогда замок разбит?

— Не знаю, — пожал я плечами. — Может, думали, что там есть выход, а его не оказалось. Только стена.

Жила нахмурился. Опустился на корточки, осмотрел замок. Потом поднял с пола кусок бетона, повертел в руках.

— Старый бетон, — произнёс он задумчиво. — Не октябрьский. Ему несколько лет, может, больше. Эту дверь замуровали задолго до войны.

— Зачем? — спросил Тёма.

— Аварийный выход, — ответил я, осенённый догадкой. — При строительстве бункера сделали запасной выход в старую штольню. На случай, если основные окажутся заблокированы. А потом, когда объект ввели в эксплуатацию, этот выход решили законсервировать. Замуровали, закрыли дверь. И оставили. Так надёжнее, чем просто запереть.

— Логично, — кивнул Мартынов. — Аварийный выход, который перестал быть нужным. Его запечатали и забыли.

— Кроме тех, кто заливал бетон, — добавил Жила. — Они знали. Но их, скорее всего, уже нет в живых. Или они внутри бункера, если, конечно, это вообще бункер.

Он поднялся, отряхнул колени. Посмотрел на дверь.

— Значит, Оля через неё не выходила. Она бежала другим путём. Этот выход мёртвый. Был мёртвым последние несколько лет.

— Но ведёт он туда же, — заметил я. — В бункер. Это запасной выход из бункера. Если он замурован изнутри, то с той стороны бетонная пробка. Но если мы её пробьём, то мы внутри.

— Не спеши, Крот. Говорю же, мы пока не знаем, куда ведёт эта дверь.

Жила посмотрел на меня, потом на дверь. Потом на остальных.

— Коваль, — позвал он. — Сможешь пробить?

Здоровяк оценил толщину металла, провёл ладонью по двери.

— Дверь стальная, миллиметров десять. Замок разбит, но ригели могли сохраниться. Если повезёт, открыть можно. Если нет, то придётся резать. Резака у нас нет.

— Значит, пробуем открыть.

Жила взялся за край двери, там, где из-под сбитого бетона выступала металлическая кромка. Уперся ногой в стену, потянул. Дверь не поддалась. Тогда он кивнул Ковалю, и они взялись вдвоём. Палыч добавился третьим. Я тоже присоединился.

— Давай, на счёт три. Раз, два, три!

Металл заскрежетал. Дверь дрогнула, подалась на пару сантиметров и застряла. Ригели держали.

— Ещё раз!

Снова скрежет. Дверь подалась ещё немного. В щель потянуло холодным воздухом, спёртым, затхлым, с металлическим привкусом, какой бывает в давно не проветриваемых подземных помещениях. Запах машинного масла. Запах герметичного пространства, которое не открывали годами.

— Есть, облегчённо выдохнул Палыч.

Дверь открылась. За ней была темнота. Густая, плотная, абсолютная. Лучи наших фонарей врезались в неё, выхватывая из мрака длинный коридор с бетонными стенами, уходящий вперёд и вниз. Пол ровный, без мусора, без пыли. Даже, создавалось впечатление, как будто здесь и не было девяти месяцев войны, как будто этот коридор существовал в своём собственном времени, отдельно от остального мира.

— Ну вот, — произнёс Жила, глядя в темноту. — Аварийный выход, о котором забыли. И который ведёт прямиком туда, куда нам нужно. По крайней мере, мне так хочется думать.

Он помолчал, потом добавил, не оборачиваясь:

— Крот.

— Чего?

— Батарейки ты не таскаешь. Твоя взяла.

— Вот спасибо.

Я подошёл и встал рядом, вглядываясь в тёмный провал коридора. Дозиметр держал ровный фон, ноль-два, норма для глубокого заложения. Воздух, хоть и спёртый, был пригоден для дыхания. Никаких признаков жизни. Никаких звуков. Только тишина, глубокая, подземная, нарушаемая лишь нашим дыханием.

Группа сгрудилась у входа. Восемь человек, восемь фонарей, восемь стволов. Перед нами уходил коридор, которого нет ни на одной карте. За нами замурованный выход, который не открывали годами. Впереди, возможно, бункер, полный вооружённых людей, которые не хотят, чтобы их нашли. Где-то там, в глубине, сидят Козырев, Шубин, Басов и ещё две сотни душ. Охрана, обслуга, гражданские. И мы понятия не имели, что из этого нас ждёт.

Жила поправил «Витязь» на плече, шагнул к порогу. Луч его фонаря упёрся в темноту, которая расступилась ровно настолько, насколько хватало света, а дальше снова смыкалась, плотная, непроницаемая.

— Двинули, — скомандовал он. — Порядок прежний. Дистанция три метра. Одиночный огонь только в крайнем случае. Слушаем каждый шорох. Особо не болтаем.

Мы шагнули за порог. Коридор встретил нас тишиной, но не той, что бывает в заброшенных туннелях метро, где её нарушают капель, шорох крыс или отдалённый стон труб. Эта тишина была другой, герметичной, как в склепе. Воздух неподвижный, сухой, с металлическим привкусом, какой обычно бывает в помещениях с мощной фильтрацией. Ни пыли, ни мусора, ни следов пребывания. Бетонный пол ровный, стены гладкие, потолок с аккуратно проложенными кабельными коробами и лампами дневного света. Сами лампы не горели, но их присутствие говорило о том, что мы попали в обитаемую зону. Вернее, в зону, которая была обитаема до недавнего времени.

