Часть третья: Трибунал

Город Аксиос раскинулся на берегу пресноводного моря Лирия, и утренний свет двойной звезды системы Алькмена заливал его ярусы тёплым золотом, перетекавшим в холодную платину по мере того, как младший компаньон, белый карлик, выплывал из-за горизонта следом за старшим, жёлтым гигантом. Планета Терсея, четвёртая в системе, земного типа, с кислородной атмосферой и мягким субтропическим климатом, служила административным узлом всего Пограничного Сектора, и Аксиос являлся её столицей, хотя слово «столица» едва ли передавало масштаб того, что простиралось от береговой линии до подножия Алькменских гор на западе.

Сотников стоял у окна гостиничного блока на сто сороковом ярусе жилой башни «Ферон» и смотрел на город, к которому за три недели пребывания так и не привык. Лунная колония «Восток-7», где он родился и вырос, представляла собой подземный комплекс, тесный, утилитарный, пахнувший рециркулированным воздухом. Шахтёрские базы, на которых он провёл последние двенадцать лет, выглядели ещё проще. Модульные контейнеры, сваренные из дешёвого сплава, с минимумом удобств и максимумом пыли. Аксиос не имел с этим ничего общего.

Здания города не стояли на земле. Они парили. Жилые башни, каждая высотой от трёхсот до семисот метров, удерживались на гравитационных якорях, закреплённых в литосфере планеты на глубине двух километров. Между башнями тянулись транспортные артерии, прозрачные тоннели из армированного силикатного стекла, внутри которых скользили капсулы общественного транспорта, бесшумные, безостановочные, управляемые городской ИИ-сетью «Афина». Нижние ярусы города, те, что ближе к поверхности, занимали парки, сады и водные каналы, питаемые морем Лирия. Деревья здесь росли настоящие, земного происхождения, дубы и клёны, привезённые с Терры тысячу лет назад и адаптированные генетиками к двойному освещению. Их листва отливала медью по утрам, когда светил только жёлтый гигант, и серебрилась к полудню, когда к нему присоединялся белый карлик.

Выше парков поднимались коммерческие уровни. Офисы корпораций, торговые галереи, рестораны, развлекательные комплексы. Фасады зданий покрывала «живая кожа», биосинтетический материал, способный менять цвет, текстуру и прозрачность по желанию владельца или по алгоритму, заданному «Афиной». Утром фасады приобретали тёплые тона, терракоту, охру, золото. К вечеру они темнели, переходя в глубокий синий и фиолетовый, и тогда здания Аксиоса напоминали колонию гигантских медуз, мерцавших в сумерках собственным светом.

Ещё выше, над коммерческими уровнями, располагались правительственные ярусы. Здание Секторального Трибунала, массивное, облицованное чёрным обсидианом с прожилками белого кварца, занимало отдельную платформу, удерживаемую четырьмя гравитационными якорями. Вокруг платформы парили патрульные дроны Секторальной Жандармерии, плоские, дискообразные, с мерцающими опознавательными огнями.

Именно туда Сотникову предстояло отправиться через два часа. Впрочем, как и каждый день на протяжении последних трёх недель.

Он отвернулся от окна и посмотрел на своё отражение в зеркальной панели стены. Сорок семь лет, и каждый из них читался на его лице. Морщины вокруг глаз, продублённая ультрафиолетом кожа, седина на висках, которую он не трудился закрашивать, хотя нейростимулятор мог восстановить пигментацию за сутки. Он надел гражданский костюм, выданный юридическим отделом корпорации «Гелиос-Приматек» для появлений в зале Трибунала. Костюм сидел неловко, как всякая одежда, не являвшаяся скафандром или рабочим комбинезоном.

Нейроинтерфейс «Синапс-IV» у основания черепа мигнул зелёным, оповещая о входящем сообщении. Сотников принял.

— Лёня, ты готов? — послышался голос Дёмина. — Мы внизу, в холле. Ганцев нервничает.

— Иду.

Он спустился на лифтовой платформе, и гравитационная подушка мягко опустила его сквозь сто сорок ярусов за двадцать секунд. Холл башни «Ферон» представлял собой атриум с живыми деревьями и фонтаном, вода в котором поднималась спиралью вверх благодаря управляемой гравитации, образуя прозрачную колонну высотой пятнадцать метров.

Дёмин, Ганцев, Лукашевич и Карагёзов ждали у фонтана. Все в таких же неудобных гражданских костюмах. Рашид держал левую руку чуть на отлёте. Привычка, оставшаяся после ранения, хотя медики «Перуна» восстановили предплечье полностью за первые сутки после эвакуации. Ганцев же переминался с ноги на ногу, и его двадцатитрёхлетнее лицо несло выражение человека, которого ведут на экзамен, и к которому, вдобавок, он не готовился.

— Стёпа, успокойся, — хлопнул его по плечу Сотников. — Расскажешь, как рассказывал вчера и позавчера. Что видел, что делал. Без украшений.

— Я и не украшаю, — сглотнул шахтёр. — Просто этот их старший дознаватель, Мерсье, смотрит так, будто я вру.

— Мерсье на всех так смотрит, — вставил Лукашевич. — Профессиональная деформация. Если бы ему Господь Бог лично явился и сказал, что небо голубое, Мерсье бы потребовал независимую экспертизу.

— Ну так в некоторых мирах оно не голубое.

— Пошли, — двинулся к выходу Леонид.

Транспортная капсула доставила их к платформе Трибунала за четыре минуты. Капсула двигалась по прозрачному тоннелю, и через стены Сотников видел Аксиос во всей его невозможной красоте. Город жил, дышал, переливался. Тысячи капсул скользили по артериям. Грузовые платформы перемещали контейнеры между складскими ярусами. На открытых террасах кафе и ресторанов сидели люди, пили утренний кофе, и их нейроинтерфейсы, разных моделей, мерцали разноцветными огоньками у висков и запястий. Биороботы-уборщики, приземистые, похожие на черепах, ползали по стенам зданий, полируя «живую кожу» фасадов. Рекламные голограммы зависали над перекрёстками, предлагая товары и услуги, от генетической коррекции третьего поколения до туристических туров к чёрным дырам. Нормальная жизнь. Нормальный город. Нормальный день.

Вся эта вылизанная и отформатированная реальность вызывала глухое раздражение. Леонид смотрел сквозь прозрачный пластик капсулы на проплывающие мимо рекламные щиты и видел перед собой лишь острые грани угольных пластов. Эти люди внизу никогда не дышали угольной пылью и не чувствовали вибрацию перегретого бура в онемевших руках. Они покупали туры к чёрным дырам, пока бригады проходчиков грызли мёртвый камень на задворках галактики ради их комфорта. Город казался красивой и лживой декорацией. Он перевёл взгляд на своих людей. Рашид закрыл глаза и прислонился виском к стеклу. Ганцев смотрел в пол и беззвучно шевелил губами, повторяя свои показания. Никто из них не принадлежал этому месту.

Сотников смотрел на это и размышлял о фиолетовой стене, которая поднялась из земли на Кеплере-442d, о лицах, которые проступали на её поверхности, о Волобуеве, чей вздох до сих пор стоял в ушах. Нормальная жизнь казалась ему тонкой, как скорлупа, готовой треснуть от любого прикосновения.

Здание Трибунала встретило их прохладой кондиционированного воздуха, запахом полированного камня и тихим гулом голосов за закрытыми дверями залов заседаний. Охрана у входа просканировала их нейроинтерфейсы, сверила биометрию, пропустила. Длинный коридор, облицованный чёрным обсидианом, с белыми кварцевыми прожилками, которые при ближайшем рассмотрении оказались встроенными световодами, создававшими эффект мерцающей паутины.

Зал заседаний номер семь, выделенный для дела «Инцидент Кеплер-442d», располагался в центральной части здания. Круглый зал диаметром сорок метров, с куполообразным потолком, на котором проецировалась карта Пограничного Сектора. Ряды сидений, расположенные амфитеатром. Подиум для выступающих. Стол комиссии, дугообразный, за которым сидели семеро.

Сотников знал их всех по имени, по должности, по манере задавать вопросы. Председатель, судья-арбитр Иветта Лаваль, женщина шестидесяти лет с Терсеи, с лицом, на котором жизнь оставила больше следов, чем генетическая коррекция могла бы исправить, но которая, очевидно, не прибегала к коррекции из принципа. Серые глаза, тонкие губы, волосы собраны в тугой узел. Она вела заседания с хирургической точностью, не позволяя отклонений, не терпя повторов, задавая вопросы, от которых хотелось спрятаться под стол.

Справа от неё, профессор Хираку Танака, ксенобиолог из Института Внеземных Форм на Терре. Маленький сухой человек с живыми чёрными глазами и привычкой потирать подбородок, когда задумывался. Рядом, доктор Элен Жерар, физик-материаловед из Политехнической Академии Марса, светловолосая, и голосом, неожиданно низким для её комплекции. Далее, представитель корпорации «Гелиос-Приматек» советник Маркус Фельдхаузен, высокий, худой, с лисьими чертами и манерой слегка наклонять голову набок при разговоре, как если бы он прислушивался к чему-то, неслышному другим. Коммандер Серена Виталис, военный аналитик Секторального Командования, коротко стриженная, жёсткая, с рубцом на правой щеке, который она носила как награду. Доктор Пауль Хоффман, юрисконсульт Трибунала, бледный, педантичный, с привычкой протирать очки, хотя очки давно стали анахронизмом и носились исключительно как аксессуар. И наконец, старший дознаватель Жан-Клод Мерсье, чьё имя Ганцев произносил с нескрываемой неприязнью. Плотный, седоватый, с бульдожьей челюстью и тяжёлым взглядом, который, казалось, физически давил на допрашиваемого, как пресс на деталь.

