Мы шли по перегону южнее «Боровицкой», когда Жила поднял кулак. Я замер. Мартынов за моей спиной тоже встал, и его слова оборвались. Тишина залила туннель, плотная, вязкая, как мазут в дренажной канаве.
Лёха медленно повёл стволом фонаря влево, вправо. Луч скользнул по кабельному коробу, по ржавым скобам на стене, по лужице конденсата, в которой отразился белый конус света. Потом он присел на корточки и поднял руку к уху. Слушай.
Я прислушался. Сначала только собственный пульс в висках и далёкое капанье воды. Потом уловил нечто другое. Шаги. Лёгкие, частые, неровные. Кто-то бежал по перегону навстречу нам, спотыкаясь о стыки рельсов, цепляясь за стены. Бежал неумело, шумно, как человек, которому наплевать на маскировку, потому что, возможно, страх гонит сильнее осторожности.
Жила погасил фонарь. Мартынов сделал то же. Темнота навалилась разом. Я нащупал рукоятку Макарова на поясе, расстегнул кобуру, но не доставал. В перегоне стрелять без крайней нужды нельзя. Рикошет, вспышка, грохот, способный контузить в замкнутом пространстве.
Шаги приближались. Вместе с ними я различил дыхание. Рваное, сиплое, с подвыванием на выдохе. Так дышит человек, который бежит давно и на последнем запасе воздуха. И ещё звук. Тонкий, высокий всхлип. Женский.
Жила включил фонарь. Луч ударил в фигуру, застывшую в трёх метрах от нас. Фигура вскрикнула, закрылась руками, отшатнулась к стене и осела на рельс. Я увидел тонкие пальцы с длинными ногтями, запястья, обхваченные чем-то блестящим, и подол одежды, который не вязался ни с чем, что я встречал в подземке за последние месяцы. Ткань переливалась в луче, как рыбья чешуя. Тёмная, с каким-то глубоким отливом. Явно не грязная робовская, не засаленный пуховик, а что-то настолько чужеродное для этих стен, на чём мозг споткнулся, пытаясь совместить картинку.
«Неужели путешествие во времени реальны?» — подумалось мне.
— Не двигаться! — негромко, но довольно твёрдо скомандовал Жила.
Фигура сжалась ещё сильнее. Руки опустились, и я увидел лицо. Молодое, бледное, перекошенное от ужаса. Глаза зажмурены от света. Тушь потекла двумя тёмными дорожками по щекам, но под разводами проступали черты, от которых я моргнул. Высокие скулы, ровный нос, чётко очерченные губы с остатками помады кораллового оттенка. Волосы, длинные, тёмные, собранные в хвост, который растрепался и наполовину рассыпался по плечам. На шее тонкая цепочка, золотая.
«Любопытно, откуда она такая красивая? Правда, не переместилась ведь девка во времени из мирного времени?»
Я перевёл взгляд ниже. Платье. Именно платье, не куртка, не комбинезон, а платье до колен, с коротким рукавом. Тёмно-зелёное, с тем самым отливом, который я заметил. Ткань, плотный шёлк или что-то в этом роде, местами помятая, но чистая. На ногах туфли. Туфли на низком каблуке, кожаные, светлые, перепачканные снизу чёрной слизью, покрывавшей бетон перегона. На щиколотке правой ноги ссадина, свежая, кровоточащая.
Я посмотрел на Жилу. Он стоял, не опуская фонаря, и выражение на его лице, обычно читаемое, как инструкция к какому-нибудь огнетушителю, сейчас сменилось чем-то, что я видел крайне редко. Замешательство. Лёха Жилин, который за полгода подземных ходок встречал трупы, мародёров, полубезумных отшельников и голодные толпы, смотрел на девушку в шёлковом платье посреди перегона серой ветки и не мог подобрать первое слово.
Правда, Мартынов подобрал.
— Ну ни хрена себе, — чуть присвистнул он за моей спиной.
Девушка открыла глаза. Прищурилась от света, подняла ладонь козырьком. Взгляд метнулся от Жилы ко мне, от меня к Мартынову. Губы задрожали.
— Помогите, — проговорила она. — Пожалуйста. Пожалуйста, помогите. Они идут за мной.
Голос срывался. Не визг, не крик, а сдавленный, охрипший от бега полушёпот. Руки, которыми она упиралась в рельс, дрожали мелкой, непрерывной дрожью.
Жила опустил фонарь ниже, чтобы не слепить. Шагнул вперёд, осторожно, как подходят к раненому животному. Осмотрел перегон за её спиной. Темнота. Пусто. Никого, насколько хватало луча.
— Кто идёт? — спросил он тихо.
— Люди. Мужчины. С оружием. Они убьют меня. Пожалуйста.
Жила повернулся ко мне. Кивнул. Я понял без слов. Достал Макаров, снял с предохранителя, шагнул правее, прижался плечом к стене, контролируя направление, откуда она прибежала. Мартынов сместился левее, перехватив свой ПМ двумя руками. Ствол к полу, локти чуть согнуты. Для бывшего спасателя он держал оружие грамотно. Натренировался за эти месяцы, чертяка.
Жила присел перед девушкой. Осветил её сбоку, мягким рассеянным светом.
— Как тебя зовут?
— Меня?
— Конечно тебя. Своё имя я знаю.
— Оля. Оля Мещерякова. Пожалуйста, нам нужно уходить, они…
— Тихо, Оля Мещерякова. Сколько их?
— Не знаю. Двое. Или трое. Я не считала. Господи. Один стрелял. Я слышала.
— Давно бежишь?
— Не знаю.
— А примерно?
— Не знаю.
— Час? Может, два?
— Да, час, может, два. Я заблудилась. Я не знаю, где я.
Жила выпрямился. Посмотрел на меня. Я покачал головой. Тишина в перегоне. Ни шагов, ни звуков. Если кто-то шёл за ней, то либо далеко отстал, либо двигался осторожнее, чем она.
— Крот, дай воды.
Я снял флягу с пояса, протянул. Жила взял, открутил крышку, поднёс к губам девушки. Она схватила флягу обеими руками и принялась пить жадно, торопливо. Вода потекла по подбородку, по шее, оставляя светлые дорожки на запылённой коже.
— Медленнее, — предупредил Жила. — Захлебнёшься, дурёха.
Она оторвалась от фляги. Закашлялась. Вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав остатки помады. Посмотрела на Жилу снизу вверх, и в её глазах, карих, мокрых, расширенных от темноты, я увидел мгновенную калькуляцию. Быструю, как щелчок затвора. Она оценивала. Кто перед ней, что он может, чего хочет. Не тупо, не панически, а с той цепкой сообразительностью, которая включается у людей, привыкших считывать других. Секунда, и калькуляция завершилась. Девушка выпрямила спину, чуть развернула плечи и посмотрела на Жилу иначе. Мягче. С благодарностью, чуть преувеличенной, чуть подсвеченной, как софитом.
— Спасибо вам, — произнесла она, и голос стал ровнее, теплее, с лёгкой бархатной ноткой.
Жила заметил. Я видел, как дёрнулся уголок его рта. Едва, на миллиметр. Он забрал флягу, завинтил крышку.
— Встать можешь?
— Да. Кажется, да.
Она попыталась подняться, покачнулась. Жила аккуратно подхватил её за локоть, поставил на ноги. Девушка оказалась высокой, метр семьдесят пять, может чуть выше. Стройная, узкие плечи, длинная шея с той самой золотой цепочкой. Ногти на руках, миндалевидные, покрытые тёмным лаком, два сломаны, на указательном и среднем пальцах правой руки. Свежие сколы. И, чёрт возьми, запах. Сквозь подземную затхлость, сквозь бетонную пыль и сырость пробивался запах парфюма. Слабый, почти истаявший, но всё ещё различимый. Что-то цветочное, дорогое. Из другого мира. Из мира, который закончился в октябре.
Я разглядывал платье. Покрой, строчка, фактура ткани. Профессиональная деформация. До всего этого я какое-то время подробатывал грузчиком на складе в Бирюлёво. И этот склад обслуживал бутик в Столешниковом переулке, и я таскал коробки с вещами, названия которых выговаривал с третьей попытки. Насмотрелся. Глаз намётан.
— Valentino? — спросил я, стараясь скопировать чужой акцент, кивнув на платье. — Небось тыщи три евро стоило?
Девушка посмотрела на меня. На секунду растерянность на её лице сменилась чем-то другим, как будто превычным.
— Bottega Veneta, — поправила она машинально. — Весенняя коллекция. Четыре тысячи евро. Не три.
Я присвистнул. Мартынов за спиной хмыкнул.
— Четыре тысячи евро, — повторил я. — И ты в этом по рельсам бегаешь. Совсем с ума сошла?
Она моргнула. Посмотрела на себя, на перепачканный подол, на драные туфли, на ссадину на щиколотке. И на мгновение в её лице проступило что-то голое, незащищённое, как нерв под содранной кожей. Рот дрогнул. Она сглотнула, справилась.
— Других вариантов не нашлось, — ответила она тихо.
Жила тронул меня за плечо. Отвёл в сторону, на три шага, и наклонился к уху.
— Слышь, Серёга, она из бункера, — произнёс он одними губами.
Я кивнул. Мы оба думали об одном. Чистая одежда, маникюр, парфюм. Ухоженная, сытая, без следов подземной жизни на лице. Ну в самом-то деле, не из прошлого ведь она переместилась. Только одно объяснение. Метро-2. Подземный комплекс, о котором мы слышали десятки баек. Система тоннелей и бункеров для высшего руководства, построенная ещё при Советах, модернизированная, расширенная, оснащённая всем. Мы с Жилой лазали по московской подземке годами и ни разу не нашли входа. Правда, наталкивались на герметичные двери, на бетонные стены, за которыми эхо звучало иначе, глуше. На кабельные линии, уходившие в никуда. На вентиляционные шахты, закрытые толстенными заглушками. Всё указывало на то, что параллельная система существует, но войти в неё с нашей стороны мог бы разве что крот с отбойным молотком. Настоящий крот, а не я.