Жила двигался впереди, пригнувшись, с «Витязем» наизготовку. Его фонарь шарил по стенам, выхватывая детали, распределительные щитки, вентиляционные решётки, датчики пожарной сигнализации. Я замыкал, держа дистанцию три метра. Между нами цепочкой шли остальные. Автоматы направлены в пол, пальцы на спусковых скобах. Все молчали. В таких местах разговоры без надобности. Любой звук разносится далеко, а мы понятия не имели, кто может ждать впереди.

Коридор тянулся метров пятьдесят, слегка забирая вниз. Потом расширился, переходя в некое подобие холла, квадратное помещение с тремя дверьми. Две, направо и налево, были обычными, металлическими, с ручками. Третья, прямо, двустворчатая, массивная, с электронным замком. Замок мигал красным светодиодом, а значит, работал. Значит, питание здесь есть. Значит, мы в правильном месте.

Жила поднял кулак. Группа замерла. Он молча указал на правую дверь, потом на меня. Я кивнул, шагнул вперёд, взялся за ручку. Холодная. Осторожно потянул. Дверь открылась бесшумно, и мы вошли.

Склад. Огромное помещение, заставленное металлическими стеллажами до потолка. На стеллажах различные коробки, ящики, контейнеры. Всё промаркировано, аккуратно расставлено, разобрано по категориям. Я провёл лучом по ближайшему стеллажу. На коробках надписи. «Консервы мясные, 525 г, ГОСТ», «Крупа гречневая, 50 кг», «Сахар-песок, мешок 25 кг». Дальше виднелись медицинские боксы с красными крестами, упаковки бинтов, жгуты, антибиотики в заводской запечатке. Ещё дальше лежало военное снаряжение. Бронежилеты, каски, подсумки, тактические фонари, батарейки, упаковки сухпайков.

— Ни хрена себе, — выдохнул Тёма, забыв про тишину. — У них тут целый армейский склад.

— Не армейский, — отозвался Мартынов, осматривая стеллажи. — Правительственный. Рассчитан на годы автономки. Смотрите, тут не только еда и медикаменты. Вот это генераторы. А это фильтры для воды, промышленные. А это запчасти для систем жизнеобеспечения. Они готовились сидеть здесь годами.

Коваль присвистнул. Палыч молча рассматривал коробки с патронами. Цинки, десятки цинков, уложенные ровными рядами.

— Калибр пять-сорок пять. Автоматный, повышенной бронебойности. Судя по маркировке, выпуска последних лет. Неплохо они запаслись.

— Значит, готовились не только к обороне, — ответил Жила. — С такими запасами можно небольшую армию снарядить.

Мы прошли дальше. Следующее помещение оказалось снова складом, но уже другим. Бытовая техника, микроволновки, холодильники, плиты, стиральные машины. Дальше мебель, кровати, матрасы, постельное бельё в вакуумных упаковках. Ещё дальше одежда. Всякая. Гражданская, военная, детская, обувь. Целый подземный гипермаркет, рассчитанный на две сотни человек, способный обеспечивать их годами.

Костя, наш медбрат, забыв про страх, смотрел на стеллажи с медикаментами как заворожённый. Его пальцы тянулись к упаковкам с антибиотиками, противовирусными, обезболивающими препаратами, которых наверху не видели с октября. Мартынов тронул его за плечо.

— Потом, Костя. Вернёмся, заберём. Сейчас же задача.

Костя кивнул, хотя было видно, что мысль о таком количестве медикаментов его потрясла. Я понимал его. То, что здесь лежало, было не просто запасами. Это разница между жизнью и смертью для сотен людей наверху. А здесь эти коробки просто пылились. Просто ждали, когда кто-то соизволит их использовать.

Жила стоял, осматривая очередной стеллаж. На нём высились ящики с дорогим алкоголем. Коньяк, виски, вино. Шестнадцать ящиков виски, как говорила Оля. Вот они, родимые. Федорчук привёз. Или не они, а другие. В общем, без разницы.

— Уроды, — процедил Шестаков. — Сидят тут со всем этим, пока наверху люди дохнут.

— Спокойно, Шест, — осадил его Мартынов. — Эмоции потом. Сейчас работаем.

Шестаков сжал зубы, но кивнул. Мы двинулись дальше.

Следующая дверь вела в узкий коридор. Жила остановился, прислушался. Тишина. Он махнул рукой: вперёд.

Коридор поворачивал. Лучи фонарей скользили по стенам, выхватывая двери, таблички с номерами, какие-то надписи. На полпути я заметил тёмное пятно на бетоне. Присел. Кровь. Свежая, ещё не до конца высохшая. Я поднял руку. Группа замерла.

— Следы, — одними губами произнёс я.

Жила кивнул. Его фонарь скользнул дальше, и луч упёрся в тело.

Мужчина лежал ничком в пяти метрах от нас. Камуфляж, разгрузка, тактические берцы. Рядом валялся автомат, АК-12, отброшенный в сторону. Кровь натекла лужей под телом, чёрной в свете фонаря. Убит недавно, около часа назад. Запах крови ещё не успел выветриться, смешиваясь с металлическим привкусом фильтрованного воздуха.