Сотников и его люди заняли свои места в левой части амфитеатра, на скамьях, отведённых для свидетелей и участников инцидента. Юридический представитель корпорации, назначенный для «защиты интересов бригады», адвокат по имени Роланд Кессель уже сидел рядом. Невысокий, лысый, с мультитатуировками на голове, с быстрыми глазами и привычкой постукивать пальцами по колену. Сотников не доверял ему. Кессель представлял интересы корпорации, а не шахтёров, и разница между этими понятиями простиралась шире, чем пропасть между ярусами Аксиоса.

В правой части амфитеатра размещалась делегация Аурелианского Престола. Леонид увидел её сразу. Не потому, что искал, а потому, что не заметить её мог только слепой, а возможно, и слепой бы почувствовал.

Аделаида-Серафина Люминель дю Астарион-Вейл сидела в первом ряду, и свет, падавший с купола, ложился на неё так, словно подчинялся чьему-то замыслу. Платиновые волосы, распущенные, спадали за спинку кресла, достигая сиденья, и каждый волос улавливал свет, превращая причёску в водопад расплавленного серебра. Одежда принцессы соответствовала протоколу Трибунала и одновременно дворцовому этикету дома Астарион-Вейл. Многослойное одеяние из невесомого фотонного шёлка, почти прозрачного, меняющего степень непрозрачности в зависимости от угла освещения и движения. При прямом свете купола ткань приобретала молочную матовость. При боковом, когда принцесса поворачивала голову или меняла позу, шёлк становился полупрозрачным, и сквозь него проступали контуры тела, созданного программой «Генезис-Прима» с точностью, которую скульпторы прошлого назвали бы божественной. Изгиб плеча, линия ключицы, силуэт груди под тонкой тканью, всё читалось, как текст на полупрозрачной бумаге, и Леонид, сорокасемилетний шахтёр с Луны, который видел достаточно женских тел в портовых увеселительных заведениях от Каллисто до Титана, поймал себя на том, что смотрит. И заставил себя отвести взгляд. И снова посмотрел.

Её кожа, бледная, с тем самым внутренним свечением, результатом биолюминесцентных белков, вплетённых в геном, мерцала мягким жемчужным тоном в полумраке зала. На шее покоилось ожерелье из звёздных алмазов, каждый камень пульсировал собственным спектром, и пульсация эта напоминала сердцебиение. На запястьях, браслеты, включая нейроинтерфейс «Корона-VII» в корпусе из белого золота. На пальцах правой руки, два кольца, одно родовое, с гербом Астарион-Вейл, а второе обручальное, простое, платиновое, без камней.

Рядом с принцессой сидели трое мужчин в строгих тёмных костюмах, шитых так безупречно, что ткань казалась продолжением кожи. Адвокаты Коронной Юридической Палаты. Старший, грузный седовласый человек по имени Себастьян де Монфор, считался одним из десяти лучших юристов Двенадцати Сфер. Его присутствие здесь говорило о том, что Аурелианский Престол относился к разбирательству серьёзно. Двое младших, Рене Лафонтен и Ивар Стромгрен, работали с портативными голографическими дисплеями, перебирая документы, делая пометки, обмениваясь бесшумными сообщениями через нейроинтерфейсы.

По другую сторону зала, напротив делегации Престола, расположилась юридическая команда «Гелиос-Приматек». Восемь человек, и во главе их женщина, чьё имя Сотников запомнил с первого дня заседаний, потому что оно звучало при каждом обращении к комиссии. Виктория Лансфорд, главный юрисконсульт корпорации, высокая, худощавая, с относительно коротко стриженными тёмными волосами и лицом, красивым той холодной, рассчитанной красотой, которую давала не генетика правящих домов, а генетическая оптимизация корпоративного класса, менее дорогая, менее радикальная, но достаточная для того, чтобы обеспечить владелице внешность, которая работала как инструмент. Лансфорд владела этим инструментом виртуозно. Её голос, контралто с металлическим призвуком, заполнял зал, не повышаясь ни на полтона, и каждое слово падало, как гвоздь, вбиваемый в крышку.

Судья Лаваль подняла руку, и зал притих.

— Заседание комиссии по расследованию инцидента на Кеплере-442d, день восемнадцатый. Протокол ведёт автоматическая система «Фемида-III». Напоминаю участникам, что все показания фиксируются и верифицируются нейро-полиграфом в реальном времени. Ложные показания преследуются по статье триста двенадцать Секторального Кодекса.

Она сделала паузу, оглядев зал.

— Сегодня запланированы выступления экспертной группы по ксенобиологии и физике материалов, а также перекрёстный допрос командира бригады Сотникова. После перерыва, продолжение слушаний по действиям Её Высочества Аделаиды-Серафины Люминель дю Астарион-Вейл. Начнём с экспертов. Профессор Танака, прошу.

Хираку Танака поднялся из-за стола комиссии и прошёл к подиуму. Маленький, сухой, в мятом пиджаке, который выглядел чужеродно среди безупречных костюмов остальных участников. Он активировал голографический проектор, и над подиумом развернулась трёхмерная модель, при виде которой Сотников непроизвольно сжал подлокотники кресла.

Фиолетовая структура. Фрагмент, реконструированный по данным бортовых систем скафандров бригады и орбитальных сенсоров яхты «Серафима Аврорис». Кольцевые узоры, ротовые отверстия, ветвящиеся конечности. Модель медленно вращалась, и по её поверхности пробегали волны, точно воспроизводившие паттерн пульсации, зафиксированный на записях.

— Уважаемая комиссия, — потёр подбородок Танака.

Его голос, совсем негромкий, с мягким акцентом, заставлял слушать.

— То, с чем столкнулись бригада шахтёров и впоследствии группа Её Высочества, не является биологическим организмом в привычном понимании. Равно как не является и машиной, или программой, или каким-либо известным артефактом.

Он коснулся модели, и голограмма увеличила фрагмент поверхности. Кольцевые узоры превратились в сложнейшую решётку, каждый элемент которой содержал внутри себя ещё одну решётку, и ещё, и ещё, вплоть до атомного уровня.

— Мы имеем дело с субстанцией, способной к перестройке собственной атомной структуры в реальном времени. Каждый атом в составе этой субстанции может менять своё положение в решётке, менять связи с соседними атомами, менять саму природу связей. Углерод становится кремнием. Кремний становится титаном. Титан становится чем-то, чему мы не можем дать название, потому что это элемент, не встречающийся в периодической таблице. Временный элемент, существующий доли секунды, выполняющий свою функцию и распадающийся. Мы назвали это «динамическая атомная матрица».

Он сменил изображение. Появилась запись с датчиков «Муравья-6», последние секунды перед тем, как биоробот погиб в штольне.

— Обратите внимание на скорость, с которой субстанция разбирает синтетическую мышечную ткань биоробота. Восемь секунд. За восемь секунд она декомпозировала органический композит до атомарного уровня и рекомпозировала его в свою собственную структуру. При этом, и это ключевое, она не просто поглотила материал. Она извлекла информацию. Структуру мышечных волокон. Конфигурацию суставов. Принципы управления. После поглощения «Муравья-6» субстанция начала производить конечности с суставами, чего не делала ранее. Она учится.

Танака замолчал, давая залу переварить сказанное. Сотников видел, как Лансфорд, главный юрист корпорации, делает пометки на своём дисплее, и её лицо не выражает ничего, кроме сосредоточенности.

— Мы полагаем, — продолжил Танака, — что данная субстанция представляет собой боевую систему, созданную разумной цивилизацией, значительно превосходящей нас в технологическом развитии. Предположительно, одна из так называемых рас-предтеч, чьи следы обнаруживаются на планетах Пограничного Сектора. Возраст залегания, по геологическим данным, от трёхсот тысяч до двух миллионов стандартных лет.

— Профессор, — подалась вперёд судья Лаваль, — вы употребили термин «боевая система». Что позволяет вам сделать такую квалификацию?

Танака потёр подбородок.

— Три признака. Первый: программа активации. Субстанция находилась в состоянии покоя неопределённо долгое время. Вероятно, сотни тысяч лет. Активация произошла при механическом воздействии бура, но не мгновенно. Записи показывают восьмисекундную задержку между остановкой бура и началом пульсаций. Это период «пробуждения», аналогичный загрузке операционной системы. Субстанция проверяла среду, калибровала себя.

Он сменил голограмму. Появилась хронологическая диаграмма, отмечавшая каждое действие субстанции с момента активации.

— Второй признак: селективная агрессия. Субстанция уничтожает всё, что не несёт определённых маркеров. Мы реконструировали этот принцип по косвенным данным. В геологических пробах, взятых с Кеплера-442d до инцидента, обнаружены микроскопические вкрапления вещества, идентичного субстанции, но инертного. Эти вкрапления присутствовали в породе, непосредственно окружавшей монолит. Порода не подвергалась поглощению, потому что содержала маркеры «своего», молекулярные метки, встроенные в кристаллическую решётку. Всё, что лишено таких маркеров, человек, машина, растение, камень, классифицируется субстанцией как цель. Типичная логика боевой системы «свой-чужой».

— И третий признак? — записывала Лаваль.

— Обучаемость. Боевая система должна адаптироваться к противнику. Эта субстанция делает именно это. Она поглощает объект, извлекает информацию о его устройстве и модифицирует себя соответственно. После поглощения биоробота она освоила суставчатые конечности. После поглощения скафандров она научилась разрушать полимерные композиты. После поглощения людей…

Танака секунду помедлил.