— Если она оттуда, за ней действительно могут идти, — проговорил я.
— Именно. Собираемся, двигаем к боковой сбойке у пикета двадцать три. Там переждём, послушаем. Если чисто, разговорим её подробнее.
Жила вернулся к девушке. Она стояла, обхватив себя руками, и мелко тряслась. Не от холода, хотя в перегоне было градусов двенадцать, а от падающего адреналина. Тело отходило от бега, и нервная дрожь выходила наружу неконтролируемыми волнами.
— Оля, — проговорил Жила ровно. — Сейчас мы пойдём. Не быстро, но без остановок. Ты идёшь за мной. Не отставай. Не шуми. Понимаешь?
— Да. Да, я понимаю.
— Хорошо.
Он развернулся и двинулся по перегону. Не назад, откуда мы пришли, а в боковой проход, который я едва различил в стене. Техническая сбойка, узкая, низкая, с бетонными стенами и кабельными полками по обеим сторонам. Жила нырнул в неё, пригнувшись. Девушка пошла следом, неуклюже, цепляясь плечом за стену, спотыкаясь о порог, тихо ойкая. Я замыкал, Мартынов передо мной.
Сбойка вывела в техническое помещение. Небольшое, три на четыре метра, с мёртвым электрощитом на стене и ржавой трубой отопления, тянувшейся под потолком. Пол бетонный, сухой, покрытый слоем мелкой пыли. Жила осветил углы, проверил. Чисто. Одна дверь, через которую мы вошли, другого выхода нет, но можно уйти через вентиляционную решётку в стене. Я знал, что за решёткой короткий лаз к параллельному перегону. Жила показывал мне его как-то раз, ещё до войны.
— Садись, — приказал Жила девушке, указав на трубу отопления. — Крот, посвети.
Я направил фонарь в потолок, создав рассеянный свет, заполнивший помещение мягким ровным сумраком. Мартынов встал у двери, прислонившись спиной к косяку. Пистолет в опущенной руке. Жила присел на корточки напротив девушки.
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Всё.
Оля помолчала. Видимо, собиралась с мыслями. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены.
— Я жила в бункере, — начала она. — С октября. С самого начала. До войны я… мы с Андреем спустились туда за несколько часов до удара.
— Андрей?
— Новиков. Андрей Валерьевич Новиков. Возможно, вы его видели. Его часто показывали по телевизору. Он… до войны он работал в аппарате. Заместитель руководителя секретариата. Или как-то так. В общем, высокий чиновник.
Жила кивнул. Мартынов за дверью негромко крякнул, но ничего не сказал.
— Продолжай.
— Мы с ним были вместе. Полтора года. Он… познакомились через агентство. Я из Иваново. Приехала в Москву учиться, поступила на журфак, но после первого курса бросила. Подруга привела в модельное агентство, «Premier Models», может слышали. Там платили нормально. В общем, съёмки, показы. На одном мероприятии, в отеле «Метрополь», Андрей подошёл. Невысокий, лысоватый, за пятьдесят. Я не хотела сначала. Потом… Ну, вы понимаете.
Она замолчала. Жила ждал. Не торопил, не давил. Просто смотрел.
— Квартира на Пречистенке, — продолжила Оля. — Машина с водителем. Карта без лимита. Он не жадный, нет. Щедрый даже. Только требовал, чтобы я не встречалась с другими и не задавала вопросов. Я и не задавала. Представляете, мне двадцать два, у меня квартира, деньги, жизнь. Зачем вопросы?
— И?
— В тот вечер Андрей приехал. Лицо серое, руки дрожат. Сказал, собирай вещи, самое необходимое, у нас два часа. Я спросила, что случилось. Он сказал, война начинается. Настоящая. Через несколько часов по Москве ударят. Я не поверила. Он схватил меня за руку и потащил к машине. Водитель повёз куда-то, я не помню улицы, я плакала. Потом подземный паркинг, лифт вниз, длинный коридор, двери с кодовыми замками. И бункер.
Она говорила ровнее. Рассказ выстраивался, как стена, кирпич за кирпичом, каждое предложение ложилось на предыдущее.
— Большой? — спросил Жила.
— Кто?
— Бункер.
— Огромный. Несколько уровней. Жилые блоки, как гостиничные номера, только без окон. У Андрея двухкомнатный, с ванной, горячая вода, электричество. Внизу столовая, с поваром. Настоящий шеф-повар, из ресторана, его тоже забрали. Медблок, спортзал, зал для совещаний с большим экраном. Там показывали… ну, что наверху происходит. Со спутников.
— Сколько людей?
— Человек двести, может двести пятьдесят. Точно не знаю. Нас, ну, женщин, которых привезли, держали отдельно. Не запирали, нет, но дали понять, что лучше не шататься по всему комплексу. Охрана вежливая, но с автоматами.
— Кто именно там?
Оля прикусила губу. Посмотрела на Жилу, потом на меня, потом на Мартынова в дверном проёме. Решалась.
— Козырев, — произнесла она наконец. — Антон Сергеевич Козырев. Он командовал. Формально, вроде, коменданта. Раньше, до войны, возглавлял какой-то департамент в правительстве, я не помню какой. Андрей его побаивался. Потом Шубин, Геннадий Игоревич, из министерства обороны, генерал-лейтенант. Тихий такой, круглый, всегда улыбается. Ещё Басов, из Совбеза. Его все называли Дипломатом, потому что он раньше где-то послом работал. Федорчук, из нефтяной компании. Не чиновник, олигарх. Он три блока занимал, для себя и своих. Жена, две дочери, любовница, личный врач, охрана.
— Неплохо устроились, — заметил я.
— Да, — ответила Оля без иронии. — Неплохо. Первые недели вообще не чувствовалось, что наверху конец света. Еда, выпивка, кино по вечерам. Козырев устраивал ужины, с вином, с тостами за «временные трудности». Музыку ставили. Кто-то притащил караоке. Федорчук привёз коллекцию виски, шестнадцать ящиков.
— Караоке, — повторил Жила без выражения, задумавшись о чём-то своём.
— Да. И ещё… Ну, на нижнем уровне устраивали вечеринки. Закрытые. Женщины, выпивка, всё остальное. Козырев любил. Шубин тоже. Девочек привезли, молодых, как меня. Не спрашивали согласия. Просто привезли. Некоторые были рады, другие нет.
— Оргии, — уточнил Мартынов от двери.
Оля посмотрела на него. Опустила глаза.
— Можно и так сказать. Андрей не участвовал. Или участвовал, но не при мне. Он вообще пил много. С каждой неделей больше. Становился злым, нервным. Кричал на меня. Один раз ударил. Потом извинялся, плакал, в ногах валялся. Говорил, что не хотел. Что давление, что Козырев его выживает, что Басов интригует.
Она замолчала. Пальцы разжались, снова сплелись.
— А потом?
— Потом Андрея убили.
Тишина. Только капель где-то за стеной, далёкая, равнодушная.
— Как? — спросил Жила.
— Три часа назад. Или четыре. Я путаю время, там, внизу, его нет. Андрей шёл по коридору нижнего уровня. Один. Я искала его, потому что он не пришёл к завтраку. Спустилась вниз, по лестнице, через пожарный выход. Обычно туда не ходят, но я уже знала дорогу, ходила раньше, когда Андрей пропадал. Повернула за угол и увидела. Коридор, тусклый свет, и Андрей лежит на полу в крови. Лицом вниз. А над ним стоит человек. Высокий, в чёрном. Я не знаю его имени, но видела раньше. Он из охраны Козырева. Он наклонился и что-то делал с Андреем. Потом поднял голову и увидел меня.
Оля сглотнула. Руки задрожали сильнее.
— Я побежала. Не кричала, не думала. Просто побежала. По коридору, по лестнице, через какие-то двери. Не помню. Он бежал за мной. Потом я выскочила в туннель. Настоящий, как этот. С рельсами. Я не знала, что из бункера есть выход в метро, но оказалось, есть. Дверь захлопнулась, и я побежала по рельсам. Не знаю куда. Просто бежала. Обернулась раз, и увидела уже двоих или троих. Не помню.
— Как давно?
— Часа два. Может чуть больше. Я петляла, сворачивала, пряталась. Слышала шаги за собой. Потом не слышала. Потом опять. Потом наткнулась на вас.
Жила поднялся. Отошёл к стене, провёл ладонью по лицу. Я видел, как напряглись мышцы на руках, плечах.
— Ты можешь показать, откуда вышла?
— Нет. Я вообще не ориентируюсь здесь. Тут темно, одинаковые стены, одинаковые рельсы. Я не знаю, где бункер. Не знаю, как вернулась бы, даже если бы захотела.
— Откуда ты бежала, когда мы тебя встретили? С какой стороны?
— Оттуда, — показала она рукой. — Со стороны… я не знаю. Я шла, потом поворачивала, потом снова шла. Два или три поворота, может больше.
Жила переглянулся со мной. Со стороны «Боровицкой». Район Кремля, если грубо. Глубокое заложение, старые перегоны, техническая паутина коммуникаций, о которой даже мы знали процентов двадцать. Если бункер элиты где-то там, в переплетении старых штолен и засекреченных ответвлений, это имело смысл. Абсолютный, географический, исторический смысл.
— Крот, — позвал Жила.
— Здесь.