Жила подошёл первым. Перевернул тело носком ботинка. Лицо молодое, лет двадцати пяти, не больше. Рот приоткрыт, глаза остекленели. Пулевое ранение в грудь, два входных отверстия, кучно, профессионально. Кто-то стрелял прицельно, короткой очередью, с близкого расстояния.

— Коваль, — тихо позвал Жила.

Здоровяк подошёл, присел рядом. Подобрал автомат убитого, осмотрел. Передёрнул затвор, проверил магазин. Пусто. Патронов нет. Бросил автомат обратно.

— Стрелял, пока не кончились патроны, — констатировал он. — Магазин сухой. Значит, пытался отбиваться, судя по следам.

— От кого?

Коваль пожал плечами. Мы переглянулись. Ответа не было, но догадки уже начинали складываться в мрачную картину.

Жила поднялся, осмотрел стены. Следы пуль свежие. Кратеры в бетоне, рикошетные царапины. Перестрелка была здесь, в этом коридоре. И судя по тому, что тело лежит, а остальные ушли, победители двинулись дальше.

— Двигаем, — скомандовал Лёха. — Осторожнее.

Мы прошли ещё метров двадцать. Коридор повернул, и за поворотом мы увидели второе тело.

Этот сидел, привалившись спиной к стене. Голова упала на грудь, руки безвольно лежали на коленях. Рядом стоял автомат, прислонённый к стене, как будто парень поставил его перед смертью. Камуфляж такой же, как у первого. Разгрузка. Берцы. На шее жетон на цепочке. Свой. Из бункера. Убит примерно в то же время, что и первый. Кровь под телом ещё не до конца свернулась. Пулевое ранение в шею и плечо. Умер быстро, но не мгновенно, успел сесть, прислониться. Может, пытался зажать рану, но не хватило сил.

— Тоже пустой, — произнёс Коваль, проверив его автомат. — Расстрелял всё.

Я посмотрел на Жилу. Он стоял, переведя взгляд с первого тела на второе, и на его лице читалась напряжённая работа мысли. Два бойца, оба в одинаковом камуфляже, оба убиты, оба расстреляли патроны до последнего. Но кто их убил? Кто-то из своих же? Или кто-то третий, кого мы ещё не видели?

— Идём, — коротко бросил Лёха, и мы двинулись дальше.

Коридор кончился внезапно. Двустворчатая дверь, на этот раз открытая, и за ней огромное пространство. Я вышел первым и на секунду замер.

Перрон. Самый настоящий перрон подземной станции, но не метрошной. Узкий, длинной, с высоким сводчатым потолком и рельсами, уходящими в темноту. У платформы стоял состав, три вагона и небольшой электровоз. Не метрополитеновский поезд, а специальный, служебный, в серо-стальной окраске, без опознавательных знаков. Огни внутри погашены, двери открыты.

Станция освещалась. Часть плафонов работала, заливая перрон тусклым жёлтым светом. Аварийное питание, судя по мигающим лампам. И этого света хватало, чтобы разглядеть картину, которая заставила нас замереть.

Трупы. Ещё шесть тел, разбросанных по перрону в неестественных позах. Все в том же камуфляже, что и те двое в коридоре. Все с оружием. Гильзы на полу. Десятки гильз, рассыпанных по бетону, как зёрна. Следы пуль на стенах, на вагонах, на колоннах. Здесь был настоящий бой. Не перестрелка в коридоре, а полноценное сражение, с двух сторон, с манёвром, с укрытиями, с фланговым огнём. Я насчитал шесть тел, и это только те, что на виду. Сколько ещё в вагонах? Сколько дальше, в туннеле?

Жила поднял кулак. Группа замерла. Он молча указал на укрытие, и мы рассредоточились по перрону, используя колонны и бетонные выступы. Несколько секунд мы стояли, вслушиваясь. Тишина. Только гул вентиляции где-то далеко.

Я встретился взглядом с Жилой. Напряжение висело в воздухе, плотное, как дым после пожара. Мы оба понимали, то, что здесь произошло, не было нападением извне. Это внутренняя война. Козырев против кого-то. Или кто-то против Козырева. Две фракции, две группы, которые воевали друг с другом в замкнутом пространстве бункера. И судя по количеству трупов, воевали насмерть.

Лёха перевёл взгляд на другую сторону перрона. Там, за путями, виднелась дверь, массивная, металлическая, с электронным замком. Замок мигал зелёным. Открыта. Жила указал на неё, и я кивнул.

Мы пересекли перрон, обходя тела. Коваль и Палыч шли первыми, прикрывая. Тёма и Шестаков шли с флангов. Мартынов держался рядом с Костей. Я замыкал, держа под контролем пространство за спиной.

Дверь вела в широкий, хорошо освещённый коридор. Здесь свет горел ярко. Не аварийный, а основной. Стены обшиты панелями, на полу ковровая дорожка. В воздухе стоял запах гари. И звук. Сначала далёкий, потом ближе. Крики. Много криков. Где-то впереди, за поворотом, вопили люди. Не боевые команды, не стрельба, а именно вопли, истеричные, надрывные, перемежаемые плачем.

Жила поднял руку. Группа остановилась. Он обернулся, посмотрел на каждого из нас. Молча показал жестом: вперёд, медленно, без звука. Мы поняли. Ни слова больше. Только жесты, взгляды, кивки.