— После поглощения людей она получила доступ к нейроинтерфейсам. К данным, хранившимся в памяти устройств. К знаниям. Мы не можем оценить, какой объём информации она извлекла и как использовала. Но подавление радиосвязи, которое зафиксировали обе группы, появилось после поглощения первого человека, крепильщика Марченко. До этого момента субстанция не демонстрировала способности к электромагнитному воздействию. Она научилась. У нас.

Тишина в зале. Профессор Танака вернулся на место. Судья Лаваль перевела взгляд на доктора.

— Доктор Жерар, ваша экспертиза.

Элен Жерар поднялась. Она казалась чуть утомлённой. Тени под глазами выдавали недосыпание, и Сотников подумал, что физик-материаловед, вероятно, провела последние недели в лаборатории, изучая данные, от которых нормальный человек сошёл бы с ума.

— Я дополню профессора Танаку с позиции физики, — начала она. — Динамическая атомная матрица, о которой говорил мой коллега, функционирует на принципах, которые мы можем описать математически, но не можем воспроизвести. Ни одна технология, доступная человечеству на сегодняшний день, не позволяет перестраивать атомную решётку макроскопического объекта в реальном времени. Мы умеем собирать материалы атом за атомом, технология молекулярного конструирования существует уже четыре столетия. Но скорость, с которой это делает субстанция, превышает наши возможности на порядки.

Она вывела на голограмму серию формул, которые Сотников не понимал. Но по реакции зала, по тому, как подался вперёд советник Фельдхаузен от «Гелиос-Приматек», по тому, как коммандер Виталис прищурилась, стало ясно, что формулы говорили специалистам нечто важное.

— Субстанция использует энергию из окружающей среды. Тепловую, кинетическую, электромагнитную. Она поглощает плазменные разряды и конвертирует их в энергию для перестройки. Вольфрамовые сердечники кинетических ускорителей наносят механические повреждения, но субстанция регенерирует повреждённые участки за секунды, используя атомы окружающей материи. По сути, единственным способом уничтожения является нагрев до температуры, превышающей порог стабильности матрицы. По нашим расчётам, этот порог лежит в диапазоне от пятнадцати до двадцати тысяч градусов. Термобарическое оружие, четыре тысячи градусов, повреждает субстанцию, но не гарантирует уничтожения. Термоядерное, миллионы градусов, уничтожает гарантированно.

Она посмотрела в сторону делегации Аурелианского Престола. Короткий взгляд, сразу отведённый. Но Сотников перехватил его и понял, что Жерар только что подтвердила, что решение принцессы о стерилизации планеты являлось единственным эффективным.

— Доктор Жерар, — вмешался советник Фельдхаузен от корпорации, — правильно ли я понимаю, что субстанция могла быть локализована без орбитальной бомбардировки? Например, путём изоляции заражённого участка и точечного применения термоядерных зарядов малой мощности?

Жерар помолчала. Её пальцы постукивали по краю подиума.

— Теоретически, локализация возможна. Практически, скорость распространения субстанции на момент эвакуации бригады Сотникова составляла двенадцать-пятнадцать метров в минуту и нарастала. К моменту прибытия яхты «Серафима Аврорис» субстанция, по нашим расчётам, покрывала площадь около двадцати квадратных километров и продолжала ускоряться. Она поглощала местную биосферу, кремнийорганическую, и использовала добытый кремний для наращивания массы. Изоляция потребовала бы создания периметра вокруг зоны поражения, а это…

Она развела руками.

— представьте себе попытку обвести линию вокруг растущего пожара, который ускоряется каждую минуту. Когда бы мы завершили создание периметра, зона поражения вышла бы за его пределы.

Фельдхаузен кивнул, записал. Его лисье лицо не выражало ни удовлетворения, ни разочарования. Он собирал факты, каждый из которых мог лечь в аргументацию корпорации.

Судья Лаваль объявила перерыв на пятнадцать минут.

Сотников вышел в коридор. Через панорамные окна Трибунала открывался вид на море Лирия, бирюзовое, с белыми барашками волн. Чайки, точнее, птицеобразные организмы Терсеи, похожие на чаек, но с четырьмя крыльями, парили над водой.

— Лёня, — неспешно подошёл Дёмин, встав рядом. — Ты заметил, как Фельдхаузен задал вопрос? Он готовит почву. Корпорация будет утверждать, что полная стерилизация планеты являлась чрезмерной мерой. Что можно было обойтись точечным воздействием. Что принцесса действовала импульсивно.

— Она потеряла мужа.

— Именно это они и скажут. Что эмоциональное состояние повлияло на её решение. Что она уничтожила корпоративный актив стоимостью, не знаю, миллиарды кредитов, из мести.

— А ты как считаешь?

Мужчина помолчал. Посмотрел на море.

— Я считаю, что она всё сделала правильно. И что если бы у нас на «Перуне» имелись термоядерные торпеды, я бы сделал то же самое. Без колебаний.

Перерыв закончился. Они вернулись в зал.

Судья Лаваль подняла руку.

— Перекрёстный допрос. Командир бригады Леонид Сотников, прошу на подиум.

Сотников поднялся, одёрнул пиджак и прошёл к подиуму. Встал прямо, руки по швам, как его учили в лунных шахтах, где перед начальством стоять надо навытяжку, иначе прибавят смену. Привычка, въевшаяся в мышцы.

— Гражданин Сотников, — начал дознаватель Мерсье, и его тяжёлый взгляд лёг на Леонида, как плита, — вы являетесь командиром горнопроходческой бригады номер двести семнадцать, контракт с корпорацией «Гелиос-Приматек», участок Кеплер-442d, сектор семнадцать?

— Так точно.

— Вы были уведомлены корпорацией о возможных рисках, связанных с обнаружением аномальных объектов при бурении?

— Стандартный инструктаж. Раздел шесть, параграф четырнадцать контракта. При обнаружении объекта неизвестного происхождения прекратить работу и уведомить геологическую службу.

— И вы прекратили работу?

— Да. Отдал приказ остановить бур, когда порода показала аномальные свойства.

— Но до этого момента бур работал, верно? Бригада продолжала бурение, несмотря на необычные показатели спектрального анализа?

Сотников почувствовал, куда ведёт вопрос. Ловушка, мягкая, обтянутая бархатом, но с зубами внутри.

— Показатели спектрального анализа зафиксировали аномалию за четыре минуты до остановки бура. Я потратил эти четыре минуты на оценку ситуации. Породу, которую мы бурили, невозможно идентифицировать ни одним стандартным методом. Анализатор выдал знак вопроса. В моей практике подобное случалось при контакте с редкоземельными жилами нестандартного состава. Протокол не требует немедленной остановки при обнаружении неизвестного минерала. Протокол требует остановки при обнаружении аномального поведения породы. Когда порода начала двигаться, я остановил бур. Немедленно.

— Четыре минуты, — произнёс медленно Мерсье, как если бы пережёвывал каждую секунду. — Достаточно ли четырёх минут для активации объекта?

— Я не ксенобиолог. Профессор Танака лучше ответит на этот вопрос.

— Я спрашиваю вас, гражданин Сотников. По вашему мнению.

— По моему мнению, объект активировался бы, если бы мы бурили ещё четыре секунды. Или четыре минуты. Или четыре часа. Коронка бура вошла в его тело. Этого достаточно.

Мерсье кивнул. Сделал пометку.

— Расскажите о гибели крепильщика Марченко.

Сотников рассказал. Каждое слово, как камень, который он выкладывал перед комиссией. Стена, раскрывшаяся как зев. Фиолетовые нити, обвившие руку Марченко. Его лицо, спокойное, пустое, как у спящего. Поглощение, беззвучное, мгновенное.

Во время рассказа его взгляд непроизвольно скользнул вправо, к первому ряду, где сидела принцесса. Она слушала, и её лицо оставалось неподвижным. Ни одна мышца не дрогнула. Ни одна эмоция не проступила сквозь совершенную маску. Она смотрела на подиум, но не на Сотникова. Сквозь него. Или мимо. И только обручальное кольцо на правой руке, которое она медленно, неосознанно поворачивала большим пальцем, выдавало что-то, что лицо скрывало безупречно.

— Гражданин Сотников, — сменил направление Мерсье, — в вашем отчёте вы указываете, что подавление радиосвязи началось сразу после поглощения Марченко. Вы уверены в хронологии?

— Да. Нейроинтерфейс фиксирует временные метки с точностью до миллисекунды. Связь с «Перуном» оборвалась через шесть секунд после исчезновения Марченко.

— То есть вы утверждаете, что объект извлёк из нейроинтерфейса Марченко информацию о радиочастотах и использовал её для глушения связи?

— Я утверждаю факт. Интерпретацию оставляю экспертам.

Мерсье слегка наклонил голову. Леониду показалось, что на бульдожьем лице дознавателя мелькнуло нечто похожее на уважение. Или на раздражение от того, что свидетель не давал себя подловить.

— Хорошо. Перейдём к гибели старшего бурильщика Волобуева.

Сотников рассказал и это. Вентиляционная шахта. Отросток, обвившийся вокруг лодыжки. Плазменный резак, не причинивший вреда. Последние слова Волобуева. Вздох в коммуникаторе.

Когда он закончил, в зале стояла тишина. Профессор Танака потирал подбородок. Доктор Жерар смотрела в свои записи. Коммандер Виталис постукивала пальцем по столу, и её рубец на щеке казался белее обычного.