— Перекрой дверь. Мартынов, слушай перегон. Если услышишь хоть что-то, свисти.
Мартынов кивнул и выскользнул в сбойку. Я сел у двери, спиной к стене, пистолет на колене. Жила опустился рядом с Олей.
— Сколько тебе лет ты говоришь?
— Двадцать два.
— Двадцать два, — повторил он задумчиво. — Из Иваново. Модельное агентство. Чиновник. Бункер. Караоке. Всё правильно?
Она посмотрела на него настороженно, пытаясь уловить в голосе насмешку. Жила говорил ровно, без выражения. Лицо неподвижное, как бетонная стена за его спиной. Невозможно разобрать, издевается или констатирует.
— Скажи мне вот что, — продолжил он. — Новиков. Твой Андрей. Его убили. Зачем?
— Не знаю. Козырев его ненавидел. Андрей что-то знал. Или что-то сделал. Он в последние дни шептался с Басовым. Оба запирались в комнате. Я слышала обрывки. Что-то про связь с внешним миром, про протоколы, про какие-то документы. Андрей говорил, что Козырев узурпировал власть, что он не имеет права командовать, что есть другие структуры наверху, с которыми нужно восстановить контакт. Козырев, видимо, узнал.
— И отправил своего человека.
— Да. Тот, из охраны. Профессионал. Наёмник, может. Я не разбираюсь. Он меня заметил, и теперь…
Она не договорила. Не нужно. Свидетель убийства. В закрытом бункере, где Козырев бог и царь, свидетелей не оставляют. Элементарная логика власти.
Жила встал. Прошёлся по помещению. Три шага в одну сторону, три в другую. Думал. Я знал эту его привычку. Шагает, молчит, потом выдаёт решение. Как автомат с газировкой, где бросил монету, подождал, получил стакан.
— Значит, ты не знаешь, где бункер, — произнёс он, остановившись, желая уточнить.
— Нет.
— И вернуться не сможешь.
— Нет. И не хочу. Или хочу, но не так.
— А они за тобой идут.
— Я… думаю, да. Они не отступят. Козырев не из тех, кто оставляет свободные концы.
— Свободные концы, — повторил Жила. — Интересно сказано.
Оля вскинула на него глаза. На этот раз она уловила интонацию. Тонкую, едва заметную. Не насмешку, нет. Жила смотрел на неё, и в его глазах, усталых, покрасневших от бессонницы и пыли, не было ни осуждения, ни жалости. Просто оценка. Холодная, деловая, диггерская. Ресурс или обуза. Помощь или проблема.
— Я не прошу многого, — пробормотала она, и голос снова приобрёл ту бархатную мягкость, которую я заметил в первую минуту. — Просто выведите меня отсюда. Наверх. Я… я буду благодарна. Я могу быть полезной.
Она чуть наклонила голову, посмотрела на Жилу из-под густых ресниц. Жест отработанный, автоматический. Я видел такие взгляды на обложках журналов, которые валялись в подсобке нашего склада. Девушка включила то, что умела лучше всего, обаяние. Направила его на Жилу, как прожектор, мягкий, тёплый, обещающий.
Жила моргнул. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.
— Полезной, — протянул он. — Конечно. Ты, наверное, отлично готовить умеешь. Или медик прекрасный?
Оля сжала губы. Не обиделась, нет. Считала. Поняла, что обаяние не работает, и перегруппировалась, мгновенно, как боксёр после пропущенного удара.
— Я вам обузой не буду, — пообещала она ровно, без бархата. — Я понимаю, в какой я ситуации. Я не дура.
— Не дура? Это уже хорошо. Тогда не нужно со мной вот так…
Он неопределённо покрутил пальцем в воздухе.
— Глазки, голосок. Не поможет. Здесь другие расценки.
Она покраснела. В рассеянном свете фонаря это проступило отчётливо, как пятно краски на белом мраморе. Сжала кулаки на коленях, уставилась в пол.
— Извините, — произнесла она тихо. — Привычка.
Жила кивнул. Повернулся ко мне.
— Крот. Что думаешь?
Я думал несколько секунд. Потом выдал:
— Берём её с собой. Выводим наверх. Если за ней хвост, разберёмся. Оставлять нельзя. Сгинет девка.
— Мартынов?
Из сбойки донёсся голос:
— Согласен. Барышню бросать не по-людски.
Жила снова посмотрел на Олю.
— Идёшь с нами. Делаешь что говорят. Не визжишь, не плачешь, не задаёшь вопросов. Вопросы потом, наверху. Ясно?
— Ясно.
— И сними туфли. В них по шпалам не пройдёшь. Не дай бог ногу подвернёшь или сломаешь. Тащить не будем.
Оля посмотрела на свои туфли. Светлая кожа, металлическая пряжка, перемазанная чёрной слизью. Потом медленно расстегнула ремешки, сняла, поставила рядом. Ступни у неё оказались узкие, бледные, с аккуратным педикюром тёмно-вишнёвого цвета.
Я порылся в рюкзаке. Достал запасные носки, толстые, шерстяные, и моток скотча.
— На, — протянул я ей. — Носки надень. Скотчем обмотай ступни поверх носков, будет хоть какая-то подошва. Не берцы, но лучше, чем босиком.
Она взяла. Посмотрела на носки, грязноватые, огромные, мужские сорок четвёртого размера. Посмотрела на свои ступни. Посмотрела на меня. Я ожидал брезгливой гримасы, но не увидел. Спрятала все чувства за непраницаемой маской. Она натянула носки молча, деловито, и принялась обматывать ступни скотчем, слой за слоем, плотно, аккуратно. Получилось нелепо. Шёлковое платье за четыре тысячи евро и ноги, замотанные серым скотчем.
— Haute couture, — буркнул я.
— Заткнись, Крот, — беззлобно отозвался Жила.
— Ля, и пошутить уже нельзя.
Мартынов появился в дверном проёме. Лицо серьёзное. В руке ствол, за плечами рюкзак со всем необходимым.
— Тихо пока. Но я слышал что-то далеко. Может отзвук, может шаги. Не разобрал.
Жила подобрался. Руки привычно легли на кобуру.
— Далеко?
— Метров четыреста, пятьсот. Может, акустический эффект. В перегонах чёрт ногу сломит с определением расстояния.
— Направление?
— Со стороны «Боровицкой». Оттуда, откуда она прибежала.
Жила посмотрел на Олю. Девушка побледнела. Не красиво, не киношно, а по-настоящему. Лицо стало серым, как бетон стен, губы утратили цвет.
— Это они, — прошептала она.
— Может, они. Может, нет. Здесь всё ещё хватает людей. Не паникуй. Двигаемся.
Он выглянул в сбойку, прислушался. Я встал рядом. Тишина. Нет, не полная. Я уловил то, о чём говорил Мартынов. Очень далеко, на грани слышимости, ритмичное постукивание. Не капель. Не тюбинги. Шаги. Тяжёлые, уверенные, мерные. Шаги людей, которые умеют ходить по путям, не спотыкаясь.
— Четверо, — прошептал Жила. — Не меньше. Разомкнутым строем, без синхронизации шага, но двигаются как единый отлаженный механизм.
Я прислушался. Он прав. Несколько пар ног, без чёткого ритма, но в движении чувствовалась выучка. Не гражданские, не мародёры. Подготовленные люди.
— Уходим, — скомандовал Жила. — Через вентрешётку, в параллельный перегон. Крот, открывай.
Я подошёл к решётке в стене. Четыре болта, ржавые, тугие. Достал мультитул из набедренного кармана, вставил отвёртку, начал крутить. Первый болт подался со скрипом. Второй. Третий застрял.
— Быстрее, — прошипел Мартынов.
— Стараюсь.
Третий болт поддался с хрустом. Четвёртый вышел легко. Я снял решётку, отставил к стене. За ней узкий лаз, полметра на полметра, уходящий в темноту. Технический лаз, бетонный, сухой, длиной метров восемь.
— Оля, лезь первая, — приказал Жила. — На четвереньках. Прямо, не сворачивая. В конце выход в другой туннель. Жди там.
Девушка испуганно посмотрела на лаз. Посмотрела на Жилу. Сглотнула. Потом встала на четвереньки и полезла. Платье хорошо задралось, и я отвёл глаза. Не из деликатности, а потому что следил за дверью в сбойку.
Следом Мартынов. Его широкие плечи едва протиснулись в проём. Потом я. Жила последним. Он поставил решётку обратно, не привинчивая, просто прислонив, и забрался в лаз, пятясь задом, чтобы прикрывать вход.
Восемь метров на четвереньках. Колени по бетону, ладони в пыли, рюкзак скребёт по потолку. Впереди Мартынов пыхтел, как паровоз. Он не любил тесноту. Для человека его комплекции технический лаз — это пытка. Я слышал, как его локти бьются о стены, как он матерится сквозь зубы, еле слышно. Впрочем, для меня также не особо уютно, так как я гораздо крупнее спасателя.
Выбрались. Параллельный перегон, заброшенный, без рельсов. Старая штольня, может довоенная, может ещё более ранней постройки. Стены кирпичные, покрытые белёсыми разводами солевых отложений. Потолок низкий, метр семьдесят. Мартынов выпрямился и тут же пригнулся, задев макушкой свод.
Оля стояла, прижавшись к стене. Глаза расширены, дыхание частое. Платье вымазано бетонной пылью, на коленях тёмные пятна. Но молчит. Не визжит, не плачет. Держится.
— Молодец, — похвалил Жила, и я не понял, шутит он или серьёзно. — Лаз на зачёт. Осталось ещё три.
Оля посмотрела на него с выражением, которое совмещало ужас и подозрение.
— Три?
