И внезапно вода вокруг них дрогнула. Не вскипела, не забурлила, а пошла кругами, плавными, широкими, будто кто-то огромный повернулся в глубине и потянул за собой верхние слои. Течение, бившее о камни, вдруг ослабло, и река на этом участке замерла, сделалась гладкой и тёмной, как зеркало из обсидиана.

Их закрутило. Не в водовороте, нет, а медленно, почти незаметно. Вода сомкнулась вокруг их тел плотным кольцом, и обоих начало затягивать, будто кто-то тянул их на дно. Никто из них не кричал, не пытался выплыть, понимая тщетность всех попыток. Сначала ушла под воду Любина голова, потом плечи Митяя, потом его длинные волосы. Ещё мгновение, и над водой осталась только рука, девичья, тонкая, сжимавшая что-то невидимое. Потом пальцы разжались.

Я стоял и смотрел. Молния всё ещё полыхала где-то за лесом, но гром уже отдалился, уходя на восток, и дождь начал стихать. На том месте, где только что были двое, река бурлила, отражая низкие тучи. Степан стоял по колено в воде и смотрел. Кричать он больше не мог. Рот его был открыт, но звука не было. Егор сидел на мокрой траве и закрывал лицо руками. Женщины на берегу плакали. А река текла, как текла всегда.

Рядом баба Фёкла рухнула на землю и заверещала тонко-тонко, как подстреленная:

— Свят-свят-свят! Прости, Господи! Свят-свят-свят!

Мужики заголосили вразнобой, кто крестясь, кто падая ниц:

— Ой, матушки! Ой, батюшки! Гром-то, гром-то какой!

— Тихо, тихо, молчите, ироды! — зашипел кто-то из стариков. — Не кричите, а то и нас заберёт! Креститесь, креститесь все!

— Ой, ушли, ушли под воду! Ой, не глядите, люди добрые, не глядите!

Когда я вновь поглядел на то место, то на реке никого не было. Только вода. Тёмная, взбаламученная, с белой пеной по гребням волн. И тишина. Глубокая, неестественная, будто весь мир на секунду оглох вместе со мной. Ветер мгновенно стих, а облака разошлись, впуская солнечные лучи.

И тут баба Фёкла, всё ещё лежа на земле, подняла голову и завыла снова, уже тише, обречённо:

— Ой, ушли… Ой, под воду ушли… Ой, на дно, к Хозяину, к Хозяину в гости…

Тела не нашли. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю. Мужики прочесали тот берег, дошли до заимки, где когда-то жила Агафья. Заимка стояла пустая. Лодка Митяя лежала на берегу, перевёрнутая вверх дном.

Вечером того дня в деревне не топили печей. Боялись дыма, чтобы не дразнить Хозяина. Бабы собрались у Марфы и молча выли в три голоса, по-старому, обрядовому плачу. А мужики сходили к реке, бросили в воду буханку хлеба и соль, «на помин, на откуп». Больше к воде никто не подходил. А наутро Степан Дорохин приказал заколотить окна своего дома со стороны реки и занавесить их чёрным сукном.

Никто в деревне так и не узнал, что случилось в тот день. Одни говорили, что Хозяин взял своё. Другие, что река наконец приняла жертву, которую ей задолжали много лет назад. Третьи молчали, и в их молчании было больше правды, чем во всех словах.

Я прожил в Усть-Калье ещё две недели после свадьбы, которая так и не случилась. Записал всё, что мог. Колыбельные, заговоры, похоронные причитания, байки стариков. Набил плёнку до отказа, исписал три блокнота. Материала хватило на диссертацию и на две статьи в «Живую старину». Но то, что случилось на реке, я не описал нигде. Ни в диссертации, ни в статьях, ни в разговорах с коллегами. Аркадий Семёнович, мой научный руководитель, спрашивал, привёз ли я свадебные плачи. Я сказал, что привёз. Он прослушал запись с девичника и пришёл в восторг. Говорил, что это уникальный вариант северного причета, что такого текста нет ни у Шейна, ни у Барсова. Он не спросил, чем закончилась свадьба. А я не рассказал.

Степан Дорохин после того дня не выходил из дома неделю. А потом вышел, постаревший лет на двадцать, сгорбленный, с трясущимися руками. Ходил по двору, кормил скотину, молчал. Егор уехал на следующий день после несостоявшейся свадьбы. Сел в автомобиль и уехал в районный центр, а оттуда, говорили, в Томск.

Перед моим отъездом Тихон сидел на лавке, щурился незрячими глазами на солнце. Я пожал ему руку, а он вдруг сказал:

— Плёнку-то свою береги. На ней Любкин голос. А голос, паря, он живёт дольше человека. Река их тела взяла, а голос остался. У тебя остался. Ты его теперь носи.

И теперь, спустя не одно десятилетие, я смотрю в окно. Дождь кончается. Гроза уходит на восток, и в просвете между тучами уже видна полоска чистого неба, бледная, зеленоватая, как речная вода в июне. На столе передо мной лежит диктофон. Старый, кассетный, с выпуклыми кнопками. Я не включал его тридцать лет. Плёнка, наверное, рассыпалась, размагнитилась, умерла. Впрочем, конечно же, у меня есть копии.

И знаете, иногда, в грозу, мне кажется, что я до сих пор слышу её голос. Тонкий, высокий, ломкий, как ветка речной ивы.

«Не ходи, девка, за реку, не ходи, девка, за тёмный лес…»

Я закрываю глаза. За окном капает вода с карниза. Капля за каплей, как медленный, бесконечный плач.

Усть-Кальи на карте больше нет. Деревня вымерла к нулевым, как вымерли тысячи таких деревень. Река, говорят, обмелела, изменила русло, ушла в сторону. Лес на том берегу вырубили, настроив особняки олигархов. Но я знаю, что река никуда не делась. Она просто ушла гораздо глубже. Под землю, под корни, в память. И где-то там, в этой невидимой воде, Люба и Митяй стоят на песчаном дне и держатся за руки, и волосы её плывут по течению, русые в зелёной воде, и он смотрит на неё, и ему больше не нужны слова.

Потому что за рекой, если верить старику Тихону, ничего не нужно. Только любовь. Только тишина. Только вода.

Я откладываю диктофон. Встаю от стола. За окном уже не дождь, а так, морось, слёзы неба, которое тоже что-то помнит.

Мне пятьдесят два года, и я до сих пор не знаю, что я видел тем днём на реке. Молнию, которая была словом Хозяина? Или нечто большее? Реку, которая разомкнула свои берега и впустила двоих, потому что они попросили?

Я не знаю. И, наверное, уже не узнаю. Но каждый раз, когда начинается гроза, я подхожу к окну и стою, и смотрю, и слушаю. Так, на всякий случай. А вдруг услышу.