— Благодарю, гражданин Сотников, — произнесла судья Лаваль. — Вы свободны. Пока.

Леонид вернулся на место. Ганцев посмотрел на него с выражением человека, которому только что показали будущее, и будущее оказалось неприятным.

— Мне тоже придётся всё это рассказывать?

— Скорее всего.

— Я не могу. Не могу. Я…

— Можешь, Стёпа. Расскажешь, что видел. Тебя не просят чувствовать. Просят вспомнить.

Перерыв на обед занял час. Сотников и бригада обедали в столовой Трибунала, на нижнем ярусе здания, с видом на море. Еда, ресторанного качества. Автоматическая кухня Трибунала готовила блюда по индивидуальным профилям, считываемым с нейроинтерфейсов. Леониду досталась тушёная говядина с овощами, рецепт из базы данных лунных колоний, адаптированный к местным продуктам. Вкус отличался, но что-то знакомое в нём проступало, и мужчина подумал об Эмили, которая готовила похожее блюдо на Элизии-III, только добавляла местные специи, от которых у Натали слезились глаза и она смеялась, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

Он связался с ними утром. Эмили хмурилась и просила быть осторожным. Натали покачивала головой и говорила, что скучает. Обе выглядели встревоженными, хотя старались этого не показывать.

После обеда заседание возобновилось, и теперь наступила очередь принцессы.

Виктория Лансфорд поднялась из-за стола юридической команды корпорации и прошла к подиуму. Её тёмный костюм не имел ни единой складки. Каблуки печатали по каменному полу чёткий ритм, как метроном.

— Уважаемая комиссия, — начала она, и контральто с металлическим призвуком заполнило зал. — Корпорация «Гелиос-Приматек» выражает глубочайшее сочувствие Её Высочеству в связи с трагической гибелью Его Сиятельства герцога Кассиана-Максимилиана. Вместе с тем корпорация обязана защитить свои законные интересы и интересы своих акционеров, работников и партнёров.

Она сделала паузу, достаточную для того, чтобы сочувствие повисло в воздухе и успело испариться.

— Планета Кеплер-442d являлась лицензированным объектом разработки корпорации «Гелиос-Приматек» на основании концессионного договора, зарегистрированного в Секторальном Реестре за номером ЛК-семь-семь-ноль-четыре-альфа. Стоимость активов корпорации на планете, включая оборудование, инфраструктуру, геологические данные и права на добычу, оценивается в четыре целых семь десятых миллиарда стандартных кредитов. Эти активы уничтожены полностью в результате несанкционированной орбитальной бомбардировки, произведённой по приказу Её Высочества.

Лансфорд обернулась к делегации Престола.

— Мы утверждаем следующее. Первое: Её Высочество не имела правовых оснований для высадки на планету, являвшуюся корпоративным объектом, без уведомления и согласия корпорации. Второе: Её Высочество не предприняла надлежащих мер предосторожности при высадке, что привело к гибели членов её свиты и Его Сиятельства герцога. Третье: решение о полной стерилизации планеты являлось непропорциональным ответом на локальную угрозу и было продиктовано эмоциональным состоянием Её Высочества, пережившей утрату.

Зал загудел. Негромко, но ощутимо. Себастьян де Монфор, старший адвокат Коронной Палаты, поднялся. Грузный, седовласый, с голосом, похожим на раскат далёкого грома.

— С позволения комиссии, — произнёс он, — я хотел бы заметить, что госпожа Лансфорд употребила выражение «несанкционированная орбитальная бомбардировка». Позволю себе напомнить, что параграф сорок четыре Королевского Регламента о безопасности монарших судов наделяет членов правящего дома правом применения бортового вооружения в случае немедленной угрозы Короне и подданным. Решение принимается командиром судна по приказу старшего члена королевской фамилии на борту. Санкция Коронного Совета не требуется. Данный параграф действует без ограничений в любой юрисдикции, включая Секторальную, на основании Галактического Конкордата о суверенитете монарших домов, статья семнадцать, подписанного триста лет назад. Этот фундаментальный документ имеет высшую юридическую силу, и Секторальный Трибунал не обладает полномочиями оспаривать решения Короны, если таковые приняты в условиях критической угрозы. Мой коллега сейчас передаст суду необработанные данные телеметрии с яхты «Серафима Аврорис» для подтверждения моих слов.

— Галактический Конкордат, — парировала Лансфорд, и металл в её голосе зазвенел отчётлевее, — регулирует отношения между суверенными государствами. Корпорация «Гелиос-Приматек» не является государством. Она является хозяйствующим субъектом, чьи права собственности защищены Секторальным Кодексом, и никакой параграф Королевского Регламента не отменяет имущественного права корпорации на планету, уничтоженную без её согласия.

— Имущественное право, — позволил себе лёгкую улыбку де Монфор, от которой его массивное лицо стало похожим на лицо доброго дедушки, хотя глаза остались холодными, — не распространяется на объекты, представляющие угрозу жизни. Параграф двести одиннадцать того же Секторального Кодекса, на который ссылается госпожа Лансфорд, прямо указывает, что право собственности утрачивается в отношении объекта, признанного опасным для жизни и здоровья третьих лиц. Планета Кеплер-442d содержала боевую систему, которая уничтожила семерых граждан Двенадцати Сфер и угрожала дальнейшим распространением. Принцесса Аделаида-Серафина устранила угрозу.

— Принцесса устранила планету.

Лансфорд не повышала голос, но каждое слово падало, как нож.

— Вместе с угрозой, вместе с собственностью корпорации, вместе с уникальной экосистемой, вместе с научными данными, которые могли бы помочь в изучении ксеноформы. Корпорация «Гелиос-Приматек» имела право на получение этих данных. Корпорация имела право на самостоятельное решение вопроса о ликвидации угрозы на своём объекте.

— Корпорация не имела на объекте ни одного человека, — загустел голос де Монфора. — Бригада Сотникова эвакуировалась. Орбитальный модуль «Перун» покинул систему. Корпорация оставила планету. Бросила её. Не направила ни спасательную миссию, ни исследовательскую группу, ни военный контингент. Когда яхта «Серафима Аврорис» вошла в систему Кеплер-442, орбитальный модуль «Перун» отсутствовал, связь с персоналом не поддерживалась, навигационные маяки не передавали предупреждений. Корпорация не уведомила навигационную службу сектора об угрозе. Не выставила карантинных буёв. Не сделала ничего, чтобы предотвратить вход посторонних судов в систему. Если кто-то несёт ответственность за гибель герцога Максимилиана и членов свиты, то это корпорация, которая не обеспечила информирование о смертельной опасности.

Зал загудел громче. Лансфорд не дрогнула.

— Экстренный пакет командира Сотникова был отправлен и находился в пути к штаб-квартире корпорации. Время доставки составляло двадцать два стандартных дня. Яхта вошла в систему до получения пакета. Корпорация физически не могла предупредить кого-либо.

— Корпорация могла и обязана была оставить автоматические предупреждения на орбите, — не уступал де Монфор. — Орбитальный модуль «Перун» оснащён автономным ИИ «МИРА», способным поддерживать навигационные предупреждения в отсутствие экипажа. Вместо этого «Перун» покинул систему, забрав с собой «МИРУ» и все данные. Навигационные буи не были активированы. Стандартная процедура карантина, параграф девяносто семь Горнопромышленного Кодекса, не была выполнена.

Лансфорд открыла рот, и Сотников увидел, как на долю секунды, не дольше, в её глазах мелькнуло нечто, похожее на замешательство. Но только на долю секунды. А потом она повернулась к комиссии.

— Уважаемая комиссия, вопрос о надлежащем исполнении карантинных процедур является отдельным предметом расследования, и корпорация готова к его рассмотрению. Однако он не снимает вопроса о правомерности орбитальной бомбардировки. Даже если принять, что принцесса действовала в условиях угрозы, масштаб ответа непропорционален. Шестнадцать термоядерных боеголовок по двести мегатонн, суммарная мощность три целых две десятых гигатонны, уничтожили не только ксеноформу, но и всю биосферу планеты. Кремнийорганическую экосистему, не имевшую аналогов. Уникальные виды, коралловый вереск, бокальные лилии, слюдяной мох, змеиный кустарник, стёрты с лица вселенной безвозвратно. Корпорация ставит вопрос о компенсации.

Судья Лаваль постучала стилусом по столу.

— Благодарю обе стороны. Перейдём к опросу Её Высочества. Принцесса, прошу на подиум.

Аделаида-Серафина поднялась. Движение, от которого фотонный шёлк колыхнулся, и на мгновение ткань стала прозрачнее, чем обычно, и Сотников увидел линию бедра, гладкую, идеальную, и тут же отвёл взгляд, и тут же вернул, потому что отвести взгляд от этой женщины требовало усилия, на которое его воля оказалась неспособна.

Принцесса прошла к подиуму. Её шаги звучали почти беззвучно. Невесомые туфли из синтетического шёлка едва касались пола. Она встала перед комиссией, и свет купола упал на неё, и она стала центром зала, его осью, его точкой фокуса.

Леонид смотрел. Все смотрели. Но видели разное. Дёмин видел молодую женщину, потерявшую мужа и сохранившую самообладание. Ганцев видел существо из другого мира, недосягаемое, как звезда. Лансфорд видела противника. Мерсье видел свидетеля. Лаваль видела подсудимую.

Сотников видел всё это одновременно и ещё что-то, чему не мог дать имени. Он видел, как её левая рука, опущенная вдоль тела, слегка сжалась в кулак. Как мышца на шее, тонкая, едва различимая под фарфоровой кожей, напряглась. Маска совершенна. Но живой человек под маской, человек, который несколько недель назад стоял на чужой планете и видел, как фиолетовая тварь пожирает её людей, как её муж падает на пол модуля с руками, вытянутыми к ней.