— Шутка. Один максимум. Может, ни одного, если повезёт. Идём.
Он двинулся по штольне, освещая путь. Я замыкал. Мартынов вёл Олю, придерживая за локоть, когда она спотыкалась.
Мы прошли метров двести, когда справа из темноты выскочило что-то тёмное и стремительное. Маленькое, юркое. Оно мелькнуло в луче фонаря и исчезло под стеной с сухим шорохом когтей по кирпичу.
Оля распахнула рот. Я увидел, как в горле у неё напрягся крик, как сжались голосовые связки, как воздух рванулся из лёгких. Визг, который разнёсся бы по штольне на полкилометра.
Жила среагировал мгновенно. Развернулся, шагнул к ней и закрыл ладонью рот. Плотно, жёстко, не больно, но наглухо. Крик заглох в его руке, превратился в мычание.
— Крыса, — произнёс он ей в ухо, тихо, почти неслышно. — Обычная крыса. Не орать. Понимаешь? Кивни.
Она послушно кивнула. Глаза огромные, белки поблёскивают в свете фонаря, тело слегка трясётся.
Жила медленно убрал руку. Оля выдохнула. Сглотнула. Облизнула губы.
— Простите.
— Ничего. Крысы здесь везде. Привыкай. Хотя… вам там, в бункере, крысы, наверное, не досаждали?
— Нет, — ответила она, и в её выражении мелькнула тень чего-то, похожего на горькую усмешку. — У нас там кошка жила. Персидская. Федорчук привёз. Для уюта.
Жила помолчал секунду.
— Персидская кошка, — вздохнул он. — Караоке. Шеф-повар. Оргии. Виски шестнадцать ящиков. А наверху люди дохнут от обезвоживания на станциях.
Он не повысил голос. Не изменил тон, а произнёс это так же ровно, как говорил всё остальное. Но Оля вздрогнула, будто её ударили.
— Я знаю, — прошептала она. — Я знаю.
— Знаешь, — повторил Жила.
— Да. Простите меня.
— За что?
— Ну… за… всё…
— Ладно. Проехали.
Он развернулся и пошёл дальше. Мы двинулись за ним.
Штольня повернула, сузилась, снова расширилась. Жила вёл нас уверенно, хотя я подозревал, что этот маршрут он знал не до конца. Старые штольни, довоенные, не были нанесены на его ментальную карту полностью. Он ориентировался по наитию, по наклону пола, по направлению воздушных потоков, по запаху. Диггерское чутьё. Шестое чувство подземки, выработанное годами.
Минут через пятнадцать штольня вывела нас к знакомому перегону. Серая ветка, южнее «Кропоткинской». Жила остановился, осмотрелся.
— Вот теперь на основной маршрут, — сказал он.
— А те, сзади? — спросил Мартынов.
— Если они в параллельном перегоне, то потеряли нас. Если в основном, то впереди или позади. Слушаем.
Мы замерли. Тишина. Капель. Далёкий гул, утробный, низкий. Может, метро стонет. Может, земля. Шагов нет.
— Чисто, — проговорил я.
— Пока чисто. Двигаем. Темп быстрый. Оля, сможешь?
— Думаю, смогу.
Она сказала это твёрдо, стиснув зубы, хотя ноги в скотчевых обмотках уже явно болели. Я видел, как она ступает осторожно, перенося вес на пятки, избегая наступать на камни и осколки. Мне сразу вспомнился наш первый отряд людей, который мы выводили. Это ещё было с Егором и Антоном. Там некоторые тоже шли босыми, в носках и стёрли ноги до крови.
«Интересно, где сейчас пацаны. И живы ли вообще?»
Через несколько метров Жила остановился у развилки перегона. Посветил фонарём вправо, потом влево. Помолчал, разглядывая знакомые стены.
— Серёга, — позвал он меня негромко.
Я подошёл. Лёха держал фонарь так, чтобы луч высвечивал участок стены с кабельным коробом.
— Смотри сюда, — ткнул он пальцем в основание короба. — Видишь?
Я присмотрелся. Тонкая водяная плёнка тянулась вдоль бетона, блестя в свете фонаря.
— Конденсат?
— Не конденсат. Вода. Она стоит. Не течёт, а стоит. Значит, где-то ниже подтопление. Дренаж не справляется.
Мартынов подошёл, прислушиваясь к разговору. Оля остановилась чуть поодаль, тяжело дыша после долгого перехода.
— Лёх, это же нормально для метро, — заметил Саныч. — Везде сейчас сыро. Насосы не работают с октября.
— Везде сыро, но не везде подтапливает, — возразил Жила. — Вот здесь, на этом участке, вода должна стекать к «Серпуховской», там дренажные колодцы. А она стоит. Значит, путь перекрыт. Значит, где-то ниже затор.
Он присел на корточки, провёл ладонью по влажному бетону. Потом поднялся, вытер руку о комбинезон.
— Помнишь, в апреле мы проходили через «Октябрьскую»?
— Ага, — кивнул я. — Там затопило перегон к «Добрынинской». По колено стояла вода.
— Не по колено. По пояс, — поправил Жила. — И это был не разовый прорыв. Это Москва-река нашла путь вниз. Уровень поднялся после войны. Ливнёвки не работают, коллекторы забиты, вода ищет выход. И находит его в метро.
Мартынов нахмурился.
— То есть ты хочешь сказать, что метро потихоньку затапливает?
— Не всё метро. Отдельные участки. Те, что ближе к реке. Глубокого заложения особенно. Старые тоннели сталинской постройки, где дренажные системы рассчитаны на работающие насосы. А насосов нет. Топлива нет. Специалистов нет.
Жила достал из нагрудного кармана мятую карту метро, развернул её на колене. Провёл пальцем по красной Сокольнической ветке.
— Смотри. «Воробьёвы горы», под рекой. Метромост. Там наверняка уже хлещет вовсю. «Парк культуры», Кольцевая — тоже под рекой. «Киевская» — под рекой. «Смоленская» — рядом с рекой. «Боровицкая», где примерно сидит эта их элита в бункере,, глубокое заложение, старые штольни, близость к реке. Все эти точки потенциально топит.
Я посмотрел на карту, потом на Жилу.
— Но ведь метро всегда строили с запасом прочности. Гидроизоляция, дренаж, откачка. Система же работала десятилетиями.
— Работала, когда её обслуживали, — отрезал Жила. — Когда каждый день инженеры проверяли уровень грунтовых вод, когда насосы откачивали по графику, когда течи заделывали сразу. А сейчас что? Сейчас никто ничего не проверяет. Насосы сдохли. Гидроизоляция трескается от перепадов температуры. Вода прибывает понемногу, но постоянно. Два-три сантиметра в месяц. К концу года наберётся полметра. Через год, около метра. Через два — перегоны превратятся в колодцы. Впрочем, Серый, чего я тебе это рассказываю? Ты и всё сам прекрасно знаешь.
Мартынов присвистнул.
— Весело. А что делать?
— Делать? — усмехнулся Жила. — По-хорошему, восстанавливать дренаж. Чинить насосы. Завозить топливо. Искать специалистов. Организовывать бригады. Короче, работа на годы. И это если повезёт.
— Но этим никто не будет заниматься.
— Верно. Сейчас и других проблем хватает.
Оля, слушавшая разговор молча, вдруг подала голос:
— А в бункере тоже была вода.
Мы обернулись. Она стояла, прислонившись к стене, обхватив себя руками. Лицо бледное, усталое.
— Какая вода? — спросил Жила.
— Затопление. Недели три назад. Может, четыре. Я проснулась ночью от шума. Сирена выла, люди бегали, кричали. Охрана гнала всех на верхний уровень. Я спросила, что случилось. Сказали, прорвало дренаж, нижний уровень затапливает.
— Нижний уровень? — переспросил Жила. — Тот, где вы жили?
— Нет. Ещё ниже. Там технические помещения были. Генераторы, фильтры, некоторые склады. Нас туда не пускали.
— И что дальше?
— Откачали к утру. Насосы включили, запасные. Козырев орал на главного инженера. Обещал расстрелять, если повторится. Инженер говорил, что трубы старые, нагрузка превышает проектную, что ремонт нужен. Козырев послал его.
Жила слушал, не перебивая. Когда Оля замолчала, он сложил карту, убрал в карман.
— Значит, у них там тоже проблемы с водой, — проговорил он задумчиво. — Бункер, небось, на том же уровне, что и старые перегоны. Глубокое заложение, близость к реке. Вода идёт снизу и сверху. Снизу из водоносных слоёв, сверху из повреждённых коллекторов.
— Сколько её там было? — спросил Мартынов у Оли.
— Не знаю точно. Не видела. Но слышала разговоры техников. Говорили, что два блока затопило. По колено. Может, выше. Генераторы чуть не залило. Один вышел из строя.
— По колено — это уже серьёзно, — заметил я.
— Да, — кивнул Жила. — Это значит, что дренаж не справляется. Насосы держат, но ненадолго. Рано или поздно захлебнутся. Топливо кончится, фильтры забьются, или просто мощности не хватит. И тогда их зальёт.
Мартынов почесал затылок.
— А куда они денутся, если зальёт?
— Наверх. Куда ещё? Как крысы побегут. Но для этого нужны маршруты. А маршруты идут через метро. Через наше метро.
— То есть рано или поздно мы с ними пересечёмся.
— Неизбежно, — согласился Жила. — Если не мы, то другие группы. Элита полезет на поверхность, и всем придётся решать, что с ними делать.
Я сел на рельс, устав стоять. Оля тоже опустилась, вытянув ноги. Мартынов остался стоять, прислонившись плечом к стене.
— Лёх, — позвал я, — а какие конкретно участки затоплены? Ты говорил про «Октябрьскую». Ещё где?
