Брат приехал сюда двенадцать лет назад, подтвердил диплом, отпахал резидентуру, получил лицензию и остался. Женился на американке, купил дом, завёл ребёнка. Иногда я смотрел на него и видел прежнего Андрюху из нашей общей комнаты в родительской квартире на Красных Партизан, а иногда не узнавал совсем. Здесь он отзывался на Эндрю, говорил по телефону быстрым деловым английским без акцента, носил кроксы даже дома и добавлял в речь слова, которых в русском языке просто не существовало. Он социализировался, как говорится. Стал частью этой системы. Научился улыбаться незнакомым людям, говорить «как дела» продавцам в магазинах и оставлять чаевые официантам даже за хреновый сервис.

Его машина выкатилась с подъездной дорожки, мигнула поворотником и пропала. А я тем временем допил кофе, чувствуя, как горечь напитка приятно обволакивает язык. Джулия, жена брата, по просьбе Андрюхи купила турку и молотый кофе, и я каждое утро варил себе сам. Мелочь, но без неё я бы, наверное, озверел к третьему дню, потому что ту бурду, что они здесь пили из капельных кофеварок, кофе назвать было нельзя. Водянистая, слабая, с привкусом бумажного фильтра. Американцы вообще не умели готовить кофе. Это было моим главным разочарованием в стране.

Внутри дом встретил меня прохладой, которую без устали нагнетала центральная система кондиционирования, гудевшая где-то в подвале. Этот холодный, абсолютно сухой воздух пах чистящим средством с ароматом лимона и лаванды, парфюмерными палочками, которые Джулия расставила по углам, и едва заметным шлейфом детской присыпки. В американских домах из-за вечно работающих климат-контролей окна могут неделями оставаться закрытыми. В доме Джулии они и вовсе казались запечатанными, создавая внутри ощущение стерильного, изолированного от внешнего мира пространства.

Я прошел через просторную гостиную, где на полу лежал толстый бежевый ковролин, в котором ноги утопали по щиколотку. Вся эта постройка действительно напоминала сложный конструктор из прессованных опилок и гипсокартона, а стены казались настолько тонкими, что сквозь них можно было услышать, как на кухне шуршит пакет с хлопьями. Андрюха шутил, что если у него возникнет желание забить гвоздь в стену без специального прибора для поиска деревянных стоек, он рискует пробить дом насквозь и поздороваться с соседом. При этом внутри все было продумано до мельчайших деталей. Розетки располагались через каждые два метра, выключатели находились именно там, куда интуитивно опускалась рука, а кухонная техника поражала своими размерами.

На кухне возилась Джулия. Невысокая, темноволосая, с сонным лицом молодой матери. Я был знаком с ней уже четвёртый день и до сих пор не понимал, что Андрюха в ней нашёл. Не уродина, нет, но и не та женщина, на которую обернёшься на улице. Обычная. Простая. Чуть полноватая после родов. Волосы собраны в хвост, на лице ни капли косметики. Впрочем, я держал свои мысли при себе. Не моё дело. Брат счастлив, а это главное.

Эмме, их дочери, моей племяннице, исполнилось всего несколько дней. Весь дом подстроился под её ритм. Кормление каждые три часа, сон урывками, визгливый плач посреди ночи и внезапные паузы тишины, когда можно было выдохнуть и подумать, что всё наконец закончилось. Потому что дурацкая шумоизоляция давала о себе знать особенно ночью, когда крик ребёнка пробивал даже сквозь закрытые двери и затычки в ушах.

— Хочешь завтрак? — спросила невестка, не оборачиваясь.

Она стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле.

— Я могу сделать гритс.

— Что? — переспросил я.

Мой английский позволял понимать прилично, читать книги в оригинале и смотреть фильмы без субтитров, но до свободного разговора оставался достаточный пробел. С Андрюхой, понятное дело, я говорил по-русски, и это было легко, привычно. А с Джулией приходилось перемалывать каждую фразу, выковыривая смысл из потока слов. Смартфон с переводчиком лежал наверху, в гостевой спальне, и подниматься за ним было лень.

— Гритс, — повторила Джулия, повернувшись ко мне. — Это кукурузная каша, такая…

Она пошевелила пальцами, подыскивая слова, которые я пойму.

— Густая. С маслом. Солёная. Очень вкусная. Мама моя всегда делала по утрам. Это южная традиция.

Она была родом из Джорджии, из семьи, где гритс на завтрак считался таким же обычным блюдом, как для нас гречка. А после переезда на север после колледжа, Джулия до сих пор скучала по южной кухне.

— Каша? — поморщился я. — Утром?

— Ну да. А что не так?

— Жена дома каждое утро готовит кашу, — объяснил я. — Гречка. Пшёнка. Овсянка. Я, пожалуй, немного отдохну от каш. Я лучше бейгл буду.

