Рой ехал домой, сжимая руль. Беременна. Три недели. Она трахалась с ним в подсобке, зная, что носит его ребенка, и молчала. Он злился. Не на нее — на ситуацию. На то, что она не доверяла ему настолько, чтобы сказать сразу. На то, что он дал ей повод не доверять. Он приехал домой, встал под ледяной душ и стоял так, пока не замерз. Не помогло.

Хейл позвонил в тот же вечер. Коротко, как всегда.

— Степни.

— Что там?

— Движение. Не наше. Кто-то прощупывает старый склад.

Степни был мертвой точкой — заброшенной схемой трехлетней давности. Никакой ценности. Никакого смысла туда соваться.

— Кто?

— Устанавливаю.

— Держи под наблюдением. Пока не трогай.

Рой убрал телефон. Посмотрел в окно. Степни был мелочью. Но мелочи не появляются случайно.

Следующие дни были адом. Они встречались каждый день по работе — подготовка к приему Артура шла полным ходом. Вилла была колючей как никогда. Огрызалась на каждое его слово, спорила по мелочам, смотрела сквозь него. Он держался. Сжимал челюсти и продолжал делать свою работу. Но внутри все кипело.

Артур, уже не в первый раз наблюдавший за ними такое, как-то в очередную их стычку повернулся к Элинор.

— Они опять?

— Они опять, — подтвердила Элинор, не отрывая взгляда от Виллы.

— Сколько это будет продолжаться?

— Пока не договорятся. Или не переспят. Или не поубивают друг друга.

Артур вздохнул.

— Я не для того такое мероприятие затевал, чтобы мои лучшие кадры выясняли отношения на площадке.

— А для чего ты его затевал?

Артур не ответил. Элинор усмехнулась и пошла дальше, оставив мужа стоять в коридоре с видом человека, который только что проиграл спор, еще не начав.

◊◊◊

Тем временем далеко за пределами Лондона, в охотничьем поместье на севере Англии, двое других людей обсуждали самого Артура Синклера — но с иной интонацией и с иными целями. Охота там закончилась к полудню. Загонщики ушли, гости разбрелись кто куда, а добычу отвезли в охотничий домик на краю леса, где егерь уже готовил все для разделки. Он любил эту часть — не убийство, а то, что после.

Нож легко вошел под кожу. Коул потянул вниз, спокойно отделяя плоть от мяса. Тэдди курил неподалеку, наблюдая за работой с ленивым интересом.

— Слышал, Синклер опять перекрыл Ливерпуль, — бросил Тэдди.

— Из-за албанцев?

— Угу.

— Синклер держит закрытым лучший коридор западного побережья.

— Из принципа?

— Из принципа.

— Миллиардер с моралью. Какая редкая болезнь.

Мокрая шкура с тяжелым звуком сползла вниз. Коул вытер нож, перехватил поудобнее.

— Знаешь, сколько денег лежит в этих маршрутах?

Тэдди усмехнулся.

— Судя по твоему лицу, слишком много.

— В правильных руках через Ливерпуль можно прогонять половину европейского трафика.

Коул подцепил ножом мясо у ребер.

— Наркоту. Людей. Экзотику. Что угодно.

— А Синклер строит из себя аристократа.

— Нет. Он просто из тех психов, которые действительно верят в свои правила.

Тэдди затянулся сигаретой.

— И это делает его опасным.

Коул коротко усмехнулся.

— Нет. Это делает его богатым.

Он вытер нож о шкуру.

— Но однажды Ливерпуль попадет в руки человеку без принципов. И вот тогда начнутся настоящие деньги.

Тэдди выпустил дым, глядя на тушу, которую разделывал Коул. За окном охотничьего домика ветер гнал по траве первые осенние листья. Пахло кровью, табаком и сырой землей. Два человека, каждый из которых по-своему ждал, когда старый порядок рухнет, стояли над чужой добычей и думали об одном и том же. О порте. О деньгах. О человеке, который стоял у них на пути.

◊◊◊

В четверг на рассвете из дока в Гринвиче исчез небольшой контейнер. Не украли — переместили. Аккуратно, с документами, все оформлено правильно. Почти правильно. Хейл обнаружил расхождение в бумагах через шесть часов. Контейнер был пустым. Это само по себе ничего не значило. Пустые контейнеры перемещают каждый день. Но этот контейнер числился за схемой Синклера. И кто-то потрудился его переоформить — тихо, аккуратно, почти незаметно.

