— Что привело вас сюда? — поинтересовался спокойным голосом Пазузу.

Определённо, в его речи не слышалось никаких эмоций, но внутри всё кипело от негодования. Какой-то смертный смог одолеть его, вновь отправив в бездну на неопределённый срок. Но возможно высшие пришли именно для того, чтобы освободить его из темницы? Ведь Энки славился своим непредсказуемым нравом. Он спас человечество от потопа вопреки воле собственных собратьев, и кто знает, какие планы зрели в его многоуровневом разуме.

— Почему вы мне не отвечаете?

Энки шевельнулся, и потоки воды вокруг него изменили направление, образовав на мгновение символ, похожий на рыбу, пожирающую собственный хвост. Но ответа не последовало.

Тут Пазузу заметил мчащуюся к нему колесницу, запряжённую двумя мушхуш, священными драконами. Ей правил Мардук, победитель Кингу и Тиамат, верховное божество Вавилона, сын Энки. В его руке находился знаменитый лук, а с плеча свисала сеть, сплетённая из ветров четырёх сторон света. Сама бездна, казалось, задвигалась от рёва драконов, а демона обдало сильнейшим ветром, наполняя его мёртвые лёгкие. Бельма глаз широко распахнулись.

— Сын чистого неба, — с благоговением обратился архидемон к Мардуку, на этот раз склоняясь куда ниже.

— Ты в который раз нарушил закон, — пророкотал Мардук, выдувая из себя ураганы и смерчи.

— Но…

— Однажды ты был побеждён и изгнан! Изгнан в бездну, чтобы оставаться в ней навечно. Ты нарушил закон мироздания, вновь вторгнувшись в мир живых!

— Но мои последователи…

Ему хотелось поведать, что не его вина в этом. Люди сами выстроили храм, спрятав табличку с призывом, который используется раз в три тысячи лет, в дальних землях. Но кого он обманывает? Божество не провести. Тем более Мардука, который однажды уже разодрал Тиамат на две части, создав из её тела небо и землю, и повесил на небосвод созвездия, чтобы боги могли наблюдать за течением времени.

— Никаких оправданий, — отрезал Мардук.

Энки наконец заговорил, и голос его был подобен журчанию глубокого подземного потока, спокойный, размеренный, лишённый гнева, но от этого ещё более пугающий.

— Ты, Пазузу, всегда был хитёр. Хитрее большинства тварей хаоса. Ты заставлял людей носить твои амулеты, молиться тебе, кормить тебя страхом. Ты нашёл лазейку в структуре заклинания и ждал. Тысячелетиями ждал, пока кто-нибудь произнесёт нужные слова. Но хитрость, сын Ханби, не спасёт тебя от справедливости.

Мардук поднял лук и натянул тетиву. Стрела на ней светилась, как раскалённый добела клинок. Драконы, впряжённые в колесницу, зарычали, и их рёв сотряс бездну, заставив пространство вибрировать.

— Твою плоть разорвёт, и чтобы восстановиться снова, пройдёт сама бесконечность, — произнёс Мардук.

Это означало, что никогда.

— Я…

Демон осознал, что никакие слова ему не помогут. Тогда он бросился прочь, в черноту бездны, но был остановлен сильным потоком ветра. Его внутренности наполнились мощными бурями, выдуваемыми изо рта Мардука, разрывая с треском плоть. Одновременно Энки вытянул руку, и потоки подземных вод хлынули на демона, заливая разрывы, но не исцеляя, а растворяя, размывая саму его сущность, как вода размывает глиняную табличку, превращая начертанные слова в бессмысленную кашу. Ану безмолвно взирал сверху, и под его взглядом распадались последние нити, связывавшие Пазузу с существованием.

Архидемон просто лопнул. Разлетелся на бесчисленные осколки, которые подхватили ветры Мардука и развеяли по бездне, по самым её отдалённым и мёртвым закоулкам, откуда нет возврата.

— Заклинание уже использовано, и тут ничего не поделаешь, — задумчиво проговорил Сын чистого неба, опуская лук.

Он повернулся к отцу.

— Энки, ты, мудрейший из мудрых, верни всё на круги своя, как было, но за одним исключением. Табличка с призывом должна быть стёрта из памяти камня. Пусть люди найдут храм, пусть изучают стены и фигурки. Но слова, призывающие хаос, должны исчезнуть навсегда.

