Монотонный писк вплёлся в темноту, вытягивая сознание наружу — медленно, мучительно, будто тащил за шиворот через вязкую, холодную воду. Звук повторялся с одинаковыми промежутками: ровными, бездушными, настойчиво убеждая, что я всё ещё жив. Слегка приоткрыл глаза, встречаясь с белым, режущим светом, и тут же зажмурился. Через мгновение повторил попытку, и расплывчатый мир постепенно обрёл форму: белый потолок, белые стены, дневной свет из окна, пробивающийся сквозь приоткрытые жалюзи. Следом пришла глухая и отдалённая боль, как эхо удара, которое всё ещё катилось внутри тела. В груди жгло тупо и тяжело. Под лопатками ныло, точно мне в спину вбивали железные клинья. Позвоночник словно залили расплавленным металлом, который уже остыл, но продолжал давить изнутри. Я сглотнул и сразу сморщился, ощущая сухость в горле. Насколько смог, повернул голову и увидел стойку с прозрачным пакетом. Трубка тянулась от неё к моей руке. Капельница… Больница… Сердце пропустило удар. Попытался приподняться, но тело не послушалось. Грудь сразу прострелило болью, и я сдавленно втянул воздух. Попробовал снова, на этот раз медленнее, но ничего не вышло. Сначала не понял почему. Просто лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок, пока паника неспешно распускалась внутри, как чёрное пятно в прозрачной воде. Затем опустил взгляд ниже. Ноги были на месте. Под тонким белым одеялом вырисовывались их целые очертания. Я уставился на них и попробовал двинуть ступней, затем пальцем. Ничего… Продолжал смотреть на бугорок под одеялом, туда, где должен был дрогнуть палец, хотя бы едва заметно, но белая ткань оставалась неподвижной. И тогда осознание ударило в голову с такой силой, что у меня потемнело в глазах. Память вернулась обрывками. Трасса... Рев двигателей... Вибрация руля в руках... Я вхожу в поворот, вижу справа чужой байк, ухожу от него, в последний момент, чисто на рефлексах. На секунду кажется, что пронесло. Следом вперёд вырывается Максим Данилов. Его мотоцикл зацепил скользкий участок. Колесо повело, зад сорвало в сторону. Я успел среагировать, уйти, проскочить мимо — и на долю секунды даже подумал, что снова выкрутился. Но в заднее колесо пришёлся удар. Байк вырвало из-под тела мгновенно. Меня повело, подкинуло, сорвало с седла, и мир разлетелся на клочья: асфальт, небо, металл, ограждение, в которое швырнуло со всей силы. И чернота. Я шумно вздохнул и закрыл глаза, пытаясь затолкать воспоминания обратно, но не получилось. Ощутил пустоту под рёбрами и растущий, холодный ужас. Дверь приоткрылась, и я посмотрел в сторону входа. В палату вошла медсестра — в светло-голубой форме, с собранными волосами и с маской на лице. Она машинально глянула на экран аппарата, после заметила меня и её глаза расширились. — Вы очнулись, — удивилась она, подходя ближе. — Очень хорошо. Я сейчас позову врача, Евгения Викторовича. Не двигайтесь, пожалуйста. Хотелось усмехнуться, но даже этого выдавить не смог. Время растянулось. Не знаю, сколько прошло — минута, десять, полчаса. Потом зашёл доктор. Мужчина лет сорока, с небольшой щетиной. Он подошёл к койке, посмотрел на монитор, заглянул в мои зрачки. — Нолан, вы меня слышите? — спросил Евгений Викторович. — Да. — Голос прозвучал хрипло. — Хорошо. Вы помните, что произошло? — Гонка, — выдавил я. — Столкновение... Он кивнул. — У вас перелом с повреждением структур спинного мозга. Мы сделали всё необходимое, чтобы стабилизировать состояние и снять непосредственную угрозу. Я смотрел на него, но по-настоящему услышал только одно: «Повреждение спинного мозга». — Операцию провели экстренно, — добавил он. — Три дня назад. Я нахмурился. — Три дня? Доктор склонил голову. — Да. Вы были без сознания и находились под медикаментозной седацией. Это необходимо после такой сложной операции. Я облизнул пересохшие губы. — Я... — горло сжалось. — Ходить буду? Евгений Викторович ответил не сразу, а во мне всё оборвалось ещё до его слов. — Я не знаю, — наконец ответил он. — Сейчас никто не сможет дать вам точный прогноз. Но возможности восстановления есть. Впереди очень долгий процесс реабилитации — уйдут месяцы. И, скорее всего, восстановление будет неполным. «Неполным». Я уставился в белую простыню. — То есть... — я запнулся. — Нолан, сейчас главное — стабилизация состояния после операции. Затем начнётся реабилитация. Мы будем делать всё возможное. «Всё возможное». Слова, которые не могут пообещать главного. Врач ещё говорил про наблюдение, о необходимости времени, но его речь проходила мимо меня, приглушённая. Затем он ушёл, и я, оставшись один, посмотрел в окно. Не моргая, уставился в серое небо, будто в нём находился хоть какой-то ответ. Ничего... Я всегда полагался на свои навыки: быстрая реакция, точные движения, полный контроль над собой. Уверенно справлялся с любой ситуацией, даже в полном беспорядке. Моё тело — мой союзник. Когда разум