Рой прочитал отчет Хейла дважды. Потом написал одно слово: «Наблюдай».

Вилла и Рой продолжали работать над приемом Артура. Подготовка шла полным ходом, но каждый совместный день превращался в минное поле. Они спорили о мелочах, цеплялись к словам. Однажды, когда они обсуждали рассадку гостей в ее офисе, она снова взорвалась.

— Ты опять решаешь все сам! Ты даже не спрашиваешь, почему я посадила его в центр. У меня есть причина. Логика мероприятия. Но тебе плевать! Ты просто приходишь и меняешь все под себя.

— Я не меняю. Я предлагаю.

— Ты не предлагаешь. Ты ставишь перед фактом. Как всегда. Как с той слежкой. Как со всем.

Он снял очки, потер переносицу.

— Вилла.

— Что «Вилла»? Ты думаешь, я не справлюсь. Думаешь, раз я беременна, меня нужно оберегать от всего. Но мне не нужна твоя защита. Мне нужно, чтобы ты слышал меня. А ты не слышишь. Ты никогда не слышишь.

Он встал. Она продолжала ходить по комнате, жестикулируя.

— Ты просто стена. Я бьюсь об тебя, а тебе хоть бы что. Ты стоишь и смотришь своим фирменным взглядом, и я никогда не знаю, о чем ты думаешь. Ты никогда не говоришь. Ты просто делаешь. И я устала. Я устала гадать.

Он схватил ее за плечи. Резко. Развернул к себе. Она замолчала, глядя на него расширенными глазами.

— Что происходит? На самом деле. Не про рассадку. Не про работу. Что происходит с тобой?

Она смотрела на него. Его пальцы сжимали ее плечи — не больно, но крепко. Он не отпускал.

— Я боюсь. Боюсь, что ты не изменишься. Что ты всегда будешь решать за меня. Что я исчезну. Стану просто приложением к тебе. Женщиной, которую ты защищаешь, но не слышишь. Я не могу так. Я лучше одна. Я всегда была одна, и у меня получалось. А с тобой я теряю себя.

Он смотрел на нее. Долго. Молча. Потом отпустил ее плечи. Отошел к окну, встал спиной к ней.

— Я не умею по-другому. Меня не учили. Всю жизнь я решал проблемы. Убирал угрозы. Контролировал. Когда появилась ты, я попытался, но у меня не получается. Я вижу опасность, я ее устраняю. Я вижу, что тебе плохо, я хочу исправить. Я не умею просто быть рядом и ничего не делать.

Она смотрела на его спину, широкую, напряженную.

— Я не прошу тебя ничего не делать. Я прошу спрашивать. Просто спрашивать. «Вилла, я думаю, этого гостя нужно посадить ближе к выходу. Что ты об этом думаешь?» Вот и все. Это не сложно.

Он молчал.

— Я не твоя работа, — добавила она тише. — Я твоя... я не знаю, кто я тебе. Но не работа. Не проблема, которую нужно решить.

Он повернулся. Посмотрел на нее.

— Ты не проблема. Ты единственное, что имеет значение.

Она замерла. Он смотрел на нее, без очков, с обнаженным взглядом, и она видела то, что он никогда не говорил словами. Видела и пугалась этого.

— Давай закончим с приемом, — сказала она. — Потом... потом поговорим. Сейчас я не могу. Слишком много всего.

— Хорошо.

Он надел очки. Взял план рассадки.

— Этого гостя нужно посадить ближе к выходу. Что ты об этом думаешь?

Она чуть не улыбнулась. Почти.

— Я думаю, что ты прав. Но тогда нужно поменять местами еще двоих, чтобы не нарушить баланс стола.

— Покажи.

Она подошла, склонилась над планом. Они работали молча, плечом к плечу. И впервые за много дней воздух между ними не был наэлектризован до предела. Просто... работа.