— Ваше Высочество, — произнесла судья Лаваль, — прошу изложить обстоятельства вашего решения о применении комплекса «Немезида-II».

Аделаида-Серафина заговорила. Голос ровный, низкий, с безупречной дикцией аристократки, обученной публичным выступлениям с пятилетнего возраста. Каждое слово выверено. Каждая пауза рассчитана.

— Десантный модуль «Олимп» получил повреждения при отрыве от поверхности. На днище корпуса обнаружен фрагмент ксеноформы. «Аргус-1» удалил фрагмент путём вырезания заражённого участка обшивки, но при этом была нарушена герметизация нижней палубы. Субстанция, оставшаяся на внутренней стороне обшивки, начала перестраивать палубу, продвигаясь к верхним уровням модуля.

Она описала гибель мужа. Без эмоций. Термобарическая граната. Конечности, опутавшие ноги герцога. Взрыв. Ударная волна, швырнувшая людей в грузовой отсек челнока. Переборка, закрывшаяся автоматически.

— По прибытии на борт «Серафимы Аврорис» я оценила ситуацию следующим образом, — продолжила она. — Ксеноформа покрывала оба континента планеты и распространялась через океан. Скорость экспансии нарастала. По заключению доктора Жерар, субстанция способна поглощать любую материю. Мой военный консультант, лейтенант Грасс, подтвердил, что обычное вооружение неэффективно. «Аргусы-XII», самые совершенные боевые платформы Королевского Арсенала, не смогли остановить продвижение ксеноформы. Я пришла к выводу, что единственным средством гарантированного уничтожения является термоядерное оружие, применённое с орбиты по всей поверхности планеты. Я отдала приказ в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента.

Мерсье наклонился вперёд.

— Ваше Высочество, рассматривали ли вы альтернативные варианты?

— Нет.

Односложный ответ повис в воздухе. Мерсье ждал продолжения. Принцесса молчала.

— Не рассматривали, — повторил Мерсье. — Вы не рассматривали возможность эвакуации и ожидания прибытия военного контингента, который мог бы оценить угрозу и принять решение на основе полных данных?

— Военный контингент прибыл бы через несколько недель. За это время ксеноформа покрыла бы всю поверхность планеты. Она уже перерабатывала океан. Профессор Танака подтвердил, что субстанция обучается. Она поглотила нейроинтерфейсы двух шахтёров и научилась глушить связь. Она поглотила биороботов и освоила суставчатые конечности. Она поглотила часть боевого андроида и начала перестраивать его бронесплав. Что она сделала бы через несколько недель, получив доступ ко всем ресурсам целой планеты, я предпочитаю не представлять.

— Но вы не знали этого наверняка в момент принятия решения.

— Я знала достаточно. Я видела, как эта тварь съела моего камердинера за две секунды. Видела, как она сбросила мембрану на мою фрейлину. Видела, как стена из неё выросла на пустом месте за три секунды и сформировала на своей поверхности структуры, похожие на лица. Не человеческие. Ничьи. Она пробовала нас напугать. Перебирала формы устрашения. Это не животное, господин Мерсье. Животные не пугают. Они убивают. Эта тварь делала и то, и другое, и она училась делать это лучше с каждой секундой.

В зале стало очень тихо. Аделаида-Серафина посмотрела прямо на Мерсье, и в её лазурных глазах с золотыми искрами не осталось ничего от холодной маски. На мгновение, только на мгновение, через совершенное лицо проступило то, что под ним находилось. Усталость, гнев и непоколебимая уверенность в правоте, которая не нуждалась в подтверждении. А потом маска вернулась.

— Я сделала то, что сделала. Я повторила бы это решение при тех же обстоятельствах. Коралловый вереск и бокальные лилии, которые оплакивает госпожа Лансфорд, стоят меньше, чем жизнь одного человека. На планете погибли девять человек. Мой муж в их числе. Я не позволила бы этой твари выйти за пределы планеты и убить ещё хотя бы одного.

Она замолчала. Прошла секунда. Две. Три.

Судья Лаваль кивнула.

— Благодарю, Ваше Высочество.

Аделаида-Серафина повернулась и пошла к своему месту. На полпути её взгляд скользнул по рядам амфитеатра и на мгновение остановился на Сотникове. Доля секунды. Лазурные глаза с золотыми искрами встретились с серыми глазами сорокасемилетнего шахтёра с Луны. Ничего не произошло. Взгляд не задержался. Принцесса не замедлила шаг. Никакого узнавания, никакого интереса, никакой связи. Просто скользнувший мимо взгляд, как луч маяка скользит по воде, не останавливаясь ни на одной волне.

Она села. Де Монфор наклонился к ней, прошептал что-то. Она кивнула, едва заметно.

Леонид перевёл дыхание. Он не заметил, что задержал его.

Виктория Лансфорд поднялась снова.

— Уважаемая комиссия, корпорация «Гелиос-Приматек» хотела бы представить дополнительные аргументы. Мы располагаем экспертным заключением доктора Ральфа Кеннеди, профессора военной стратегии Академии «Арес-Прим» на Марсе, который утверждает, что точечное применение термоядерных зарядов малой мощности, от одной до пяти мегатонн, по зонам поражения ксеноформы позволило бы уничтожить субстанцию без полной стерилизации планеты. Сохранив биосферу за пределами зон поражения. Сохранив активы корпорации. Сохранив возможность дальнейшего научного изучения.

Де Монфор поднялся.

— Доктор Кеннеди составлял своё заключение на основании данных, полученных после инцидента. Её Высочество принимала решение в реальном времени, на борту яхты, располагая ограниченной информацией и наблюдая, как ксеноформа расширяется со скоростью, которую невозможно предсказать. Заключение, составленное задним числом в кабинете на Марсе, не может служить основанием для обвинения человека, действовавшего под угрозой гибели.

— Человека, — подчеркнула слово Лансфорд, — или наследную принцессу, наделённую властью, несоизмеримой с властью обычного человека? Принцесса Аделаида-Серафина отдала приказ о применении оружия массового поражения. Три целых две десятых гигатонны. Это не решение испуганной женщины. Это решение государственного лица. И оно должно оцениваться по стандартам, предъявляемым к государственным лицам. Был ли проведён анализ? Была ли запрошена консультация специалистов? Были ли рассмотрены альтернативы? Ответ на все три вопроса, нет. Принцесса уничтожила планету в течение нескольких минут после гибели мужа. Корпорация утверждает, что эмоциональное состояние Её Высочества повлияло на принятие решения.

Зал замер. Лансфорд произнесла то, что витало в воздухе с первого дня слушаний, но что до сих пор никто не облекал в слова. Обвинение в эмоциональной непригодности. Обвинение в том, что наследная принцесса позволила горю затмить разум. Обвинение, которое, если будет принято Трибуналом, может стоить дому Астарион-Вейл не только компенсации корпорации, но и политической репутации.

Де Монфор поднялся. Лицо доброго дедушки исчезло. Осталось лицо человека, который провёл сорок лет в залах судов и видел всякое.

— Госпожа Лансфорд, — произнёс он, и голос его загремел, заполнив зал от пола до купола, — позвольте напомнить вам, что «эмоциональное состояние» Её Высочества было вызвано гибелью людей на объекте, принадлежавшем вашей корпорации. Людей, которые погибли потому, что корпорация не провела надлежащей разведки перед началом бурения. Потому что корпорация не установила карантинных маяков после эвакуации. Потому что корпорация, извлекая прибыль из добычи ресурсов на планете, не удосужилась выяснить, что именно залегает в её недрах. Вы спрашиваете, был ли проведён анализ? Спросите свою корпорацию, был ли проведён анализ породы перед тем, как бур «Кайман-9» разбудил боевую систему, спавшую сотни тысяч лет. Вы спрашиваете, были ли рассмотрены альтернативы? Спросите свою корпорацию, почему альтернатива «не бурить в неизвестную субстанцию» не была рассмотрена на стадии планирования. Вы спрашиваете, была ли запрошена консультация? Спросите свою корпорацию, почему консультация ксенобиологов не входила в стандартный пакет услуг для бригад дальнего пояса.

Он повернулся к комиссии.

— Корпорация «Гелиос-Приматек» хочет возложить вину на двадцатичетырёхлетнюю женщину, которая в одиночку приняла решение, спасшее, возможно, всё человечество от угрозы, масштаб которой мы только начинаем понимать. Корпорация хочет получить компенсацию за планету, которую она сама превратила в бомбу, не зная об этом и не желая знать. Коронная Юридическая Палата считает это неприемлемым.

Лансфорд побледнела. Едва заметно, но Сотников увидел, как кровь отхлынула от её лица. Она открыла рот, чтобы ответить.

— Достаточно, — подняла руку судья Лаваль. — Обе стороны изложили свои позиции. Комиссия продолжит работу завтра. Заседание окончено.

Зал начал пустеть. Медленно, как вода стекает из ванны. Люди поднимались, собирали планшеты, обменивались негромкими словами.

Леонид остался сидеть. Он смотрел, как Аделаида-Серафина встаёт, как де Монфор подаёт ей руку, как она проходит по проходу к двери в сопровождении адвокатов и двух гвардейцев Конвоя в гражданской одежде, но с выправкой, которую никакая одежда скрыть не могла. Он смотрел на её спину, на водопад платиновых волос, на полупрозрачный шёлк, сквозь который при каждом шаге проступали контуры тела, словно тело это существовало одновременно в двух состояниях, скрытое и обнажённое, и невозможно определить, какое из двух реальнее. Она не обернулась.