Жила задумался, прикидывая в уме.
— «Октябрьская» — «Добрынинская», это я своими глазами видел. По пояс. Перегон непроходим без лодки или вброд, если не боишься промокнуть. Дальше, «Театральная» — «Охотный ряд». Там не так критично, но вода есть. По щиколотку местами. Ещё «Смоленская», Арбатско-Покровская ветка. Там тоже подмокает. И Филёвская линия у реки — та вообще под вопросом.
— А «Воробьёвы горы»?
— Не был там давно. Но метромост, скорее всего, повреждён. Взрывной волной, если не прямым попаданием. Если целостность нарушена, то река уже внутри. Станция превратилась в аквариум.
— Весело, — буркнул Мартынов.
— Не весело, а реально, — поправил Жила. — Вода не спрашивает разрешения. Она просто прибывает. И чем дольше мы ничего не делаем, тем хуже будет.
Оля, сидевшая тихо, вдруг спросила:
— А если воду откачивать? Организовать бригады, запустить насосы?
Жила посмотрел на неё. В его взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения. Скорее уж жалость к той, которая все эти месяцы жила на содержании и не знала об окружающих проблемах.
— Для этого нужно топливо. Много топлива. Дизель для генераторов, бензин для насосов. Нужны специалисты, которые знают, как эти насосы запускать. Нужны запчасти, шланги, фильтры. Нужна организация. А у нас что есть? Двадцать три бойца, несколько гражданских волонтёров и один майор, который еле-еле держит порядок на базе.
— Но ведь можно попробовать, — не отступала Оля.
— Можно, — кивнул Жила. — Вот только кто будет пробовать? Сейчас у нас другая задача. Вывести людей. По одному, по двое, по группам. Спасти тех, кто ещё жив.
Он поднялся, отряхнул комбинезон.
— Ладно, хватит философии. Идём дальше. До «Серпуховской» ещё километр с лишним. Оля, встать можешь?
— Могу.
Она поднялась, опираясь на стену. Ноги явно болели, но она стиснула зубы и не жаловалась.
Мы шли минут двадцать, молча, быстро. Жила впереди, Оля за ним, Мартынов следом, я замыкал. Перегон тянулся прямо, рельсы уходили в темноту, кабельные короба по стенам, мёртвые плафоны аварийного освещения. Знакомый пейзаж, привычный до тошноты.
Оля шла и молчала. Но я видел, как она поворачивает голову на каждый звук. Капля упала — повернулась. Скрипнула шпала под ногой Мартынова — вздрогнула. Где-то далеко загудела труба — сжала кулаки. Каждая тень для неё враг. Каждый шорох — выстрел.
— Оля, — позвал Жила, не оборачиваясь. — Расскажи ещё про бункер.
— Что рассказать?
— Что-нибудь.
Она помедлила. Потом заговорила, негромко, подстраиваясь под ритм шагов.
— Что конкретно вам рассказать?
— Что хочешь. Как жили. Чем занимались, когда не пили и не пели караоке.
Опять эта интонация. Сухая, ровная, непрозрачная. Оля прислушалась к ней и, видимо, решила не обижаться.
— Первые недели нормально. Козырев проводил совещания, Шубин связывался с кем-то по защищённой линии, Басов составлял какие-то списки. Все делали вид, что работают. Что это временно. Что скоро всё наладится.
— А потом?
— Потом стало понятно, что не наладится. Связь ухудшилась. Спутники переставали отвечать. Шубин ходил мрачный, не разговаривал. Козырев стал пить больше. Федорчук начал требовать, чтобы его выпустили, хотел ехать куда-то, не помню куда. Его не пустили. Охрана. Козырев сказал, что выходить нельзя, что наверху радиация, что нужно ждать. И все ждали.
— Чего?
— Не знаю. Приказа. Сигнала. Чего-нибудь. Люди начали сходить с ума от безделья. Федорчук играл в карты по двенадцать часов. Его старшая дочь, Катя, принялась рисовать на стенах. Абстракцию, яркую, огромную. Козырев велел закрасить, она нарисовала снова. Басов читал книги, по одной в день. Кто-то притащил в бункер целую библиотеку, в ящиках. Классика, фантастика, детективы. Басов прочитал всё за два месяца.
— А ты?
Оля запнулась.
— Я… я спала. Много спала. И смотрела фильмы. В комнате стоял экран, я нашла жёсткий диск с фильмами. Сотни штук. Смотрела по три-четыре в день. Не думала. Не хотела думать.
— О чём не хотела?
— О том, что наверху. О маме. Она в Иваново. Я не знаю, жива ли она. Связи не дали. Козырев запретил личные звонки, сказал, что канал только для служебных переговоров.
— Мать в Иваново, — повторил Жила. — А ты в бункере. С шеф-поваром, виски и оргиями.
Оля остановилась. Жила сделал ещё два шага, потом тоже встал. Повернулся.
— Я не выбирала, — произнесла она. — Андрей меня утащил. Я не знала, что будет война. Честно, не знала, что мою маму… что… Я не выбирала.
Голос сломался. Она опустила голову. Плечи дрогнули, но она сдержалась. Не заплакала. Вдохнула, выдохнула, выпрямилась.
Жила смотрел на неё. Потом кивнул. Молча. Без комментариев. Развернулся и пошёл дальше.
Мы дошли до станции «Серпуховская». Пустая, тёмная, гулкая. На платформе следы пребывания людей, потухшие костры, мусор, надписи на стенах. Но людей нет. Ушли или увели. Жила провёл нас транзитом, не задерживаясь.
За «Серпуховской» он свернул в боковой коридор, через служебную дверь, которую открыл ключом из связки на поясе. За дверью лестница вниз, десять ступеней, потом горизонтальный проход, потом ещё одна дверь, потом комната. Просторная, с высоким потолком, с массивными трубами отопления вдоль стен. Насосная станция. Все насосы мертвы.
— Привал, — приказал Жила. — Пятнадцать минут. Потом двигаем к «Тульской», оттуда на юг, по маршруту.
Мы расселись вдоль стены. Мартынов достал флягу, отпил, передал мне. Я глотнул, передал Оле. Она, обтерев горлышко пальцами, пила медленно, маленькими глотками. Научилась.
Жила сидел отдельно, у дальней стены. Проверял оружие. Вынул магазин Макарова, пересчитал патроны, загнал обратно, передёрнул затвор, поставил на предохранитель. Рутина. Успокаивающий ритуал.
— Жила, — позвал Мартынов.
— Да.
— Если за ней действительно идут, это не бомжи с арматурой. Это ребята с подготовкой. Охрана бункера. Спецы.
— Знаю.
— У нас три Макарова и мультитул. У них, по её словам, автоматы.
— Знаю.
— И?
— И ничего. Если нагонят, то работаем. Местность мы знаем лучше. Они в наших туннелях гости. Это наше преимущество.
Мартынов покрутил в руках пистолет.
— Хотелось бы что-нибудь посерьёзнее. Эх! Надо было у Богданова потребовать автомат. Или бойцов подкрепления.
— Хотелки в один карман, реальность в другой. Работаем с тем, что есть.
Я посмотрел на Олю. Она сидела неподвижно, обхватив колени руками, и слушала. Лицо в полутьме казалось фарфоровым, неживым. Только глаза двигались, перескакивая с одного из нас на другого.
— Я не хотела причинить вам проблемы, — произнесла она.
— Ты не причинила, — ответил Жила. — Проблемы причинил ваш Козырев. И его наёмник. Ты просто оказалась не в том месте не в то время.
— Или в том месте в то время, — тихо добавил Мартынов.
Жила бросил на него быстрый взгляд.
— Смысл?
— Ну а что. Бункер, в котором сидит часть правительства, а мы даже не знали, где он. Теперь хоть какая-то ниточка. Направление. Район «Боровицкой». Глубокое заложение, штольни старой постройки.
— Ниточка к чему? Мы спасатели, не штурмовая группа. Что я сделаю с информацией? Постучу в бетонную стену и попрошу Козырева поделиться виски?
— Богданову передать. Пусть сам решает.
Жила подумал. Кивнул.
— Потом. Сначала выведем её.
Пятнадцать минут прошли. Мы поднялись, собрались. Оля встала последней, медленно, упираясь ладонями в стену. Ноги затекли. Она сделала несколько шагов, поморщилась. Скотч на левой ступне начал разматываться.
— Подожди, — присел я, подматывая свежий слой. — Держи ногу ровно. Вот так.
— Спасибо, — поблагодарила она, глядя на меня сверху вниз. — Крот. Это кличка?
— Прозвище.
— Извините.
— Ничего. Серёга Кротов. Фамилия такая.
— Вы диггер?
— Бывший работник метро и грузчик. Диггер по совместительству. Сейчас, как видишь, всё в одном.
Она помолчала. Потом спросила, негромко, словно размышляя вслух:
— А он? — кивнула в сторону Жилы. — Тоже диггер?
— Жила, он… — подбирал я слова. — Он из тех, кто знает метро лучше, чем собственную квартиру. Он тут с пятнадцати лет лазает. Каждый стык, каждую сбойку, каждый вентканал. Ну, а я за ним. Как нитка за иголкой.
— Он всегда такой?
— Какой?
— Колючий.
Я усмехнулся.
— Нет. Иногда он просто молчит. Тогда это ещё хуже.
Оля слабо улыбнулась. Первый раз за всё время. Улыбка вышла кривая, дрожащая, но живая.
Мы вышли из насосной станции и двинулись к «Тульской». Знакомый маршрут, привычный ритм. Шпалы, рельсы, кабельные короба, мёртвые плафоны. Запах застоявшейся воды, бетонной пыли, ржавого железа.