◊◊◊

Особняк в Кенсингтоне сиял. Вилла превратила его в то, что сама называла «приватный клуб джентльменов с восточным акцентом»: приглушенный свет, темное дерево, живые орхидеи в стратегических точках, минимум персонала. Гости, человек тридцать, все мужчины, кроме Элинор и еще одной женщины, делового партнера Артура из Дубая, входили через отдельный вход, где их встречали не официанты с шампанским, а тишина и запах сандала.

Вилла стояла в боковом коридоре, у служебного входа, и следила за таймингом. Платье, черное, узкое, с высоким воротником и открытыми плечами. Волосы собраны в низкий узел. В ушах, черный жемчуг. Никаких украшений, кроме лунницы. Она выглядела как тень, которая управляет всем, оставаясь невидимой.

Рой был в зале. Черный смокинг, очки на месте, лицо непроницаемое. Он стоял у колонны и сканировал пространство. Она чувствовала его взгляд даже через стену. Знала, когда он перемещается, когда смотрит в ее сторону, когда его отвлекает Артур. Знала и ненавидела себя за это.

Прием шел по плану. Гости ели, пили, разговаривали. Артур был в своей стихии, лениво улыбался, что-то шептал на ухо Элинор, перекидывался фразами с партнерами. Элинор выглядела как всегда безупречно, платье цвета темного вина, бриллианты, взгляд, который замечал все.

Через два часа Вилла вышла в боковой коридор, чтобы проверить один из закутков с напитками, она хотела убедиться, что бармен справляется и что орхидеи не завяли. Коридор был пустым, тускло освещенным, пахнущим ее духами, она сама распылила здесь сандал, чтобы создать непрерывность атмосферы.

Рой появился почти сразу. Бесшумно, как всегда. Она не слышала шагов, просто почувствовала его за секунду до того, как он схватил ее за талию и прижал к стене.

— Ты с ума сошел, — выдохнула она. — Здесь могут пройти.

— Не пройдут. Я поставил человека в начале коридора. Ты сводишь меня с ума…

— Ты…

Он не дал ей договорить. Впился в ее губы, жадно, зло, голодно. Она ответила тем же — вцепилась пальцами в его волосы, прикусила нижнюю губу. Он зарычал ей в рот. Его руки сжали ее бедра, приподнимая, прижимая к стене.

— Ненавижу тебя, — прошипела она, отрываясь на секунду.

Рой едва заметно улыбнулся.

— Взаимно, — рыкнул он и снова накрыл ее рот.

Они целовались как враги. Как люди, которые слишком долго были лишены друг друга. Как два голодных зверя, которые не могут насытиться. Ее пальцы рвали его волосы, его руки сминали ткань ее платья. Она чувствовала его всего — твердого, горячего, готового.

А потом раздалось покашливание.

Они замерли. Медленно, очень медленно повернули головы.

В конце коридора стояла Элинор. С бокалом шампанского в руке. С идеально ровной спиной. С выражением лица, которое можно было описать только как «я так и знала».

— Прошу прощения, что прерываю, — сказала она светским тоном. — Но для двух людей, которые якобы ненавидят друг друга, этот поцелуй вышел слишком пылким. Вы не находите?

Вилла оттолкнула Роя, одернула платье, пригладила волосы. Рой поправил очки, застегнул пиджак. Оба молчали.

Элинор сделала глоток шампанского, глядя на них поверх бокала.

— Я, конечно, понимаю, что страсть и ненависть ходят рядом. Сама такая. Но, может быть, вам стоит определиться, что именно вы испытываете друг к другу? Потому что со стороны это выглядит неоднозначно.

Вилла открыла рот, чтобы что-то сказать, но Элинор подняла руку.

— Не надо. Я не спрашиваю. Я просто констатирую факт.

Элинор перевела взгляд с их растрепанных волос на припухшие губы, на сбитое дыхание. Она видела — жар, идущий от них, напряжение, которое можно было резать ножом.

— Вы двое, — сказала она тихо, — как оголенный провод. Кто-нибудь обязательно ударится током.

Она перевела взгляд на Роя.

— Артур тебя ищет. Что-то по поводу гостьи из Дубая.

Рой кивнул. Бросил короткий взгляд на Виллу и ушел, быстрым шагом, не оглядываясь.

Элинор и Вилла остались вдвоем в коридоре. Тишина была густой, как сироп.