Мы двинулись по коридору. Шаг, ещё шаг. Крики становились громче. За поворотом коридор расширялся, переходя в анфиладу залов. Я заглянул в первый и замер.

Это был не бункер. Это был чёртов дворец. Огромное помещение с лепными потолками, хрустальными люстрами, мраморным полом. Вдоль стен диваны, кресла, журнальные столики с инкрустацией. На стенах картины, настоящие, в позолоченных рамах. Барная стойка с зеркальной полкой, уставленной различными бутылками. И кровь. Много крови.

Тела лежали повсюду. Женщины, ухоженные, холёные, в дорогой одежде. Две молодые лежали только в нижнем белье, светлые волосы размётаны по полу. Одна пожилая, в вечернем платье, с бриллиантовым колье на шее, будто собралась в театр. Их просто расстреляли. Или они попали под шквальный огонь, не успев убежать. Тела лежали в тех позах, в каких застала их смерть. Кто-то пытался ползти. Кто-то прикрывал голову руками. Кто-то лежал ничком, и под ним растекалась тёмная лужа.

— Чёрт, — выдохнул Шестаков, забыв про тишину.

Его никто не одёрнул. Все стояли, глядя на эту картину. Даже Жила, который видел всё, что может предложить подземка, замер на секунду. Потом встряхнулся и показал вперёд.

Мы прошли через зал. Следующее помещение оказалось игровой комнатой. Бильярдный стол, перевёрнутый, с пробитым сукном. Карточный стол, на нём рассыпанные фишки, колоды карт, разбитые бокалы. На стене плазменная панель, огромная, диагональю дюймов семьдесят, пробитая пулями. На полу лежало тело мужчины в халате, с залысиной и толстой золотой цепью на шее. Рядом опрокинутое кресло. Он умер, сидя в кресле, с картами в руке. Пуля пробила ему правый глаз.

— Караоке, — тихо произнёс Мартынов.

Я кивнул. Следующая комната была именно караоке. Сцена с микрофонной стойкой, экран, колонки. Диван, на котором лежали тела двух женщин. Одна в коротком платье, вторая в брючном костюме. Обе убиты. На сцене покоилось тело мужчины в расстёгнутой рубашке, с микрофоном, зажатым в мёртвой руке. Он так и умер, как будто пел, когда началась стрельба.

Мы прошли мимо бассейна. Вода в нём была розовой от крови. На бортике лежали два тела. Мужчина и женщина. Оба обнажённые. Их застрелили, когда они пытались вылезти из воды. На кафельном полу виднелась цепочка кровавых следов, ведущих к двери. Кто-то пытался убежать, но не успел.

Ещё одно тело, совсем девчонка, тоже без одежды, плавало в бассейне лицом вниз. Длинные светлые волосы были неподвижны, а между лопаток пулевые отверстия.

Бойцы переглядывались. Даже бывалые, Палыч и Коваль, были поражены. Не самим фактом смерти. Смертью их не удивить. А контрастом. Безумным, диким контрастом между роскошью, в которой жили эти люди, и кровавой баней, которая их настигла. Мы шли по дворцу, превращённому в скотобойню, и каждый новый зал открывал новые сцены бойни.

Жила хмурился. Он почти ничего не говорил, только изредка показывал направление жестом. Его лицо застыло, но я видел, что внутри у него всё клокочет. Он предупреждал Богданова, что пауки сожрут друг друга в банке. Так и вышло. Пауки сожрали. Вопрос в том, кто остался?

Крики впереди становились громче, переходя в истерику. Мы приближались к источнику.

И тут, на очередном повороте, мы столкнулись с внезапностью. Трое бойцов. Камуфляж, разгрузки, автоматы. Они вышли из бокового прохода, которого мы не заметили, и замерли, увидев нас. Доля секунды на оценку, узнавание, реакцию. Мы не их. Они не наши. Оружие вскинуто с обеих сторон.

Наша группа оказалась быстрее. Коваль открыл огонь первым. Короткая очередь, три патрона. Первый боец отлетел к стене, сполз по ней, оставляя кровавый след на панелях. Палыч выстрелил почти одновременно. Второй боец схватился за горло и рухнул на колени. Я добавил одиночным. Третий, тот, что пытался вскинуть автомат, получил пулю в грудь и повалился навзничь. Три выстрела, три трупа. Всё заняло секунды полторы-две.

— Контакт, три цели, ликвидированы, — доложил Палыч, не опуская автомата.

— Целы? — спросил Жила.

— Целы.

— Тогда двигаем.

Но не успели мы отойти, как из-за дальнего поворота коридора показались новые фигуры. Ещё группа, человек семь, может больше. Они заметили нас одновременно с тем, как мы заметили их.

— Рассредоточиться! — рявкнул Мартынов.

Мы бросились за укрытия. Я спрятался за мраморную колонну, Коваль, за перевёрнутый диван, Палыч нырнул в дверной проём. Жила прижался к стене, выглядывая из-за угла. Остальные рассыпались по коридору, используя всё, что попадалось на пути.

Противник сделал то же самое. Семь фигур исчезли за колоннами, статуями, элементами декора. Началась перестрелка.