сомневался, тело действовало само. Но всё в одночасье рухнуло, когда мне объявили, что мой путь окончен. Я не спорил и не отрицал, а просто молчал. Боль можно заглушить, сломанную кость — зафиксировать. Но когда от человека остаётся только пустота, никакие лекарства уже не помогут. За дверью слышались приглушённые голоса, но они тонули в моём безмолвном крике. Через мгновение услышал осторожные шаги, которые узнал бы из тысячи других. Ещё до того, как дверь открылась, осознал, что вошла Ника. Я намеренно не повернул головы, продолжая смотреть в окно. Она медленно приблизилась, подвинула стул ближе и села. Несколько минут молчала, но неожиданно её ладонь накрыла мою. От этого простого прикосновения стало так больно, что я почти задохнулся изнутри. Грудь сжалась до невыносимости. Неторопливо вытащил руку из-под её пальцев. — Нолан... — прошептала Ника. Я ничего не ответил. Если посмотрю на неё, то разрушится всё то хрупкое, что пытался удержать под контролем. — Нолан, посмотри на меня. Я продолжал смотреть в окно. Потому что если не смотреть, будет легче сказать то, что крутилось в голове. Решение пришло мгновенно. Так будет правильно. — Обратись к Мареку, — наконец произнёс я ровным голосом. — Пусть займётся разводом. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь писком аппарата. — Зачем? — уточнила она. Я сглотнул. — Необходимости в нашем фиктивном браке больше нет. — Я сделал паузу, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я тебя не удерживаю. Ты свободна. Ника ничего не говорила несколько секунд, но затем в её тоне проскользнула хорошо знакомая острая нотка. — Если бы не больничная койка, — отчеканила она, — я бы сейчас тебе врезала. Я повернул к ней голову. Ника выглядела бледной, с заплаканными глазами, но в них горела ярость и боль. Волосы слегка растрёпанные, будто она не думала о себе несколько дней. И от этого мне стало только хуже. — Моё будущее неясно, — проговорил я, глядя на неё в упор. — Я могу не встать на ноги. Ника, ты не обязана хоронить себя рядом со мной. Ты молодая, красивая. Я выплачу тебе остаток суммы. Ника дёрнулась, будто от удара. — Нолан, ты сейчас напрашиваешься, — процедила она, — и я уже на грани того, чтобы запустить в тебя чем-нибудь. Я фыркнул и хотел улыбнуться, но сдержался. — Ты не заслуживаешь жизни, построенной вокруг инвалида. — Даже лежа здесь полуживой, ты всё равно пытаешься всё контролировать, — бросила она. — Потому что это у тебя получается лучше всего. Я отвернулся. — Я пытаюсь сделать правильно. — Нет. — Её голос стал жёстче. — Ты пытаешься решить за меня. Но ты не имеешь на это права, Нолан. Не тебе решать, кому с какой болью жить. Я почувствовал, как её пальцы снова нашли мою руку. На этот раз она взяла её крепче, не давая мне отстраниться сразу. — Нолан, я люблю тебя, — прошептала Ника. Мир на секунду остановился. Эти слова должны были согреть, спасти, дать опору, но вместо этого они глубже вонзились туда, где всё разворочено. Я закрыл глаза, потому что смотреть на Нику в этот момент стало невозможно. Я любил её слишком сильно, чтобы оставить рядом с собой, прикованным к кровати, к инвалидному креслу. Реабилитация может сожрать годы и всё равно не вернуть мне самого себя. Моё тело больше мне не подчинялось, и я не знал, встану ли вообще. Я подумал о её матери. О том, как много Ника уже вынесла. В её жизни и так существовала боль, зависимость от чужого состояния, бесконечный уход. Я не имел права на её жизнь, не хотел превратить себя в очередное бремя, которое она будет тащить из любви, долга, упрямства. Поэтому сделал единственное, что считал возможным. — Уйди, — тише сказал я. Ника замерла. Я открыл глаза и намеренно добавил холоднее: — Просто уйди, Ника, и не возвращайся. Ты мне больше не нужна. Я намеренно хотел сделать ей больно. Чтобы она разозлилась, возненавидела, хлопнула дверью и больше не вернулась. Потому что, если Ника останется — я сломаю ей жизнь. «Это правильно», — пронеслось в голове. — «Это необходимо». Ника медленно встала. Я не смотрел на неё, но чувствовал каждое её движение. — Я не останусь из жалости, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Но и не уйду по твоему приказу. Я стиснул зубы. — Если я когда-нибудь решу уйти, — продолжила она, — это будет только моё решение. Сейчас ты не отпускаешь меня, Нолан. Ты пытаешься сбежать первым. После этого Ника вышла, негромко закрыв дверь. В палате снова остались писк аппаратуры, запах лекарств и белый свет. Боль в груди, под лопатками, в позвоночнике казалась привычной, второстепенной. Настоящая агония сидела глубже — там, где я ещё недавно был уверен в себе, в своём теле, в завтрашнем дне. Теперь ничего из этого не осталось. Я не знал, как собрать себя по кускам. Не понимал, смогу ли пройти через это и каким окажусь на другой стороне. И самое страшное — я не был уверен, что когда-нибудь снова стану прежним.