Я показал на пакет на столе. Бейглы я освоил в первый день, и они мне в принципе понравились. Плотные, тяжёлые, с хрустящей коркой. Андрюха привёз их из какой-то пекарни, где пекли по старинному рецепту. С кунжутом, с маком, с чесноком. Я выбрал с кунжутом и не пожалел.

— Бейгл, — повторила невестка с лёгкой улыбкой. — Окей.

Потом она сказала что-то про cream cheese, и я кивнул, хотя не до конца разобрал, предлагает она мне намазать самой или чтобы я сам сделал это. Она открыла холодильник, достала пластиковую банку с надписью «Philadelphia», поставила передо мной вместе с ножом, и я понял, что предлагала мне сделать всё самому. Иногда наши разговоры напоминали пантомиму, где оба делают вид, что всё поняли, хотя каждый додумывал своё.

Я отрезал половину бейгла, густо намазал сливочным сыром, посыпал сверху солью и перцем, и вышел на заднее крыльцо с тарелкой в руках. Ноутбук сегодня так и не включал. Работать над романом не хотелось. Третья глава висела уже две недели, и я даже открывать файл боялся, зная, что увижу там те же самые три абзаца, которые переписывал раз десять. Там некий инженер обнаруживал на заброшенной станции, что вентиляционная система транслирует чужой голос. Звучало неплохо в голове, но в тексте разваливалось. Диалоги были деревянными, описания скучными, и я не знал, как это исправить. Я решил, что сначала поем, потом погуляю, позвоню жене, а потом, может быть, заставлю себя открыть файл и хотя бы дописать ещё один абзац.

После завтрака, я неспешно пошёл по тротуару вдоль улицы, разговаривая по телефону с женой, которая находилась в Краснодаре за восемь тысяч километров отсюда. Связь была отличная, голос чистый, будто она рядом. Я рассказывал ей про дом, про Андрюху, племянницу, про то, как здесь всё устроено. Она слушала, иногда задавала вопросы, и мне было приятно слышать её голос.

Я разглядывал дома. Каждый второй выглядел так, будто его только вчера покрасили. Белые, серые, бледно-голубые фасады, аккуратные клумбы с цветами, дорожки из брусчатки. У одного дома на крыльце стояло кресло-качалка и пустая миска для собаки. У другого к перилам прислонились два детских велосипеда, розовый и зелёный, оба со сверкающими хромом рулями. Почтовый ящик с нарисованным от руки подсолнухом. Табличка на деревянной дощечке с выжженными буквами «Мы любим наших соседей».

«Слишком приторно», — подумалось мне.

Гном из керамики в красном колпаке. Ещё один гном рядом, с тачкой. Я прикинул, что если поставить здесь камеру и снять тридцатисекундный ролик, любой русский зритель решит, что это реклама стирального порошка или ипотеки. Да и не только русский. Ведь в США куча людей, которые не видели таких мест и проживали совсем в иных условиях, в том же Квинсе или Бронксе, где были мусор и бездомные.

Навстречу мне внезапно выбежала блондинка. Высокая, загорелая, в обтягивающем спортивном топе и коротких шортах, которые заканчивались там, где, по моим меркам, должны были только начинаться. Волосы собраны в высокий хвост, в ушах белые наушники, на запястье фитнес-браслет мигал зелёным огоньком. Она заметила меня, улыбнулась широко и привычно, как улыбаются здесь всем подряд, знакомым и незнакомым, людям и, подозреваю, даже фонарным столбам. Я кивнул. Она пробежала мимо, и я проводил взглядом её спину, потом ноги, потом зад в этих самых шортах, и подумал в который раз, что они тут все улыбаются. Всегда. Всем. Непонятно зачем. Улыбка здесь ничего не значила. Это просто маска вежливости.

— Ты слышишь меня? — послышался в трубке недовольный голос супруги. — Ты чего молчишь?

— А? Что?

— Я с тобой же говорю!

— Связь на секунду пропала, — соврал я. — Извини, так что ты говорила?

Пока я разговаривал с женой, то заметил Линду. Она стояла у своего почтового ящика. Стояла и просто смотрела на него, не открывая. Руки опущены вдоль тела, плечи сутулые. Я подумал, что она, наверное, ждёт почтальона или забыла ключи. Но потом она резко повернулась и пошла домой, так и не взяв почту. Флажок на ящике был поднят, значит, внутри что-то лежало. Странно, но я не придал этому значения. Мало ли почему человеку не до почты.

Линда проживала по соседству с дочерью подростком Самантой. Соседки шёл пятый десяток, хотя выглядела она старше. Полная, с не особо красивым лицом, с короткими волосами, выкрашенными в какой-то неопределённый светлый цвет. Одевалась она просто, даже стрёмно. Старые джинсы, растянутые футболки, шлёпанцы. Дочка же её выглядела чуть старше своих семнадцати. Высокая, довольно симпатичная, в отличие от матери, с длинными светлыми волосами и правильными чертами лица. От Андрюхи я знал, что родители девчонки в разводе. Отец живёт в другом городе, недалеко, но отдельно. Линда работает кассиром в супермаркете, но бывший муж помогает. Ничего особенного в это брат не вкладывал, а просто сообщил факт, когда рассказывал о соседях, где у дома стояла «Хонда» с вмятиной на заднем крыле.