Грохот в замкнутом пространстве стоял невыносимый. Рикошеты визжали по мрамору, высекая крошку. Пули щёлкали по стенам, по потолку, по люстрам. Одна люстра рухнула, рассыпавшись хрустальным дождём. Я высунулся, дал два одиночных, снова спрятался. Коваль стрелял короткими очередями, методично, как на стрельбище. Палыч прикрывал фланг, не давая никому продвинуться.

Перестрелка длилась секунд двадцать. Потом наступила пауза. Пороховая гарь висела в воздухе, как туман. В ушах звенело. Где-то за колоннами слышалось дыхание, ругань, звук перезаряжаемого оружия.

— Кто вы такие?! — донёсся голос с той стороны. Мужской, жёсткий, но не истеричный. Командирский. — Какого хрена вы здесь делаете?!

Жила выждал секунду. Потом крикнул в ответ:

— Мы хотим задать тот же вопрос!

Тишина. Потом тот же голос:

— ГРУ, полковник Горелов! С кем я разговариваю?

Жила переглянулся со мной. ГРУ? Здесь? В бункере Козырева? Это не укладывалось в голове. Он помолчал, потом ответил с той особой язвительной интонацией, которую я хорошо знал:

— Полковник ГРУ? Не припомню такой организации за последние шесть месяцев.

На том конце замолчали. Потом голос снова:

— Вы люди Козырева? Отвечайте!

Жила посмотрел на меня. Я едва заметно покачал головой. Он понял. Помедлил, потом ответил:

— Нет. Мы не люди Козырева.

Пауза. Шёпот за колоннами.

— Тогда откуда вы?

Жила вздохнул, будто принимая решение. Потом произнёс, чётко, раздельно:

— Мы снаружи. С поверхности.

Тишина. Долгая, абсолютная тишина, в которой даже крики в глубине бункера как будто стихли. На том конце молчали. Потом раздался тот же голос, но теперь в нём появилось что-то новое. Не угроза, не злость. Надежда?

— С поверхности? — переспросил Горелов. — Вы не врёте?

— Нет. Мы спасательная группа. Пришли сюда в поисках гражданских, а нашли вот это…

Снова пауза. Потом донёсся голос Горелова, тише, но всё ещё хорошо слышимый:

— Я выхожу. Без оружия. Не стреляйте.

Мы стояли в пороховой гари, прижавшись к укрытиям, когда из-за колонны, медленно и без резких движений, вышел человек.

Он был невысокий, коренастый, в обычном камуфляже без знаков различия. Тёмные волосы коротко стрижены, лицо спокойное, без напряжения, но и без расслабленности. Такое лицо бывает у людей, которые давно перестали бояться смерти, но ещё не разучились ждать. Руки подняты и разведены в стороны. Пустые. Без оружия. Он остановился метрах в десяти от нас. Не дёргался, не кричал. Просто стоял и ждал.

Жила помедлил секунду. Потом поднялся из-за своего укрытия, и вышел навстречу. Автомат он не бросил, а перевесил через плечо стволом вниз. Жест одновременно и мирный, и предупредительный: я не стреляю, но я вооружён.

Они остановились друг напротив друга. Я заметил, что Лёха был выше полковника на полголовы. Двое мужиков в камуфляже, посреди коридора, залитого кровью и усеянного гильзами. Один диггер, знающий подземку как свои пять пальцев. Второй, офицер ГРУ, оказавшийся в бункере.

Я не слышал начала разговора, так как было слишком далеко, да и звон в ушах после перестрелки ещё не прошёл. Но когда они заговорили громче, я начал разбирать слова.

Жила говорил коротко, по делу, как всегда. Рассказал про сбежавшую девушку, про то, как мы наткнулись на неё в перегоне, как она поведала о бункере, о Козыреве, об убийстве Новикова. Про то, как Богданов снарядил поисковую группу. Про замурованную дверь в старой штольне. Про то, как мы шли по складам, натыкаясь на трупы.

Горелов слушал, не перебивая. Когда Жила упомянул Олю, полковник нахмурился, видимо, пытался вспомнить. Потом кивнул:

— Любовница Новикова. Да, припоминаю. Говорили, что пропала. Но было не до неё. События закрутились слишком быстро.

— Что за события? — спросил Жила.

— Делёжка власти, — ответил Горелов без эмоций. — Это давно назревало. Козырев и Шубин не поделили бункер. Козырев считал себя гражданской властью, Шубин военной. Каждый тянул одеяло на себя. Сначала тихо, потом громче, потом с оружием.

— И кто победил?

— Шубин. Козырев мёртв. Мы добиваем тех, кто отказался сложить оружие. Тех, кто верен Козыреву до конца.

Жила помолчал, переваривая информацию. Я видел, как он чуть наклонил голову. Привычный жест, означающий, что он оценивает услышанное.

— А ты сам на чьей стороне? — спросил он.

— На стороне Шубина, — ответил Горелов просто. — Не потому что он прав, а потому что Козырев отдал приказ ликвидировать мою группу. А мы просто отказались подчиняться человеку, который устроил бордель. Шубин хотя бы военный. С ним можно разговаривать.

— С ним, — повторил Жила с той особой интонацией, которая могла означать что угодно, от сомнения до насмешки. — А с Козыревым теперь нельзя. А где Басов?

— Убит. Час назад. Во время штурма его блока. Там сейчас зачистка.