— Лёня, — тронул его за плечо Дёмин. — Пойдём. Хватит на сегодня.

Сотников поднялся. Они вышли из зала, прошли по обсидиановому коридору, спустились на транспортный уровень. Капсула повезла их обратно к башне «Ферон», сквозь прозрачные тоннели, мимо парящих зданий, мимо рекламных голограмм, мимо нормальной жизни нормального города.

— Как думаешь, чем кончится? — спросил Ганцев.

Он сидел у окна капсулы, и его молодое лицо отражалось в стекле, накладываясь на панораму Аксиоса.

— Корпорация получит компенсацию, — ответил Лукашевич. — Не столько, сколько хочет, но получит. Престол заплатит. У них денег больше, чем у Бога.

— А принцесса?

— Принцесса выйдет чистой. Параграф сорок четыре, не подкопаешься. Но политически…

Лукашевич пожал плечами.

— Ей припомнят. Не сейчас. Через год, через пять. Когда-нибудь кто-нибудь скажет: «Вот принцесса, которая уничтожила планету».

— Она уничтожила тварь, — тихо проговорил Карагёзов. — Тварь, которая сожрала Олега и Петровича. И ещё семерых. Если бы у меня имелись шестнадцать торпед, я бы тоже выстрелил.

Капсула остановилась у башни «Ферон». Все они вышли. Вечерний свет двойной звезды, золото и платина, лежал на фасадах, и «живая кожа» зданий начинала темнеть, переходя в синий и фиолетовый.

«Фиолетовый».

Сотников остановился. Посмотрел на фасад башни, на расплывающееся по стене пятно вечернего цвета, и его сердце пропустило удар. Рука непроизвольно потянулась к поясу, где обычно висел плазменный резак. Пояса не оказалось. И резака. Он стоял посреди города, в гражданском костюме, и фиолетовый цвет на стене здания не имел ничего общего с фиолетовой тварью, пожравшей Кеплер-442d. Просто вечерняя подсветка. Просто алгоритм «Афины».

— Лёня? — обернулся Дёмин.

— Ничего, — произнёс Сотников. — Просто цвет.

Он вошёл в здание. Поднялся на сто сороковой ярус. Встал у окна.

Двойная звезда Алькмена садилась за горизонт, и море Лирия полыхало расплавленным золотом. Четырёхкрылые чайки возвращались к гнездовьям на скалах. Транспортные капсулы текли по артериям города, как кровь по венам. Нормальная жизнь.

Сотников закрыл глаза. Увидел Эмили. Натали. Увидел вздох Волобуева. Лицо Марченко, спокойное, как у спящего. Представил руки Максимилиана, вытянутые к люку, пальцы, скребущие воздух. И глаза Аделаиды-Серафины, скользнувшие по нему, как луч маяка по воде.

Он открыл глаза. Завтра всё начнётся заново. Вопросы, ответы, обвинения, защита. Бюрократия, жующая катастрофу, как корова жуёт траву, медленно, тщательно, не вникая в смысл. Эксперты будут объяснять. Юристы будут спорить. Дознаватели будут давить. А Сотников будет сидеть в зале и вспоминать звук, с которым коронка бура вошла в монолит, лежавший под землёй Кеплера-442d, и думать о том, что где-то, на каких-то других планетах, в каких-то других недрах, такие же монолиты ждут, покрытые камнем и временем, терпеливые, как смерть, как спящие оружие, которым некого больше защищать и которые помнят только одно. Уничтожать.

***

Утро следующего дня встретило Аксиос дождём. Редкое явление для города, защищённого климатическими куполами, но купола пропускали осадки по расписанию, дважды в месяц, для поддержания экосистемы парковых ярусов. Капли падали сквозь прозрачные транспортные тоннели, стекали по «живой коже» фасадов, и здания меняли текстуру, становясь матовыми, приглушёнными, словно город притих, готовясь к чему-то.

Сотников ехал в транспортной капсуле молча. Дёмин сидел рядом, листая что-то на внутреннем дисплее нейроинтерфейса. Ганцев, Лукашевич и Карагёзов разместились напротив. Никто не разговаривал. За три недели слушаний слова истощились, как руда в выработанной жиле.

Зал заседаний номер семь выглядел так же, как вчера. Обсидиановые стены, кварцевые световоды, куполообразный потолок с проекцией сектора. Те же семеро за дугообразным столом. Та же идеальная Лансфорд в безупречном костюме. Тот же де Монфор, грузный, седовласый, похожий на старого медведя, которого лучше не будить. Та же Аделаида-Серафина в первом ряду, в таком же полупрозрачном одеянии из фотонного шёлка, с теми же звёздными алмазами на шее, с тем же обручальным кольцом на правой руке.

После того как принцесса заняла своё место, а Лансфорд, закончив очередную реплику, вернулась за стол корпорации, Ганцев наклонился к Карагёзову. Шепот, едва различимый, но товарищ услышал.

— Слушай, Рашид, — проговорил Степан, прикрывая рот ладонью, будто это могло заглушить звук. — Я, конечно, понимаю, что тут не место, но…

— Что? — чуть повернул голову Карагёзов, не отрывая глаз от подиума.

— Ну… ты видел этих двух? Та, наша из корпорации, и эта принцесса? Я вот сижу и думаю… если уж выбирать…

— С ума сошёл? — округлил глаза Рашид, впрочем, усмехаясь. — Нас и так через нейроинтерфейсы, поди, сканируют. А ты про выбор тут какой-то.

— Да ладно, никто же не слышит.

Ганцев скосил глаза на Лансфорд.

— У неё, конечно, лицо строгое, и этот голос… как дрель. Но фигура, ты видел? Костюм облипает, а когда она встаёт — там всё, брат, по науке. Корпорация на оптимизацию не поскупилась.

— Это у неё не генетика, а пластика, — шепнул Рашид, но с интересом. — Средний класс, стандартный пакет. А у принцессы — «Генезис-Прима», полная кастомизация. Там каждая клетка подогнана.

— Вот именно, — оживился Степан. — Ты глянь, как она идёт. Этот шёлк… когда свет сбоку падает, он почти прозрачный. Я тут вчера в инфосети нарыл, у них там в этикете вообще тело не принято скрывать. Как произведение искусства, понимаешь.

— Ну и?

— Если снять с них обеих… ну, одежду, — покраснел Степан, но продолжил, — то у принцессы, наверное, всё идеально. Как на голограмме. А у Лансфорд… может она вся из себя правильная, но без одежды, гляди, и не такая строгая.

— Ты, Стёпа, прямо эксперт по раздеванию, — фыркнул Рашид.

— Да я просто так, теоретически, — зашептал Ганцев ещё тише. — Ну вот скажи, кто красивее? Она же как статуя. А та — как… как женщина, которая знает, что она красивая, и использует это. Я бы, наверное, выбрал Лансфорд. У неё есть в глазах что-то… живое. А у принцессы — даже когда она на изображение мужа смотрела, у неё лицо не менялось. Как будто ей всё равно.

Карагёзов покосился на первый ряд, где застыла Аделаида-Серафина, и перевёл взгляд на Лансфорд, которая быстро делала какие-то жесты, отдавая команду ИИ, поджав губы.

— Знаешь, — прошептал он после паузы, — ты прав. Виктория, баба что надо. Грудь, ноги, эта её злость, когда она аргументы точит. А принцесса… она как дорогая машина. Смотреть приятно, а сесть за руль страшно. И потом, у Лансфорд хоть задница есть, а у той — одни пропорции.

— Ну, задница у неё тоже есть, — возразил Ганцев, косясь на принцессу. — Я вчера, когда она выходила, специально посмотрел. Шёлк натянулся, и там…

— Цыц! — оборвал их Сотников, заметив, как судья поглядела на их ряд.

Оба сразу замолчали, приняв максимально невинные лица. Ганцев уставился в потолок, Карагёзов на свои руки, сложенные на коленях.

Через минуту, когда внимание рассеялось, Рашид скосил глаза на соседа.

— Но если честно, — прошептал он, едва шевеля губами, — я бы за Лансфорд. У неё есть характер. А характер — он и в постели виден.

— Заткнитесь оба, придурки, прошипел Леонид, не разжимая рта.

Судья Лаваль открыла заседание без предисловий.

— Комиссия рассмотрела все представленные материалы, экспертные заключения, показания свидетелей, аргументы сторон. Прежде чем огласить выводы, я хочу заслушать заключительные замечания сторон. Госпожа Лансфорд?

Виктория Лансфорд поднялась. Утренний свет, приглушённый дождевыми облаками за куполом, ложился на её лицо иначе, чем вчера. Мягче. Или, возможно, Сотникову так показалось.

— Уважаемая комиссия, — начала она, и контральто звучало ровнее обычного, без вчерашнего металлического звона, — корпорация «Гелиос-Приматек» не оспаривает факт угрозы, которую представляла ксеноформа на Кеплере-442d. Корпорация не оспаривает героизма, проявленного бригадой Сотникова при эвакуации, и признаёт, что действия бригады полностью соответствовали установленным протоколам горнопроходческих работ. Корпорация не имеет претензий к командиру бригады и её членам.

Леонид почувствовал, как напряжение ослабло. Чуть-чуть. Самую малость. Рядом Ганцев выдохнул, тихо, сквозь зубы.

Лансфорд продолжала.