За несколько дней я обменялся с соседками короткими фразами. Линда однажды принесла Джулии пакет с замороженной лазаньей и сказала, что в первую неделю после родов лучше держать в морозилке что-то, что можно разогреть одной рукой, потому что вторая всегда занята ребёнком. Саманта на следующий день помогла занести к нам две большие коробки с подгузниками, которые Андрюха привёз из Costco.

— Поздравляю, — проговорила она тогда, улыбаясь. — У вас очень тихий ребёнок.

— Это пока, — ответил Андрюха с усмешкой. — Подожди пару недель, когда колики начнутся. Тогда будете слышать и вы у себя дома.

Вернувшись с прогулки, я поднялся в гостевую спальню, открыл ноутбук и уставился на недописанный абзац. Инженер стоял на платформе заброшенной станции и слушал вентиляцию. Оттуда доносился голос. Чей-то, неразборчивый, искажённый эхом. Я перечитал три раза, написал два предложения, стёр их, написал ещё одно, стёр и его. За окном кричала сойка, резко, пронзительно. Где-то вдали завывала газонокосилка. Я закрыл крышку ноутбука. Работать сегодня не хотелось. Да и Андрюха прав. Писать я мог и дома, за своим столом в Краснодаре, а здесь нужно отдыхать, набираться впечатлений, смотреть на жизнь.

Я спустился обратно на первый этаж, налил себе холодного пива из холодильника и вышел на заднюю террасу. Солнце уже легло на верхушки клёнов за забором, превращая листья в полупрозрачные зелёные пластины. На двух участках через дом работали разбрызгиватели, вода шла по дуге, ловила свет и рассыпалась мельчайшими каплями над травой, оседая радужной пылью. Они щёлкали через равные промежутки, мерно, успокаивающе. Из леса тянуло влагой и прелыми листьями, но запах быстро перебивала свежескошенная трава, сладковатая, густая. Где-то дальше по улице мерно бухал баскетбольный мяч об асфальт. По дороге неторопливо прошёл мужчина лет пятидесяти в яркой спортивной майке, неся в руке телефон и слушая что-то в наушниках. Он коротко поднял ладонь в приветствии. Я кивнул в ответ. Потом проехал коричневый фургон доставки UPS. Водитель выскочил из кабины, оставил у соседнего крыльца коробку, отметил что-то в планшете и уехал дальше, даже не выключая мотор.

Я сидел в плетёном кресле, пил пиво и думал, что в этом месте придумывать страшные истории просто невозможно. Всё вокруг стояло на своём месте, было правильным, упорядоченным, безопасным. Ничего не просилось в сюжет, не намекало ни на что зловещее. Даже лес за забором выглядел не таинственным, а просто зелёным массивом, где гуляют с собаками и катаются на велосипедах.

Около одиннадцати Джулия спустилась вниз. Волосы у неё были собраны кое-как резинкой, на футболке темнело молочное пятно, глаза по-прежнему казались сонными.

— Кофе ещё остался? — спросила она тихо, чтобы не разбудить ребёнка наверху.

— Не, я турку уже помыл, — ответил я. — Но в кофейнике ваш ещё есть. Андрюха утром варил.

— Окей.

Она кивнула и исчезла на кухне. Через минуту я услышал, как открылась дверца холодильника, потом звякнуло стекло, шуршание пакета. Потом Джулия снова поднялась наверх, неся в руках кружку с кофе. Лестница чуть скрипнула под её шагами, и дом опять затих, погрузившись в ту особую тишину, которая бывает только днём в спальных районах.

В тот час ничего не обещало беды, и я спокойно сидел, разглядывал пустую улицу, вдыхая свежий воздух, и думал о том, что вечером всё-таки нужно дописать хотя бы страницу. Хотя бы одну. Редактор ждал рукопись к концу месяца, а я отставал от графика уже на две недели. С другой стороны, я ведь не знал, что полечу в США на рождение племянницы.

Сначала я не обратил внимания на странности. Показалось, что кто-то громко хлопнул дверью. Соседи, наверное.

Потом звук повторился. Что-то где-то упало с грохотом. Не у нас в доме. Точно не у нас. А потом раздался крик.

Я поднял голову, прислушался. Тишина. Только ветер шелестел листвой, да где-то вдали гудела машина.

И тут крик раздался ещё раз. Гораздо громче. Протяжный, почти нечеловеческий. Из соседнего дома. Я встал с кресла, подошёл к краю террасы.

В этот момент сверху быстро спустилась Джулия. Лицо у неё стало напряжённым, глаза широко раскрыты.

— Ты слышал? — спросила она.

Я кивнул.

С соседнего участка вновь раздался вопль. На этот раз такой, что по коже пробежал неприятный холодок. В нём слышался страх, что-то животное.

Джулия уже доставала телефон из кармана.