Я слушал этот разговор, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Пауки в банке». Жила оказался прав. Пауки сожрали друг друга. Мы даже не успели вмешаться, так как всё случилось без нас. Козырев мёртв. Его люди перебиты. Те, кто выжил, либо сдались Шубину, либо прячутся по углам. Гражданская война в отдельно взятом бункере закончилась победой одной из сторон. А мы стояли посреди этой бойни и пытались понять, что делать дальше.

Я, кажется, на секунду отвлёкся на свои мысли, так как слишком уж дикой была картина вокруг. Мраморные полы, хрустальные люстры, кровавые разводы на стенах и два десятка трупов в дорогой одежде. А когда снова сфокусировал взгляд на переговорщиках, Жила уже махал нам рукой: поднимайтесь, мол.

Мы вышли из-за укрытий. Не все сразу. Сначала Коваль и Палыч, прикрывая остальных, потом Мартынов с Костей, потом мы с Шестаковым и Тёмой. Автоматы наизготовку, пальцы на спусковых скобах. Гореловские бойцы тоже показались из-за колонн. Семеро, как и говорил полковник. Выглядели они потрёпанно. Камуфляж в копоти, у двоих свежие повязки, пропитанные кровью. Но взгляды цепкие, настороженные.

— Проводите? — спросил Жила.

— За мной, — коротко бросил Горелов.

Нас провели через анфиладу залов. Я смотрел по сторонам и пытался осознать масштаб увиденного. Бункер оказался не просто убежищем, а подземным городом. Коридоры, залы, переходы. Мы прошли мимо бассейна с розовой от крови водой, мимо разгромленного бара, мимо комнаты, заставленной тренажёрами. На стенах картины, на полу ковры. Везде следы боя. Гильзы, пулевые отверстия, пятна крови.

Через несколько минут нас привели в просторное помещение, которое я не сразу опознал. Столовая? Скорее уж дорогой ресторан. Длинные столы красного дерева, мягкие стулья с высокими спинками, бархатные портьеры на стенах. Хрустальные люстры под потолком. Правда, некоторые разбиты, другие чудом уцелели. На столах посуда, бутылки, остатки еды. Видимо, когда началась стрельба, люди бросали всё и бежали.

В зале находились люди. Много. Мужчины и женщины, человек пятьдесят, может больше. Они сидели на столах, на стульях, на полу, кто где. Не бойцы. Обычные гражданские. Женщины в дорогой, но помятой одежде, некоторые в нижнем белье, наспех закутанные в скатерти и портьеры. Мужчины в костюмах, рубашках, халатах. Лица бледные, испуганные, с тем оттенком растерянности, который бывает у людей, чей мир рухнул в одночасье. Они жались друг к другу, как овцы в загоне, и смотрели на нас с опаской.

— Буржуи, — тихо буркнул кто-то из наших бойцов, кажется, Шестаков.

Никто не ответил, но я заметил, как Мартынов поморщился. Саныч не любил ярлыков. Он за время работы в МЧС навидался всякого и знал, что страх и растерянность не делят людей на классы.

Женщины смотрели на нас с испугом широко раскрытых глаз. Дрожащие руки, сжатые губы. Мужчины с опаской, прикидывая, кто мы и чего от нас ждать. Дети, а здесь были и они, жались к матерям, не понимая, что происходит, но чувствуя напряжение взрослых.

Мы прошли через зал, не останавливаясь, и Горелов провёл нас в соседнее помещение, поменьше, но обставленное не менее роскошно. Кабинет, судя по всему. Огромный письменный стол, кожаные кресла, книжные шкафы вдоль стен. За столом сидел человек.

Генерал-лейтенант Шубин оказался плотным мужчиной с лысиной и седыми волосами по бокам. Лицо рыхлое, одутловатое, с мешками под глазами. Взгляд тяжёлый, оценивающий. Такой взгляд бывает у людей, привыкших к власти и не привыкших к возражениям. Одет в военный китель, но без галстука, верхняя пуговица расстёгнута. Перед ним на столе карта бункера, испещрённая пометками, и наполовину пустой стакан с чем-то янтарным.

«Виски, не иначе, — подумал я. — Федорчуковские запасы».

Когда мы вошли, Шубин поднял голову. Его взгляд скользнул по Жиле, по мне, по остальным. Оценил. Потом обратился к Горелову:

— Максим. Доложи.

Горелов, а теперь я знал его имя, коротко изложил ситуацию. Кто мы, откуда, как здесь оказались. Шубин слушал, не перебивая. Потом поднялся. Он оказался невысоким, но плотным, с тяжёлой походкой. Генерал подошёл к Жиле. Протянул руку.

— Генерал-лейтенант Шубин. Рад нашей встречи. Вы вовремя, мы как раз заканчиваем зачистку.

Жила коротко бросил взгляд на протянутую руку. Потом перевёл взгляд на лицо генерала. Руку не пожал. Просто сделал вид, что не заметил. Просто чуть сместился, поправляя ремень автомата. Жест получился настолько естественным, что Шубин на секунду замер, не понимая, как реагировать. Потом медленно опустил руку и отступил.

Я спрятал усмешку. Лёха умел показывать отношение без слов. Он не жал руки человеку, который пил виски, пока наверху умирали люди. Который устраивал оргии с Козыревым, пока мы вытаскивали гражданских из-под земли. Который воевал за власть в бункере, пока города превращались в пепел. Нет, Жила не стал ничего говорить. Просто не пожал руку. И этого хватило.