— Вместе с тем корпорация настаивает на том, что полная стерилизация планеты, повлёкшая утрату всех корпоративных активов и уничтожение уникальной экосистемы, являлась мерой, превышающей необходимую. Корпорация просит комиссию зафиксировать это обстоятельство и определить надлежащую компенсацию.

Она села. Де Монфор поднялся.

— Коронная Юридическая Палата, представляющая интересы Её Высочества Аделаиды-Серафины Люминель дю Астарион-Вейл, подтверждает, что решение о стерилизации принято в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента и продиктовано необходимостью устранения угрозы планетарного масштаба. Палата обращает внимание комиссии на то, что корпорация не выполнила требования параграфа девяносто семь Горнопромышленного Кодекса о карантинном протоколе, что непосредственно привело к гибели девяти человек, включая Его Сиятельство герцога Кассиана-Максимилиана. Палата оставляет за собой право на встречный иск.

Он сел. Судья Лаваль кивнула обоим, словно отмечая в невидимом списке выполненные пункты. Потом повернулась к остальным членам комиссии. Танака потирал подбородок. Жерар смотрела в свои записи. Мерсье сидел неподвижно, бульдожья челюсть выдвинута вперёд. Виталис постукивала пальцем по столу. Хоффман протирал очки.

— Комиссия удаляется на совещание, — объявила Лаваль. — Просьба к участникам оставаться в здании.

Они ушли через боковую дверь, семеро, и дверь закрылась за ними с мягким щелчком. Зал остался наедине с ожиданием.

Сотников вышел в коридор. Дождь за окнами усилился, капли стекали по стеклу, и Аксиос за ними расплывался, теряя резкость, превращаясь в акварельное пятно огней и силуэтов.

Дёмин встал рядом.

— Корпорация сдала позиции, — произнёс он негромко. — Слышал? «Не оспаривает факт угрозы». Вчера Лансфорд называла это «локальной угрозой». Сегодня просто «угрозой». Они отступают.

— Не отступают. Торгуются.

— Одно другому не мешает.

Карагёзов подошёл к автомату с напитками, встроенному в стену. Приложил нейроинтерфейс, получил стакан чего-то горячего, похожего на чай, но с незнакомым цветочным привкусом. Местный терсейский напиток.

— Рашид, ты как? — спросил Сотников.

— Нормально. Рука в порядке. Просто привычка.

Он поймал взгляд бригадира на своей левой руке, которую по-прежнему держал чуть на отлёте.

— Зейнаб звонила утром. Спрашивала, когда вернусь. Сын пошёл в школу и подрался в первый день. Весь в отца.

Лукашевич фыркнул. Ганцев улыбнулся. Первая улыбка за три недели.

Совещание длилось два часа. Леонид провёл их у окна, глядя на дождь и думая о доме. Об Элизии-III, о маленьком куполе на берегу аммиачного моря. О двух женщинах, которые ждали его. Он послал им сообщение утром, короткое: «Сегодня последний день. Скоро вылетаю».

Гонг вызвал всех обратно в зал. Семеро за столом. Лаваль в центре, стилус в руке, лицо непроницаемое.

— Комиссия по расследованию инцидента на Кеплере-442d объявляет свои выводы.

Голос Лаваль заполнил зал, ровный, без модуляций, как зачитываемый приговор. Потому что это и был приговор.

— По первому вопросу: о действиях горнопроходческой бригады номер двести семнадцать под командованием Леонида Сотникова. Комиссия установила, что бригада действовала в полном соответствии с протоколами корпорации «Гелиос-Приматек» и нормативами Горнопромышленного Кодекса. Бурение велось в рамках утверждённого плана. Остановка работ произведена немедленно после обнаружения аномального поведения породы. Эвакуация проведена грамотно, с минимально возможными потерями в условиях беспрецедентной угрозы. Комиссия не усматривает в действиях бригады нарушений и не выносит рекомендаций о дисциплинарных или юридических мерах.

Ганцев закрыл глаза. Его губы шевельнулись, беззвучно, и Сотников подумал, что парень, возможно, молится. Или благодарит. Или просто считает до десяти, чтобы не расплакаться от облегчения.

— Отлично, — шепнул Рашид. – Значит, нам выплатят наши деньги.

— По второму вопросу: о действиях Её Высочества Аделаиды-Серафины Люминель дю Астарион-Вейл. Комиссия установила, что высадка на поверхность Кеплера-442d произведена Её Высочеством в отсутствие информации об угрозе, поскольку корпорация «Гелиос-Приматек» не обеспечила размещение навигационных предупреждений и карантинных маяков в системе Кеплер-442, что является нарушением параграфа девяносто семь Горнопромышленного Кодекса. Ответственность за отсутствие предупреждений и, как следствие, за гибель членов свиты Её Высочества и Его Сиятельства герцога Кассиана-Максимилиана возлагается на корпорацию.

Лансфорд не шелохнулась. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Профессионал.

— Решение Её Высочества о применении комплекса орбитальной стерилизации «Немезида-II» принято в соответствии с параграфом сорок четыре Королевского Регламента о безопасности монарших судов. Комиссия признаёт, что в условиях стремительно расширяющейся угрозы, при отсутствии военного контингента в системе и с учётом характеристик ксеноформы, установленных экспертной группой, решение о полной стерилизации являлось обоснованным.

Пауза. Лаваль перевернула страницу на своём дисплее.

— Вместе с тем комиссия отмечает, что полная стерилизация планеты повлекла утрату корпоративных активов и уничтожение уникальной кремнийорганической экосистемы. Комиссия полагает, что при наличии достаточного времени и ресурсов могли существовать менее разрушительные методы ликвидации угрозы, хотя признаёт, что Её Высочество не располагала ни тем, ни другим на момент принятия решения. Учитывая совокупность обстоятельств, комиссия рекомендует Аурелианскому Престолу выплатить корпорации «Гелиос-Приматек» компенсацию в размере одной целой двух десятых миллиарда стандартных кредитов, что составляет двадцать пять процентов от заявленной стоимости утраченных активов. Уменьшение суммы обусловлено установленной виной корпорации в невыполнении карантинных процедур.

Одна целая две десятых миллиарда. Корпорация просила четыре целых семь десятых. Получила четверть. Сотников не разбирался в юриспруденции, но понимал арифметику. Престол заплатит. Сумма для правящего дома Двенадцати Сфер означала примерно то же, что для Леонида означала стоимость ужина в портовой столовой. Неприятно, но не смертельно.

— По третьему вопросу: о квалификации ксеноформы. Комиссия, на основании экспертных заключений профессора Танаки и доктора Жерар, квалифицирует обнаруженный объект как боевую систему инопланетного происхождения класса «Экзо-Омега», что соответствует высшему уровню угрозы по классификации Объединённого Совета Колоний. Комиссия рекомендует Совету инициировать масштабное обследование планет Пограничного Сектора на предмет обнаружения аналогичных объектов. Рекомендация направлена также в Ксенобиологический Институт Терры и Секторальное Командование.

Лаваль опустила стилус.

— Заседание комиссии завершено. Протокол будет опубликован в открытом доступе в течение сорока восьми минут. Благодарю всех участников.

Она встала. Остальные члены комиссии поднялись следом. Зал начал пустеть.

Сотников сидел и смотрел, как люди расходятся. Лансфорд собирала документы, и её лицо оставалось непроницаемым, но движения рук стали чуть резче обычного. Де Монфор наклонился к Аделаиде-Серафине, произнёс несколько слов. Принцесса кивнула, поднялась и пошла к выходу, и мужчина в последний раз увидел, как фотонный шёлк колыхнулся при движении, и свет скользнул по её фигуре, и платиновые волосы качнулись. Она не обернулась. Не посмотрела назад. Принцесса просто вышла из зала в сопровождении адвокатов и гвардейцев, и дверь закрылась за ней.

Сотников повернулся к своим.

— Всё, — произнёс он. — Закончили.

Ганцев выдохнул так, словно не дышал последние три часа. Карагёзов потёр лицо ладонями. Лукашевич поднялся, потянулся, и его позвоночник хрустнул, как коралловый вереск под ногой.

— Куда теперь? — спросил Дёмин.

— Домой, — ответил Сотников. — Все по домам.

Они вышли из здания Трибунала. Дождь прекратился, и двойное солнце Алькмены пробивалось сквозь расходящиеся облака, золотое и платиновое одновременно. Город блестел, умытый, и «живая кожа» фасадов переливалась мокрыми красками, как акварель.

Шахтёры попрощались у транспортной станции. Без лишних слов, но и без спешки.

— Рашид, передай Зейнаб привет, — пожал руку Карагёзова Сотников. — И сыну скажи, что драться можно, но лучше побеждать.

— Скажу, — улыбнулся тот. — Лёня, если будешь на Ганимеде, заходи. Зейнаб готовит плов, который ты на Каллисто так нахваливал.

— Загляну.

Лукашевич обнял бригадира коротко, по-мужски, хлопнув по спине.

— Жан-Пьер, ты как дальше?

— Вернусь на Титан. Может, МИРА по мне соскучилась. Буду играть с ней в шахматы и делать вид, что она не поддаётся.

Ганцев замялся. Стоял перед Сотниковым, переминаясь с ноги на ногу, как ребёнок перед учителем. Потом шагнул вперёд и обнял его, крепко, неуклюже, ткнувшись лбом в плечо.

— Спасибо, командир. За всё.

— Стёпа, отпусти, задушишь.

Леонид мягко отстранил парня.

— Куда полетишь?

— На Проксиму. Мать ждёт. Она не знает подробностей, я ей не стал рассказывать. Написал только, что жив.

— Правильно. Матерям подробности ни к чему.