Энки наклонил голову, и потоки вокруг него сменили направление, потекли вспять, закручиваясь спиралью, размывая время, перемешивая мгновения, как руки гончара перемешивают глину.

— А ты, Ану, — обратился Мардук к небесному владыке, — открой врата в мир живых.

* * *

— Здесь что-то должно было быть, — вытянул вперёд руку Фридман, указывая на возвышение. — Возможно, некий артефакт.

Он поглядел на Еву Ной, словно девушка оказалась виновна в этом, но затем отвернулся, снова пристально изучая пьедестал.

— Может, до нас здесь уже кто-то побывал? — предположила аспирантка. — И забрал?

Фридман провёл пальцами по поверхности пьедестала. Камень был абсолютно гладким, без каких-либо следов крепления, вмятин или царапин. Словно на нём никогда ничего не стояло. Но это противоречило всей логике храма. Центральный пьедестал, к которому ведёт выложенная камнем дорожка, обрамлённый одиннадцатью фигурками демонов, не мог быть пустым. Это всё равно что алтарь без иконы, рама без картины.

— Странно, — пробормотал он, доставая сканер и проводя им над поверхностью. — Никаких следов. Ни микроцарапин, ни остатков органики, ни минеральных отложений. Абсолютно чистый камень.

Ева склонилась рядом с ним, направляя камеру на пьедестал.

— Может, здесь лежал свиток? Папирус? Кожа? Что-то, что могло разложиться полностью?

— В таком случае остались бы следы. Органические кислоты оставляют характерные пятна на камне. А здесь ничего. Совершенно ничего.

Он выпрямился, морщась от боли в пояснице, и оглядел зал в целом. Всё на месте. Колонны, рисунки, таблички, фигурки. Всё, кроме того, что должно было находиться на этом пьедестале. Загадка, которую, возможно, уже никогда не удастся разгадать.

— Нет, вряд ли, — покачал головой профессор, обращаясь уже скорее к самому себе. — Ведь вход сюда был запечатан. Ты сама видела.

Та утвердительно кивнула, держа в руке фонарь.

— Хотя, может, я и ошибаюсь, но…

В конце концов, Маркус махнул на это своё предположение рукой. Здесь и без этого хватало артефактов прошлого. Все стены оказались усеяны клинописью и рисунками, а на полу стояли фигурки демонов.

— Ладно, — выдохнул Фридман, хлопнув себя по бёдрам. — Хватит бездельничать. Нас ждёт работёнка. Много работёнки.

Профессор улыбнулся, и морщины вокруг его глаз собрались в целую сеть тонких линий. Он представил, какую популярность обретёт, когда об этом станет известно миру. Представил лицо Сандерсона, когда тот увидит публикацию в Archaeological Review. Представил лицо Прескотта из Йеля. Представил даже лицо Линды, хотя та вряд ли поймёт своим скудным умишком значение открытия.

— Мишель! Неси сюда фотокамеру! Нам нужна полная панорамная съёмка зала, каждой стены, каждой колонны. И запусти лидар, я хочу трёхмерную модель к утру. А ты, Ева, подсвети вот здесь, мне нужно сканировать верхний ряд табличек.

Ева подняла фонарь, и луч скользнул по стене, высвечивая бесконечные ряды клиновидных знаков, рождённых рукой человека, жившего в мире, где боги и демоны были не метафорой, а повседневной реальностью. Маркус Фридман уставился на эти знаки, и ему на мгновение показалось, что он узнаёт в них что-то знакомое, какое-то слово, почти всплывшее в памяти, как пузырь со дна глубокого озера, но тут же лопнувший, не достигнув поверхности. Он моргнул, и ощущение пропало.

— Профессор, вы в порядке? — спросила Ева, заметив, как он замер.

— Да, — ответил Фридман, отводя взгляд от стены. — Просто показалось.

Он не знал, что именно ему показалось, и через секунду уже забыл об этом, погрузившись в работу. За его спиной, в глубине зала, на пустом пьедестале лежала тонкая полоска пыли, которую подхватил невесть откуда взявшийся сквозняк и унёс во тьму, по лестнице, наверх, туда, где над пустыней светило безжалостное белое солнце и дул ровный сухой ветер, несущий горькие зёрна песка с гор.