— Расскажите подробнее, — произнёс Шубин, делая вид, что ничего не произошло. — Кто вы, откуда, кто вас послал?

Жила ответил. Ещё короче, чем в первый раз. Представляем майора Богданова. Штаб на поверхности. Поисковая группа. Пришли искать гражданских. Нашли вот это всё безобразие. Конкретное расположение штаба он не назвал, и я понимал почему. Доверять Шубину после всего увиденного не хотелось.

Генерал выслушал. Потом спросил:

— И как там, наверху?

Жила посмотрел на него долгим взглядом.

— А вы как думаете?

Шубин отвёл глаза. Не нашёлся что ответить. Может, впервые за долгое время ему стало стыдно. А может, просто не хотел слышать правду.

Дальше началась рутина. Жила отошёл от генерала, уступив место Мартынову. Саныч умел разговаривать с начальством, так как у него это получалось куда лучше, чем у Лёхи. Сам Жила подошёл к столу в углу, скинул рюкзак и принялся рыться в нём, пытаясь отыскать флягу с водой. Он выкладывал вещи на стол, запасные батарейки, сухпаёк, бинты, карту. И журнал. Тот самый, довоенный, который читал в салоне.

Горелов приблизился. Остановился у стола, посмотрел на обложку. На глянцевой бумаге блондинка всё так же загадочно улыбалась, сверкая брильянтовым колье.

— Тереза Мэй, — проговорил Горелов.

И как мне показалось, голос его прозвучал чуть задумчиво.

— Что, знакомая? — спросил Жила, со своей усмешкой, явно не ожидая утвердительного ответа.

— Да, встречались, — кивнул полковник. — Пару раз.

Лёха оторвался от рюкзака. Повернулся, посмотрел на Горелова с интересом. Я тоже посмотрел.

— Встречался? С этой блондинкой?

— Жил какое-то время в США, — пожал плечами тот, заметив наши взгляды. — Сейчас уже нет никакого смысла скрывать. Государства, которому я служил, больше нет. Да и страны, в которой жил, тоже.

Он говорил спокойно, без рисовки, как о чём-то обыденном. Я продолжал смотреть на него и пытался совместить в голове две картинки. Невысокий мужик в камуфляже, офицер ГРУ, и голливудская звезда с обложки глянцевого журнала. Не совмещались.

— Тереза Мэй, — повторил Жила, будто пробуя это сочетание на вкус.

— Познакомились на одном приёме, — пояснил Горелов. — Я тогда работал по линии военной разведки. Неофициально, сами понимаете. Пересекались пару раз на светских мероприятиях. Благотворительные вечера, приёмы. Ничего такого. Просто знакомство.

Он замолчал, глядя на обложку. Потом добавил, тише, будто разговаривая сам с собой:

— У неё было своё шоу. «Голос нации». Самое рейтинговое в Штатах. Она умела задавать вопросы так, что политики начинали заикаться. А я в то время изображал успешного бизнесмена. Максимильян Гир. Так меня звали там

Он усмехнулся, коротко, невесело.

—Несколько лет я жил в Штатах. Дом в Хэмптонсе, бег по утрам вдоль океана, деловые завтраки с сенаторами. Всё было… настоящим. Почти настоящим.

Жила слушал молча. Я заметил, что он перестал рыться в рюкзаке и теперь стоял, опершись рукой на стол, и внимательно смотрел на Горелова. Лёха редко проявлял интерес к чужим историям. Должно быть, что-то в голосе полковника его зацепило.

— А как ты здесь оказался, под землёй? — спросил Жила.

— Случайно, — ответил Горелов и не стал вдаваться в подробности. — В день удара выполнял приказ. Должен был спуститься в бункер, обеспечить охрану первых лиц. Первые лица не приехали. Вроде бы сбежали куда-то на Урал. Связь пропала. И мы застряли здесь на девять месяцев.

Он отложил журнал и отвернулся.

Собственно, на этом наша миссия была закончена. Дальше предстояла рутина, переговоры с Богдановым, согласование, решение судьбы двух сотен человек, запертых под землёй. Но это было уже не наше с Жилой дело. Мы своё сделали, нашли бункер, оценили обстановку, вышли на контакт. Остальное политика. А политику мы оставляли тем, кто умел ею заниматься.

***

Следующие несколько дней прошли на базе. Мы отдыхали, насколько вообще можно отдыхать в лагере беженцев, где каждая минута наполнена каким-то движением, криками, работой. Отсыпались, отъедались, приводили в порядок снаряжение.

От Шубина на поверхность поднялась делегация в виде Горелова с несколькими своими ребятами. Они долго сидели в палатке у Богданова, что-то обсуждали за закрытым брезентовым пологом. Голоса доносились приглушённые, но по тону было ясно, что разговор идёт непростой. О чём именно говорили, я не знал. Да и не особо интересовался. Моё дело подземка, а не дипломатия.

Оля окончательно перебралась к Наташе. Медик взяла её под крыло, обучала перевязкам, уколам, базовым навыкам. Девушка оказалась способной. Руки у неё были ловкие, голова соображала быстро. Даром что модель. И я всё чаще замечал её рядом с Жилой. То она несла ему завтрак, то сидела у костра, слушая, как он рассказывает про старые вылазки. Лёха, по обыкновению, виду не подавал. Но я-то видел, что он позволял ей быть рядом. А для Жилы это было равносильно признанию.