Дёмин ждал последним. Торвальд Дёмин, исландец с Европы, инженер-взрывник, просто кивнул. Оба стояли друг напротив друга, и между ними повисло всё, что не нуждалось в словах. Волобуев. Марченко. Вентиляционная шахта. Взрывы. Бегство.

— Дружище.

— Лёня.

Рукопожатие. Крепкое, долгое.

— Если что, ты знаешь, где меня найти. На Европе, в ледяных пещерах.

— Именно так.

Они разошлись. Сотников стоял на платформе и смотрел, как четыре фигуры уходят к разным транспортным капсулам, к разным направлениям, к разным планетам, к разным жизням. Люди, с которыми он спускался в шахту на Кеплере-442d. Люди, с которыми бежал по штольне, пока стены смыкались. Люди, которых он вытащил. Не всех. Двоих не смог.

Он сел в капсулу, направлявшуюся к орбитальному хабу «Алькмена-Прим». Сам хаб располагался на геостационарной орбите Терсеи. Это была массивная тороидальная станция, обслуживавшая пассажирский и грузовой трафик всего сектора. Оттуда уходили рейсовые транспорты к десяткам систем, включая Элизию.

Капсула поднялась над городом, вышла за пределы климатического купола и устремилась вверх, к орбитальному лифту. Аксиос уменьшался внизу, превращаясь в россыпь огней на берегу бирюзового моря. Красивый город. Чужой город. Не его.

На орбитальном хабе «Алькмена-Прим» царила обычная суета большого транспортного узла. Тысячи людей перемещались по кольцевым коридорам станции, от терминалов посадки к зонам ожидания, от магазинов к ресторанам. Голографические табло отображали расписание рейсов на сотнях языков, и автоматические переводчики нейроинтерфейсов конвертировали информацию в реальном времени. Биороботы-носильщики сновали между пассажирами, перетаскивая багаж на антигравитационных платформах. Воздух пах кофе из автоматических кафе.

Сотников нашёл свой терминал. Транспорт «Меридиан-7», рейсовый корабль класса «Нить», вмещавший восемьсот пассажиров, отправлялся к Элизии-III через четыре часа. Он зарегистрировался, приложив нейроинтерфейс к сканеру, получил номер каюты и присел на скамью в зоне ожидания. Отправил сообщение. Короткое: «Вылетаю. Буду через одиннадцать дней».

Мужчина откинулся на спинку скамьи, закрыв глаза. Гул станции обволакивал, монотонный, убаюкивающий. Обычные звуки обычной жизни.

Но вдруг шум изменился. Не то чтобы стал тише или громче. Изменилось само качество шума. Голоса вокруг притихли, шаги замедлились, и в воздухе повисло нечто, что Сотников, не открывая глаз, определил как внимание. Коллективное, направленное, как луч прожектора. Люди вокруг него смотрели на что-то. Он открыл глаза.

Аделаида-Серафина Люминель дю Астарион-Вейл шла по кольцевому коридору хаба «Алькмена-Прим». Она сменила одежду. Вместо полупрозрачного фотонного шёлка на ней было дорожное платье из плотного нанотекстиля, серебристо-белое, закрытое, с высоким воротником и длинными рукавами. Но даже в закрытом платье она притягивала взгляды, как гравитационный колодец притягивает свет. Волосы собраны в тяжёлый узел на затылке, обнажая шею с едва заметным жемчужным мерцанием биолюминесцентных белков. Звёздные алмазы на шее. «Корона-VII» на запястье. Обручальное кольцо на правом безымянном пальце.

Впереди неё шли двое гвардейцев Конвоя в штатском, чьи костюмы не могли скрыть ни выправки, ни характерных утолщений на поясах, где под тканью прятались энергетические пистолеты. Позади ещё трое. По бокам, Мадлен де Круа, верная камеристка, и один из младших адвокатов, Стромгрен, несший портативный кейс с документами. Процессия двигалась к терминалу, у которого пристыкована яхта «Серафима Аврорис».

Пассажиры расступались. Не из страха, не из подобострастия, а из инстинктивного понимания, что перед ними нечто, требующее пространства, как огонь требует кислорода.

Сотников поднялся. Он не планировал вставать. Тело решило самостоятельно, мышцы сработали раньше мысли, и мужчина оказался на ногах, и его скамья стояла в трёх метрах от маршрута процессии.

Она увидела его. Лазурные глаза с золотыми искрами равнодушно скользнули по толпе, по лицам, по фигурам, и остановились на нём. На сорокасемилетнем шахтёре с Луны, в мятом гражданском костюме, с седеющими висками и морщинами от ультрафиолета. На человеке, который первым потревожил монолит. На человеке, который бежал по штольне, пока стены смыкались. На человеке, чьи показания легли в основу решения Трибунала.

Их взгляды встретились. Секунда. Две. Три.

Он не знал, что хотел увидеть в её глазах. Признательность? Понимание? Общую травму, связавшую двух людей, переживших встречу с чем-то, что не должно существовать? Или просто человеческий контакт, мгновение, когда два незнакомых человека смотрят друг на друга и видят не должности, не титулы, не статусы, а нечто, что лежит глубже.

Леонид не увидел ничего. И увидел всё. Её лицо оставалось неподвижным. Маска, созданная генетиками и отшлифованная годами дворцовой жизни, не пропускала ничего. Но глаза. Глаза, которые не подчинялись никаким маскам, потому что генетическая коррекция создавала цвет радужки, но не то, что смотрело сквозь неё. В глазах принцессы на мгновение проступило узнавание. Не его, Сотникова, конкретного человека. Узнавание чего-то общего. Того, что объединяло их двоих и больше никого в этом хабе, заполненном тысячами людей, живших нормальной жизнью нормального будущего.

Они оба видели, как земля раскрывается и поглощает людей. Оба слышали звуки, которых не должно существовать. Оба принимали решения, за которые платили другие. И оба стояли здесь, живые, и это было единственным, что их связывало, и этого оказалось достаточно для трёх секунд взгляда и недостаточно для единого слова.

Потому что слов не существовало. Что он мог сказать? «Ваше Высочество, мне жаль вашего мужа»? «Ваше Высочество, вы правильно поступили»? «Ваше Высочество, я тоже просыпаюсь по ночам и вижу фиолетовое»? Ничего из этого нельзя произнести в коридоре орбитального хаба, в трёх метрах от пяти вооружённых гвардейцев, в окружении сотен глаз.

И она ничего не могла сказать ему. Наследная принцесса Аурелианского Престола не разговаривает с шахтёрами в коридорах транспортных станций. Протокол, этикет, дистанция, измеряемая не метрами, а столетиями традиций и тысячелетиями классовой архитектуры.

Гвардеец, шедший ближе к Сотникову, шагнул вбок. Мягко, почти незаметно, но его плечо оказалось между Сотниковым и принцессой, создавая барьер, не физический, не агрессивный, а просто обозначавший границу, которую не следует пересекать. Леонида мягко оттеснили, как оттесняют случайного прохожего от проезжей части, когда мимо проносится кортеж.

Она прошла мимо. Серебристо-белое платье, узел платиновых волос, мерцание алмазов. Мадлен, шедшая рядом, бросила на Сотникова короткий взгляд, оценивающий, и тут же отвела. Стромгрен не посмотрел вовсе.

Процессия удалилась. Спины гвардейцев, силуэт принцессы, становившийся меньше с каждым шагом, и наконец поворот коридора, и она исчезла, и коридор снова стал просто коридором, и люди вокруг зашевелились, заговорили, вернулись к своим делам.

Сотников стоял на том же месте. Его руки висели вдоль тела. Лицо не выражало ничего, что мог бы считать посторонний наблюдатель.

Он сел обратно на скамью. Достал из кармана небольшой голографический проектор, дешёвый, шахтёрский, из тех, что продавались в любом порту дальнего пояса за горсть мелочи. Активировал. Над ладонью повисло изображение. Два лица. Волосы у одной тёмные, у другой рыжие. Обе улыбались. Эмили и Натали. Снимок сделан на берегу аммиачного моря Элизии-III, оранжевый закат, купол на заднем плане.

«Одиннадцать дней. Целая вечность».

Он выключил проектор, убрал в карман и закрыл глаза.

Через четыре часа транспорт «Меридиан-7» отстыковался от хаба «Алькмена-Прим» и лёг на курс к Элизии-III. Леонид занял свою каюту, маленькую, с одной койкой и иллюминатором. Через иллюминатор он видел Терсею, уменьшавшуюся, голубую, с белыми узорами облаков и золотой россыпью огней ночной стороны. А выше, дальше, в точке, которую мог различить только нейроинтерфейс, увеличивший изображение, удалялась серебристая точка яхты «Серафима Аврорис», уходившей в другую сторону, к другим звёздам, к другой жизни.

Два корабля расходились в пустоте, и расстояние между ними росло со скоростью, которую ни один из них не мог преодолеть обратно. Не потому что двигатели не позволяли, а потому что не было причины.

Сотников отвернулся от иллюминатора, лёг на койку и впервые за три недели уснул. Без снов. Без фиолетового. Без звуков, которых не должно существовать. Просто сон, тёмный, глубокий, пустой, как пространство между звёздами, и такой же бесконечный.

А в этом пространстве, на десятках, возможно, сотнях планет, в недрах, под толщей камня и времени, покрытые геологическими эпохами, как одеялом, лежали другие монолиты. Терпеливые. Спящие. Ждущие, когда чей-нибудь бур коснётся их поверхности, и они проснутся, и вспомнят, и начнут делать единственное, для чего созданы.