У «Тульской» нас ждали. Не люди, нет. Станция опустела после последней эвакуации. Ждала сама станция, колонны серого мрамора, тёмный потолок.
Жила на ходу заменил батарейки из своего запаса. Луч ожил, побелел. Лёха повесил фонарь на крюк у колонны и осмотрелся.
— Через станцию, в южный перегон. Оттуда к «Нагатинской», «Нагорной», сбойка к коллектору. На поверхность. Знакомый маршрут. Часа три, если без задержек.
— С ней, — кивнул на Олю Мартынов, — часа четыре.
— Четыре так четыре.
Мы спрыгнули с платформы на пути. Оля спрыгнула последней, неловко, подвернув ногу на скотчевой обмотке. Мартынов подхватил.
— Осторожнее, барышня.
— Спасибо. И не называйте меня барышней.
— А как?
— Оля. Просто Оля.
— Ладно, Оля. Просто Оля. Держись ближе и не отставай.
Мы вошли в перегон. Жила впереди, фонарь на минимальной мощности, луч бежит по рельсам. Мартынов за ним, дальше наша девушка и я.
Мы прошли метров триста, и тогда я услышал. Не шаги. Не капель, а голос. Далёкий, искажённый акустикой перегона, но отчётливый. Мужской. Два коротких слова, неразборчивых, на грани слышимости. И ответ, другой голос, тоже мужской. Команды. Кто-то переговаривался в туннеле, позади нас, со стороны «Тульской».
Жила поднял кулак. Мы замерли. Он погасил фонарь. Темнота. Я зажмурился на секунду, давая глазам адаптироваться. Бесполезно, в перегоне глубокого заложения без света адаптироваться не к чему.
Голоса повторились. Ближе. Метров двести, может сто пятьдесят. И звук, новый, короткий, щелчок. Металлический, сухой. Я знал этот звук. Предохранитель. Кто-то снял оружие с предохранителя.
— Четверо, — одними губами сказал Жила. — Быстро идут. Вооружены. Это по её душу.
Я ощутил, как рядом со мной Оля сжалась. Не вскрикнула, не всхлипнула. Просто перестала дышать. Замерла, как испуганное животное, учуявшее хищника.
Жила думал три секунды. Вдох, пауза, выдох. Решение.
— Саныч, бери девчонку, уходите вперёд. По перегону, до ниши пожарного крана, метров сто пятьдесят. Там стена с выступом. Залезете за выступ. Лежите тихо. Не высовываться.
— А вы?
— Мы с Кротом останемся. Встретим.
Мартынов помедлил. Я знал, что он хочет сказать. Что нас двое, а их четверо. Что у нас пистолеты, а у них, судя по щелчкам, автоматы. Что стрелять в перегоне — это самоубийство для всех, включая стрелков. Но Жила уже решил, и спорить с Жилой, когда он решил, всё равно что уговаривать тюбинг не стонать.
— Понял, — отозвался Мартынов.
Он взял Олю за руку и повёл в темноту, бесшумно, на ощупь. Девушка обернулась раз, задержав взор на Жиле, после чего отвернулась. Их шаги растворились через десять секунд.
Мы с Лёхой остались. Темнота. Тишина, нарушаемая голосами позади, которые приближались.
— Крот, — послышался шёпот Жилы, едва слышный. — Левая стена, ниша кабельного короба. Ляг за него. Стреляй только по моей команде. Или если полезут в рукопашную.
— Понял.
Я нащупал кабельный короб. Массивный, стальной, выступающий из стены на сорок сантиметров. Лёг за ним, вжавшись в бетон. Пистолет в правой руке, палец вдоль спусковой скобы. Щека прижата к холодному металлу.
Жила устроился с другой стороны перегона. Я не видел его, но слышал дыхание, короткое, контролируемое. Он занял позицию за стойкой сигнального щитка, ржавой металлической конструкцией, которая давала хоть какое-то укрытие.
Голоса приблизились. Теперь я различал слова.
—… двести метров по прямой. Она не могла далеко уйти.
— Следы на пыли. Четыре комплекта. С ней кто-то.
— Сколько?
— Трое, может четверо. Обувь гражданская, берцы. Один в кроссовках.
Профессионалы. Читают следы в пыли перегона. Я непроизвольно сжал рукоятку Макарова крепче.
— План? — раздался третий голос, глуше, тише.
— Догоняем. Нейтрализуем сопровождение. Девку берём. Если не получится, девку тоже нейтрализуем. Козырев сказал, без свидетелей.
Четвёртый голос не прозвучал. Четвёртый молчал. Самый опасный всегда тот, кто молчит.
Я прикинул расстояние. Семьдесят метров. Шестьдесят. Пятьдесят. Они шли быстро, уверенно, и их фонари выключены. Приборы ночного видения? Возможно. В бункере правительственного уровня такое оборудование наверняка имелось.
Сорок метров.
Жила не двигался. Не дышал. Я тоже.
Тридцать.
И тогда Жила включил фонарь. Не свой налобный, а резервный, мощный тактический, который держал в левой руке. Луч ударил в перегон, как удар кулака, ослепительный, белый, режущий. Я зажмурился на мгновение, потом открыл глаза и увидел.
Четверо. Чёрная одежда, тактическая, с разгрузками и подсумками. У первого в руках «Витязь», пистолет-пулемёт, компактный, с глушителем. У второго АК-12 с коллиматорным прицелом. У третьего АК-12 тоже. Четвёртый, замыкающий, с пистолетом Ярыгина в двуручном хвате.
Приборы ночного видения, откинутые на лоб. Луч фонаря Лёхи ослепил их, и они на мгновение замерли, закрываясь от света.
Мгновение. Полсекунды. Больше Жила не дал. Его Макаров хлопнул. В замкнутом пространстве перегона звук ударил по ушам, как кувалда. Грохот прокатился по туннелю, отразился от стен, вернулся эхом. Я увидел вспышку, короткую, жёлтую, и первый, с «Витязем», дёрнулся назад и рухнул на рельсы. Пуля вошла в голову, чуть выше переносицы. Он не успел даже вскрикнуть. «Витязь» звякнул о бетон.
Второй среагировал быстро. Вскинул АК, дал короткую очередь от бедра, не целясь. Пули взвизгнули по стене, высекая искры из бетона. Рикошет звякнул по кабельному коробу, за которым я лежал, сантиметрах в двадцати от моей головы. Я вжался в пол. Бетонная крошка осыпалась мне на шею.
«Твою мать!»
— Крот, второй! — крикнул Жила.
Я выглянул из-за короба. Второй стоял в полный рост, перезаряжая. Классическая ошибка, когда в замкнутом пространстве стоят в полный рост. Просто мишень. Я прицелился. Расстояние двадцать метров. Для Макарова, считай, в упор. Нажал. Отдача толкнула руку вверх. Пуля ударила в грудь, левее центра. Он покачнулся, сделал шаг назад и упал навзничь. Автомат вылетел из рук, звякнув о шпалы. Второй не двигался.
Третий нырнул за бетонный выступ стены. Грамотно, быстро. Четвёртый, молчаливый, скользнул за ним. Двое за укрытием. Первый лежал на путях, неподвижно. Второй тоже.
Пауза. Секунда. Две.
— Не стрелять! — крикнул Жила. — Переговоры!
Из-за выступа ответ, грубый, хриплый:
— Какие, на хрен, переговоры? Отдайте девку.
— Девки нет. Ушла. Вы опоздали.
— Врёшь.
— Не вру. Она сейчас далеко отсюда. Вам её не достать. Забирайте своих жмуров и уходите.
Молчание. Третий и четвёртый совещались. Я слышал шёпот, но не разбирал слов. Потом четвёртый, молчаливый, выглянул из-за выступа. В луче фонаря блеснул ствол Ярыгина. Он стрелял молча, без предупреждения, дважды. Первая пуля ушла в потолок. Вторая щёлкнула по стойке щитка, за которой сидел Жила. Лёха откатился влево, выстрелил в ответ. Я видел, как пуля чиркнула четвёртому по плечу, разорвав ткань, но тот лишь дёрнулся и скрылся обратно.
Третий выдвинулся с другой стороны, присев на колено, АК к плечу. Короткая очередь, три патрона. Звук раздирающий, оглушающий. Рикошеты посыпались, как горох. Одна пуля ударила в трубу под потолком, труба загудела басом. Другая чиркнула по рельсу и ушла в темноту.
Я выстрелил дважды. Целился в силуэт третьего, но руки ходили ходуном от нервов. Первая пуля ушла в стену. Вторая попала в его автомат. Я услышал звон, треск, ругань. Приклад разлетелся в щепки, и третий отдёрнул руки, как от горячей сковородки.
Жила выстрелил снова, целясь ниже. Третий схватился за живот, согнулся пополам и повалился на бок. Из горла вырвался булькающий хрип. Ноги заскребли по бетону, раз, другой, и затихли.
Четвёртый выскочил из-за выступа. Один, с Ярыгиным в одной руке и ножом в другой. Я видел его лицо, бледное, с плотно сжатым ртом и холодными глазами. Он оценил ситуацию мгновенно. Трое напарников на полу, двое противников перед ним, перегон за спиной. Он не побежал к нам. Он метнулся в сторону, перекатился через рельс и исчез в темноте перегона, в ту сторону, откуда они пришли. Быстро, пригнувшись, используя темноту. Профессионал. Понял, что расклад проигрышный.
Жила выстрелил ему вслед, но пуля лишь высекла искру из стены. Четвёртый уже растворился в темноте. Шаги стихли через несколько секунд.
— Стоп, — скомандовал Жила. — Не стреляй. Ушёл.