Я усмехался про себя, но помалкивал. Не моё дело.

А потом, после полудня четвёртого дня, Горелов вышел от Богданова. Мы с Жилой как раз оказались рядом, возвращаясь со склада, где проверяли снаряжение перед следующей ходкой. Столкнулись с полковником лицом к лицу.

— Ну что? — спросил Лёха без предисловий. — Будут поднимать людей на поверхность?

— Пока нет, — ответил Горелов. — Да я и не уверен, что многие захотят. Учитывая, что здесь происходит, а там они… ну, не нуждаются.

— По-прежнему жизнь в бункере?

— Они пока да.

Жила помолчал. Потом спросил:

— А ты? Судя по твоему ответу, ты этого делать не собираешься?

Горелов помедлил. Было видно, что он тщательно подбирает слова. Не для того, чтобы солгать, а чтобы сказать ровно столько, сколько нужно.

— Нет. Я планирую двигаться дальше.

— И куда же, если не секрет? — позволил себе лёгкую усмешку Жила.

— В США.

Я удивлённо уставился на полковника. Может, ослышался? В США? Через полмира, через океан, через радиоактивные пустоши и разрушенные города? После всего, что случилось?

Горелов полез в нагрудный карман и достал маленький предмет. Серебряная зажигалка Zippo, поцарапанная, но целая. Он щёлкнул крышкой. Звук вышел резкий, звонкий. На боковой грани, в свете серого дня, как я заметил, была гравировка на английском: «Моему герою. С.»

— Сегодня, в лагере, мелкий пацан принёс мне вот эту вещь, желая обменять на еду. Видимо, все-таки судьба.

Лёха хмыкнул, доставая папиросу.

— А почему сразу не на Луну? — спросил Жила, не удивившись.

— Потому что на Луне нет той, кто подарила мне это, — ответил он. — А в США, может быть…

Он не закончил. Да и не нужно было. Я и так понял, что этот человек собирался пересечь континент, чтобы найти женщину, которую любил и которую сам же оставил, спасая свою страну. Женщину, которая, возможно, давно мертва. Но пока он этого не знал, он верил. И эта вера гнала его вперёд.

— Ну, тогда удачи, — просто ответил Жила. И отвернулся.

Я последовал за товарищем. Напоследок обернулся на Горелова, который стоял у палатки, глядя нам вслед, сжимая в руке зажигалку. И думал, псих он или нет? Тащиться на другой континент, когда мир рухнул, когда связи нет, когда каждый километр риск? Полное безумие. Но в этом безумии было что-то, чего я не мог не уважать. Что-то, что заставляло задуматься о себе.

Мы шли через лагерь. Серое небо всё так же висело над головой сплошной пеленой. Дождь моросил, мелкий, противный, уже третий день подряд. Люди у костров кутались в одеяла и куртки. Где-то плакал ребёнок. Где-то переругивались солдаты. Лагерь жил своей жизнью, тяжёлой, скудной, но всё-таки жизнью.

Жила шагал впереди, засунув руки в карманы. Я смотрел на его широкую спину и думал о том, как странно всё обернулось. Небеса рухнули вниз. Города превратились в пепел. Миллионы людей исчезли, будто их и не было. А жизнь, упрямая, не поддающаяся логике, продолжалась.

Вот Жила. Человек, который годами жил только подземкой. Потерял семью, а в последние месяцы вообще не имел привязанностей. Казалось, ему ничего не надо, кроме туннелей и фонаря. А теперь он строил что-то с Олей, бывшей моделью, девушкой из бункера, которая месяц назад не знала что там вообще на поверхности. Я видел, как она смотрела на него, и видел, как он позволял ей оставаться рядом. Этого было достаточно.

Вот Горелов. Кадровый офицер, полковник ГРУ, семь лет проживший под чужим именем в чужой стране. Человек, который пожертвовал всем. Любовью, семьёй, домом, ради того, чтобы сорвать планы врага. А теперь он собирался ехать через полмира, чтобы найти жену, с которой его разлучила сначала работа, а потом война. Жену, которую он сам заставил ненавидеть себя, чтобы она не пошла за ним. И теперь, когда всё рухнуло, он хотел вернуться. Не для того, чтобы всё исправить. Что там исправлять, когда мир кончился? А просто чтобы найти её. Увидеть ещё раз. Или хотя бы узнать, что с ней стало.

Да, мир рухнул. Да, будущее было туманным и пугающим. Да, мы понятия не имели, что будет завтра, через месяц, через год. Но пока есть люди, которые готовы идти вперёд, через подземку, через континенты, через страх и неизвестность, жизнь продолжалась.

Жила остановился, обернулся. Посмотрел на меня.

— Чего задумался, Крот?

— Да так, — ответил я. — О жизни.

— О жизни? — хмыкнул он. — О жизни пусть философы думают. А у нас завтра ходка. Выспаться надо.

— Выспимся, — пообещал я.

И мы пошли дальше, к казарме, к койкам, к короткому, но такому необходимому сну. А завтра снова вниз. Завтра снова фонарь, рельсы, шпалы и бесконечная темнота, полная людей, которым нужна помощь. Потому что пока есть люди внизу, кто-то должен идти за ними. И мы шли.