— Я не буду спрашивать, что между вами, — сказала Элинор. — Это не мое дело. Но я скажу вот что: Рой, не простой человек. Он не умеет в отношения. Он умеет в защиту, в контроль, в решение проблем. Если вы ждете от него цветов и признаний, не дождетесь. Он другой.

— Я знаю, — сказала Вилла. — Я не жду цветов.

— А чего вы ждете?

Вилла посмотрела на нее. В глазах Элинор не было осуждения, только спокойное, почти профессиональное любопытство.

— Я жду, что он перестанет решать за меня. Что он научится спрашивать. Что он увидит во мне равную, а не объект для защиты.

Элинор кивнула.

— Разумно. Но вы должны понимать: ему придется учиться этому с нуля. Он так жил всю жизнь. Это не изменится за неделю. Или за месяц. Если вы готовы ждать — ждите. Если нет — уходите сейчас. Будет больно, но переживете. Хуже будет, если вы останетесь и сломаетесь.

Вилла молчала. Элинор повернулась что бы уйти:

— И еще, — бросила она через плечо, остановившись. — Поздравляю. С ребенком.

Вилла замерла. Элинор улыбнулась, уголком губ, почти как Артур.

— Откуда вы знаете?

Элинор допила шампанское, поставила бокал на поднос, оставленный барменом, и повернулась к ней лицом.

— Дорогая моя, я трижды была беременна. Трижды. Я помню, как выглядит женщина, которую тошнит по утрам, но она делает вид, что это просто нервы. Я помню, как она ненавидит запах кофе, хотя раньше пила его литрами. И я помню, как она держится за живот, когда думает, что никто не видит. — Она усмехнулась. — Вы делаете все это. И еще вы смотрите на него так, будто он, единственный мужчина на земле, и вы готовы его убить и поцеловать одновременно. Это не требует слежки. Это требует только глаз.

Вилла молчала.

— Я просто поздравляю, — добавила Элинор, уже мягче.

Она ушла, цокая каблуками по мраморному полу. Вилла осталась стоять в пустом коридоре, прижав ладонь к животу. Она знает. Они все знают. Или догадываются. Мы больше не тайна. Она глубоко вдохнула, поправила платье и пошла обратно в зал. Прием еще не закончился. Работа еще не закончилась. Все остальное — потом.

Прием закончился в полночь. Гости разъехались, персонал убрал последние бокалы, орхидеи погрузили в фургон. Вилла стояла на крыльце особняка, кутаясь в пальто, и смотрела на мокрую после дождя улицу. Усталость навалилась свинцовой тяжестью, не только физическая. Внутренняя. Та, что копилась месяцами.

Подошел Рой. Встал рядом. Молчал.

— Элинор знает, — сказала Вилла, не глядя на него. — А значит, скоро узнает Артур.

— Уже знает.

Она повернула голову. Он смотрел прямо перед собой, на огни фонарей.

— Ты ему сказал?

— Нет. Он сам. Подошел перед отъездом. Спросил: «Это серьезно?» Я ответил: «Да». Он кивнул и сказал: «Береги ее».

Вилла хмыкнула.

— Артур Синклер сказал «береги ее». Как в плохом кино.

— Артур любит плохое кино. Он считает, что в нем больше правды, чем в хорошем.

Они замолчали. Дождь снова начал накрапывать — мелкий, противный, лондонский.

— Нам нужно поговорить, — сказала она. — По-настоящему. Не о работе. О том, что дальше.

— Знаю. Не здесь.

— У меня. Царица соскучилась.

Он кивнул.

Из особняка вышла Флоренс с планшетом в руке. Увидела их — стоящих близко, слишком близко для деловых партнеров, говорящих тихо, слишком тихо для рабочих вопросов. Она хотела окликнуть Виллу, сказать, что все готово к вывозу. Но передумала. Развернулась и ушла через черный ход. Пусть договариваются. Работа подождет.

В квартире пахло сандалом и кошкой. Царица, едва они вошли, потерлась о ноги Роя и ушла на подоконник, жест высшего одобрения. Вилла скинула туфли, прошла на кухню, поставила чайник. Он сел за стол. Она стояла у плиты спиной к нему.

— Я не знаю, как это работает, — сказала она. — Я никогда не жила с кем-то. Не строила отношения. У меня была работа, квартира, кошка. Мне хватало. Я думала, хватает.