Тишина. Только звон в ушах и запах пороха, густой, кислый, заполнивший перегон.
Жила встал. Я встал. Мы посмотрели друг на друга в свете фонаря. У Жилы на щеке ссадина, бетонная крошка разодрала кожу. У меня звенело в ушах, как будто кто-то вогнал колокол внутрь черепа.
— Живой? — спросил он.
— Живой.
— Контузия?
— Уши чуть звенят. Терпимо.
— Мне тоже. Глушак здесь только от пламени спасает. Звук всё равно по барабанам. Ладно. Идём собирать.
Мы подошли к телам. Первый, с «Витязем», лежал на спине. Глаза открыты, остекленели. Аккуратное входное отверстие во лбу, выходное разворотило затылок. Мёртв.
Второй, которому я попал в грудь, не дышал. Кровь натекла лужей, чёрной в луче фонаря, впитывалась в бетонную пыль. Тоже мёртв.
Третий, с разбитым прикладом, лежал на боку, скорчившись. Жила перевернул его носком ботинка. Пуля попала в живот, разворотив там всё. Лицо серое, губы искусаны, на подбородке кровь. Он ещё дышал, часто и хрипло. Жила посмотрел на него секунду. Потом поднял Макаров.
— Ты кто по жизни? — спросил он негромко.
Раненый скосил глаза. Губы шевельнулись, но вырвался только хрип.
— Служба безопасности, — прошептал он. — Спецобъект. Я… я присягу давал.
— Я тоже, — проговорил Жила. — Давно.
Он сплюнул на пол.
— Где место, откуда ты пришёл?
— Пошёл нахрен, псина.
— Я тебе для начала могу отрезать пальцы.
— Валяй. Все равно я не жилец уже. У меня кишки наружу. Так что, пошёл ты!
Лёха резким движением выхватил из-за пояса нож. Потом быстро нагнулся и перерезал горло. Тело дёрнулось и затихло.
Жила вытер лезвие о рукав разгрузки убитого, после чего сунул нож обратно в ножны. Лицо спокойное, ровное, как бетонная стена за его спиной. Ни злости, ни удовольствия. Работа.
— Крот, — позвал он меня. — Собирай оружие. Все три автомата, пистолет, ножи, разгрузки, аптечки, рации. Всё, что можно унести.
Я принялся обдирать тела. Руки двигались механически, как на складе, когда разгружаешь коробки. «Витязь» с глушителем, исправный, полный магазин минус один патрон. АК-12 второго, с залитым кровью цевьём, магазин на тридцать, израсходовано три. АК-12 третьего, с разбитым прикладом, но механизм цел, магазин полный. Пистолет Ярыгина у второго в кобуре на бедре, которую он не успел расстегнуть. Ножи, два штуки. Один тактический с зубчатой кромкой, один складной. Подсумки с запасными магазинами. Аптечки, по одной на каждого, укомплектованные. Рации, портативные, цифровые, новенькие. Фонари тактические, мощные, на литиевых аккумуляторах.
Я разглядывал добычу, и руки подрагивали не от адреналина, а от понимания того, что мы только что получили. Четыре фонаря с аккумуляторами вместо батареек. Автоматическое оружие вместо пистолетов. Рации с шифрованием. Аптечки с анальгетиками, антибиотиками, жгутами. Богатство.
— Ну вот, — произнёс Жила, перекинув «Витязь» через плечо. — А Мартынов жаловался, что у нас только пистолеты.
— Неплохая добыча, — заметил я.
— Более того.
Он осмотрел убитых, снял с них разгрузки, проверил карманы. У первого нашёл пластиковую карту-пропуск, белую, без надписей, с магнитной полосой. У второго — документ, ламинированный прямоугольник. «Служба безопасности. Специальный объект. Допуск А-1». Фамилия: Ремизов В. С. Фотография: молодой, коротко стриженный, скуластый. Третий, которого Жила добил.
— Ремизов, — прочитал Жила вслух, глядя на труп. — Служба безопасности. Специальный объект.
Он отбросил документ. Тот упал в лужу крови, намок, потемнел.
Жила достал рацию, настроил канал, который мы использовали с Мартыновым.
— Мартынов, приём. Чисто. Возвращайтесь.
Рация затрещала, голос Мартынова, искажённый помехами:
— Понял. Идём. Конец связи.
Жила стянул берцы с первого убитого. Качественные, новые, на толстой подошве, протектор глубокий. Прикинул размер, бросил мне.
— Крот, какой у тебя, напомни?
— Сорок третий.
— Эти сорок четвёртый. Подойдут?
— Нормально.
— Бери. Твои разваливаются.
Я поймал. Кожа мягкая, подошва жёсткая. Тут же сел на рельс, стянул свои, стоптанные, с отклеивающейся подошвой, натянул трофейные. Сели плотно, с запасом на толстый носок.
Жила снял берцы со второго. Эти оказались сорок первого размера. Он осмотрел подошву, проверил шнуровку.
— Для Мартынова малы. Для меня тоже. Девчонке подойдут.
Он помедлил, потом достал из рюкзака запасную футболку, старую, но относительно чистую, и принялся рвать её на полосы.
— Разница в три размера, надо чем-то набить, иначе ногу сотрёт в кровь.
— Чего это ты проявляешь такую заботу?
— Не из-за того что ты подумал. Просто не хочу её тащить на себе.
— А что я подумал?
— То, что ты подумал, у тебя на роже написано.
Через несколько минут из темноты перегона появились две фигуры. Мартынов впереди, Оля за ним. Она шла, прихрамывая. Скотч на левой ступне размотался и волочился по шпалам. Потом она увидела тела на путях, и тут же остановилась. Лицо побелело. Но не вскрикнула, не отвернулась. Сглотнула, перевела взгляд на Жилу, потом на меня.
— Все? — спросила она тихо.
— Трое, — ответил Жила, поднимаясь с корточек. — Четвёртый ушёл. Доложит твоему Козыреву.
— Он вас видел?
— Видел. Не в лицо, в темноте не разобрал. Но группу засёк. Козырев будет знать, что тебя вели не дилетанты.
Оля помолчала. Потом посмотрела на тела, на лужу крови под вторым, на остекленевшие глаза первого.
— Это из-за меня, — произнесла она.
— Нет, — отрезал Жила. — Это из-за Козырева. Садись.
Она послушно села на рельс, глядя на него непонимающе. Жила кивнул на её ноги.
— Разматывай скотч. Надевай берцы.
— Чьи?
— Его, — мотнул головой в сторону убитого Лёха. — Размер сорок первый. Великоваты, если судить по твоей ступне, но я набил носок тканью. Должно сесть.
Оля посмотрела на берцы. Потом на убитого, с которого их сняли. На секунду её лицо дрогнуло. Но она справилась. Размотала остатки скотча.
— Свои носки не снимай, — посоветовал Жила. — Надень эти тряпичные сверху, на носок. Создадим дополнительный слой.
Оля кивнула. Оставила мои носки на ногах, взяла тканевые полосы, которые нарвал Жила, и обмотала ступни поверх носков — плотно, слой за слоем. Затем сунула ноги в берцы. Великоваты, да, но шнуровка затянула голенище, и ступня зафиксировалась плотно, без люфта. Она встала, сделала несколько шагов. Кивнула.
— Лучше, чем скотч.
— Конечно, лучше. Идти часа три. Не натрёшь, если правильно набил.
Жила разложил оружие. «Витязь» взял себе, АК-12 с целым прикладом отдал Мартынову. Мне достался АК с разбитым прикладом.
— Приклад расколот, — произнёс я, взвешивая автомат.
— Механизм цел. Стрелять можно. Но целиться по привычке не советую. Скорее всего, ствол гуляет. Отдача в плечо бьёт не так, как с целым, учти.
— Ладно. Может, у Богданова выменяю на что-нибудь по прибытию.
Я повертел автомат в руках, приложил к плечу. Эргономика нарушена, плечевой упор болтается. В бою это минус, но лучше, чем Макаров, если придётся стрелять на дистанции.
Мартынову ещё достался пистолет Ярыгина и запасные магазины. Аптечки, рации, фонари распределили между рюкзаками.
— А эти? — кивнул на тела спасатель.
— Пусть лежат, — отмахнулся Жила. — Четвёртый, который ушёл, может вернуться за своими, если захочет. А может, и нет. Нам пора.
Он развернулся и пошёл по перегону. Мартынов за ним. Оля, в трофейных берцах, зашагала следом. Я замыкал.
Перед тем как темнота поглотила нас, я обернулся. Три тела на рельсах. Одно лицом вверх, два скорчились. И темнота за ними, густая, плотная, скрывающая того, кто ушёл.
Я отвернулся и пошёл дальше.
***
Мы прошли «Нагатинскую» транзитом. Пусто, тихо. Надпись «ПОМОГИТЕ» на стене, краска потемнела, потекла вниз. Оля посмотрела на эту надпись, отвернулась.
На перегоне между «Нагатинской» и «Нагорной» Жила замедлил шаг, подождал Олю, пошёл рядом с ней. Я видел их спины впереди. Его широкую, в грязном комбинезоне, с «Витязем» на ремне поперёк лопаток, и её узкую, в запылённом шёлковом платье, неуместном, как бриллиант в канализации.
— Ты говорила, что мать в Иваново, — произнёс он негромко.
— Да.
— Иваново, скорее всего, цело. Не стратегическая цель. Радиационный фон повышенный, но жить можно.
Она повернула к нему голову. В полутьме я не видел её лица, но по тому, как она сбилась с шага и тут же восстановила ритм, понял, что эта фраза, произнесённая Жилой тем же ровным, бесстрастным тоном, ударила сильнее, чем все его подколки.
— Вы… вы думаете, она жива?
— Думать — не моя специальность. Констатирую факт. Иваново не бомбили. Связи нет, подтвердить не могу. Но шансы есть.
Она молчала долго. Шла, опустив голову. Потом произнесла, очень тихо:
— Спасибо.
— Не за что.
Они шли рядом ещё минут десять. Молча. Потом Оля спросила:
— А вы? У вас есть кто-нибудь? Семья?
— Нет, — ответил Жила коротко.
— Совсем?
— Совсем.
Она не стала расспрашивать. И правильно сделала, потому что у Лёхи никого не осталось. Жена с ребёнком погибли, сгорев в ядерном пожаре. Была ещё и сестра, Алина. Но та с мужем проживала в Энгельсе. Тот служил в армии, и был пилотом. Вряд ли тоже остались в живых. Жила осенью собирался к ним, на рождение племянницы, но не успел.
«Нагорная». Пусто. Жестяная бочка, в которой жгли огонь мужики, валялась на боку. Мы прошли станцию за три минуты. На нас никто не обратил внимание. Несмотря на то, что людей постоянно выводили, а особенно в первые недели, до сих пор в метро оставалось прилично тех, кто отказался уходить.
На подходе к сбойке, ведущей в коллектор, Жила остановился. Прислушался.
— Чисто, — бросил он. — Станция свободна.
— Откуда знаешь? — спросил Мартынов.
— Запах. Когда на станции люди, пахнет иначе. Дым, пот, еда. Сейчас только бетон и сырость.
Спасатель покачал головой.
— Собака-ищейка, а не диггер.
Жила не ответил. Мы прошли через станцию и свернули к сбойке, ведущей в коллектор. Дверь на месте, засов закрыт. Жила открыл, пропустил нас, закрыл за собой.
Коллектор. Кирпичные стены, лоток с водой, низкий потолок. Знакомо до каждой трещины. Я вёл Олю, придерживая за локоть, когда потолок опускался ниже метра семидесяти. Она пригибалась неловко, но шла. Берцы хлюпали по воде, великоватые, тяжёлые, но надёжные.
— Ещё полтора километра, — шепнул я ей.
— Я дойду.
— Знаю.
Она посмотрела на меня. В свете налобного фонаря её лицо, грязное, с разводами туши, со смазанной помадой, выглядело иначе, чем час назад. Не модельное, не глянцевое. Живое. Человеческое. Измотанное, испуганное, но живое.
— Крот.
— Да?
— Вы правда грузчиком работали?
— Не только им, а ещё в метро долгое время. А так да. Правда.
— А откуда вы знаете про Bottega Veneta?
— Коробки таскал. Надписи читал. Образование получил.
Она фыркнула. Коротко, сдавленно, как будто смех вырвался против воли.
— Странная у вас компания, — произнесла она.
— Нормальная. Для конца света — самая нормальная.
Мы дошли до вентиляционной камеры. Дверь со штурвалом, шахта вверх, скобы в стене, крышка люка наверху. Жила полез первым. Крутанул штурвал, открыл дверь, поднялся по скобам. Сдвинул люк.
Свет. Тусклый, серый, низкий. Майский, но холодный, как в ноябре. Я зажмурился. Глаза, привыкшие к темноте подземки, заныли от непривычного света.
— Поверхность, — крикнул Жила сверху. — Фон ноль-четыре. В пределах нормы, но выше предвоенного. Поднимаемся.
Мартынов полез следом. Потом Оля. Я помогал ей снизу, подсаживая. Она цеплялась за скобы, подтягивалась на руках. С трудом выбралась. Я за ней, последним.
Поверхность. Обочина Варшавского шоссе. Промзона, заборы, ангары. Серое небо, затянутое плотной пеленой, низкой и тяжёлой. Солнце угадывалось за ней бледным размытым пятном, не дающим теней. Ни птиц, ни травы. Деревья вдоль забора стояли мёртвые. Чёрные стволы, голые ветки, ни одного листа. Асфальт покрыт слоем мелкой серой пыли, которая хрустела под подошвами, как снег. Запах гари, слабый, но различимый, и что-то ещё, химическое, кисловатое с привкусом во рту.
Оля стояла на асфальте и смотрела вверх. Небо серое, беспросветное, без единого просвета. Ни облаков, ни синевы. Только ровный, глухой, давящий серый цвет, уходящий в бесконечность.
Она подняла лицо к небу. Закрыла глаза. И по её щекам потекли слёзы, смывающие тушь, пыль, оставляя чистые дорожки на грязной коже.
Я отвернулся. Жила стоял рядом, смотрел на промзону. Мартынов проверял рацию, пытаясь связаться с базой Богданова.
— Транспорта нет, — проговорил Мартынов. — Рация молчит. В перегоне экранирует, а здесь, наверху, может, и пробьёт, но база за холмами.
— Дойдём пешком, — ответил Жила. — До базы четыре километра. Полчаса.
— А она? — кивнул на Олю Мартынов.
— Дойдёт. Она в берцах. Почти солдат.
Оля открыла глаза. Посмотрела на Жилу. Слёзы ещё текли, но она не вытирала их. Стояла, в шёлковом платье за четыре тысячи евро, в трофейных берцах сорок первого размера, с растрёпанными волосами, с обломанными ногтями, и смотрела на человека, который вывел её из-под земли.
— Я дойду, — сказала она.
— Знаю, — ответил Жила.
Он закрыл крышку люка. Постоял секунду, глядя на чугунный диск под ногами. Потом повернулся и пошёл по шоссе.
Мы за ним. Мартынов слева, я справа, Оля между нами. Четверо, по разбитому асфальту, мимо ржавых заборов и пустых ангаров, мимо брошенных машин с выбитыми стёклами, мимо сгоревшего киоска на перекрёстке.
Серый свет сочился сквозь пелену. Мёртвые деревья чернели вдоль дороги. Пыль хрустела под берцами. Ветра не было. Тишина, глубокая, ватная, только наши шаги и дыхание.
— Жила, — позвал Мартынов.
— Чего?
— Четвёртый ушёл. Козырев узнает. Пришлёт ещё людей.
— Может, пришлёт. Может, нет. Сейчас ему есть чем заняться. Внутренние разборки, борьба за власть. Новиков мёртв, Басов под подозрением. Им сейчас не до беглянки. А когда до неё дойдёт очередь, мы будем далеко. Да и что они сделают? На поверхности мы в безопасности.
— А Оля?
Жила обернулся. Посмотрел на девушку, шагавшую между нами, глядя на асфальт, сосредоточенно переставляя ноги в великоватых берцах.
— Оля, — позвал он.
Она подняла голову.
— Тебе есть куда идти?
— Нет, — ответила она. — Мне некуда.
— В Иваново?
— Как? Я не знаю, что там. Не знаю дороги. Не знаю, пускают ли. Не знаю ничего.
Лёха шёл молча несколько секунд. Потом произнёс, глядя вперёд, на дорогу:
— У нас на базе есть койки. Еда. Работа. Помощь людям. Мы каждый день спускаемся в метро и выводим тех, кто застрял. Тебе решать, но лучше быть при деле, чем бродить одной.
— Вы предлагаете мне остаться?
— Предлагаю. Пользу принесёшь. Наташа, наш медик, зашивается. Лишние руки не помешают.
Оля посмотрела на него. Потом на меня. Потом на Мартынова. Потом снова на Жилу.
— Я не умею ничего, — проговорила она. — Ни перевязывать, ни стрелять, ни лазать по коллекторам. Я умею ходить по подиуму и улыбаться на камеру.
— Научишься, — ответил Жила. — Все учились. Это почти то же самое, что ходить по подиуму и улыбаться. Крот вон — грузчик. Мартынов — спасатель. Я — электрик. Никто из нас для этого не готовился. Просто так получилось.
Оля молчала. Шла, глядя прямо перед собой.
— Хорошо, — проговорила она тихо. — Я останусь.
Жила кивнул. Не улыбнулся, не похлопал по плечу. Просто кивнул и пошёл дальше.
Мы дошли до базы за сорок минут. Оля не отстала. Не пожаловалась. Не попросила остановиться. Шла, стиснув зубы, в берцах, натирающих непривычные ступни, в платье, промокшем от пота, с волосами, слипшимися на лбу.
У ворот базы стоял часовой, молодой боец в камуфляже. Увидел нас, вскинул автомат, потом узнал Жилу и опустил.
— Лёха. С возвращением.
— Скажи Богданову, мы пришли. С гостинцами.
Жила похлопал по «Витязю» на плече.
— И с гостьей.
Часовой посмотрел на Олю. На платье, на берцы, на перемазанное лицо. Моргнул. Открыл ворота.
Мы вошли на территорию базы. Казармы, палатки, полевая кухня, дымящая жестяной трубой. Запах каши и тушёнки. Знакомый, тёплый, обыденный запах.
Оля остановилась. Вдохнула. Я увидел, как закрылись её глаза, как дрогнули ноздри, как расслабились плечи, впервые за всё время.
— Горячая еда, — произнесла она. — Настоящая.
— Каша с тушёнкой, — пожал я плечами. — Не стейк. Не виски. Но горячая.
Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Криво, но по-настоящему.
— Звучит как лучшая еда в моей жизни.
Жила обернулся у входа в казарму. Посмотрел на Олю, на меня, на Мартынова. На секунду, одну-единственную секунду, я увидел на его лице что-то, чего почти никогда не видел. Не улыбку, нет. Скорее, тень облегчения. Лёгкое ослабление напряжения в мышцах вокруг глаз, чуть заметное опускание плеч.
— Крот, — позвал он.
— Тут.
— Запиши. Четыреста тридцать седьмой. Сорок три человека до плана.