Он молчал. Она повернулась, оперлась о столешницу, скрестила руки на груди.

— Теперь у меня будет ребенок. Твой ребенок. И я не знаю, что с этим делать. Я не готова переезжать к тебе. Не готова играть в семью. Я даже не знаю, умею ли я быть с кем-то постоянно.

— Я тоже не умею, — сказал он. — У меня никогда не было этого. Я жил один. Работал. Мне хватало.

— И что теперь?

Он посмотрел на нее. На ее уставшее лицо, на круги под глазами, на то, как она прикусила губу, привычка, которую он знал наизусть.

— Теперь мы учимся, — сказал он. — Ты не переезжаешь. Я не настаиваю. Но я буду здесь. Часто. Очень часто. Ты привыкнешь. Я привыкну. Посмотрим, что получится.

— А если не получится?

— Получится.

— Ты так уверен?

— Я не уверен. Я просто не вижу другого варианта.

Она смотрела на него. Он смотрел на нее. Чайник закипел и выключился. Царица спрыгнула с подоконника и ушла в спальню.

— Ты будешь меня бесить, — сказала Вилла. — Ты уже меня бесишь. Ты решаешь все сам. Ты молчишь, когда я хочу, чтобы ты говорил. Ты говоришь, когда я хочу тишины. Ты…

— Я знаю.

— Дай договорить. Ты невыносим. Ты контролируешь каждую мелочь. Ты смотришь на меня так, будто я вот-вот сломаюсь. Я не сломаюсь, Рой. Я не хрустальная.

— Я знаю.

— Тогда перестань.

Он встал, подошел к ней. Остановился в шаге.

— Я не умею. Это инстинкт. Ты, самое важное, что у меня есть. И ребенок. Я не могу не защищать. Но я могу научиться спрашивать.

— Спрашивать, — повторила она.

— Да. Как ты сказала. «Вилла, я думаю так. Что ты об этом думаешь?»

Она чуть не улыбнулась.

— Это прогресс.

— Я стараюсь.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом протянула руку, взяла его за ладонь.

— Я не обещаю, что будет легко. Я вспыльчивая. Сейчас особенно. Меня тошнит по утрам. Я хочу то соленое, то сладкое, то и то сразу. Я могу заплакать из-за всякой ерунды. Я невыносима.

— Я заметил.

— Заткнись.

Он не заткнулся. Вместо этого он поднес ее руку к губам и поцеловал — не романтично, не нежно. Просто прижался губами к костяшкам. Она замерла.

— Мы справимся, — сказал он. — Ты и я. Мы оба не умеем в отношения. Значит, будем учиться вместе. По ходу дела.

— Как всегда.

— Да.

Она вздохнула, высвободила руку, развернулась к плите.

— Чай будешь? Черный, без сахара.

— Буду.

Она разлила чай по кружкам, села напротив. Они пили молча. Дождь стучал по стеклу. Царица вернулась, запрыгнула на колени к Рою, свернулась клубком.

— Она тебя любит, — сказала Вилла. — Больше, чем меня, кажется.

— Она просто знает, кто здесь главный.

— И кто же?

— Ты. А я так, приложение.

Вилла фыркнула.

— Ты опасное приложение, Кейн. С тобой одни проблемы.

— Знаю.

Она допила чай, отставила кружку, посмотрела на него.

— Я не готова сегодня к… ты понимаешь. Слишком устала. Слишком много всего.

— Я останусь. Просто буду рядом.

Она хотела возразить — и не стала. Кивнула.

Рой взял телефон, который завибрировал на столе. Прочитал сообщение от Хейла, и его лицо на секунду стало жестче. Он убрал телефон в карман.

— Что-то случилось? — спросила Вилла, не поднимая глаз от схемы.

— Пока нет, — ответил он тихо.

Это «пока» повисло между ними тяжелым, мокрым от дождя воздухом.

Позже, когда Вилла уже спала, Рой стоял у окна ее квартиры и смотрел на пустую улицу. Дождь лил не переставая. Где-то на юге города, в портах, что-то менялось. Он чувствовал это кожей. Кто-то новый осторожно прощупывал границы. Пока тихо. Слишком тихо.