Прошло несколько дней с той ночи, когда Ника впервые ушла из дома, а я просидел в кресле, ожидая её, как полный идиот. Не имел права спрашивать, где она была и куда продолжает уходить каждую ночь, полагая, что я не замечаю. Но перемены в ней становились всё очевидней. Ника к завтраку спускалась слишком бодрой для того, кто якобы плохо спал. Не растрёпанная, не вялая, а наоборот — чрезмерно собранная и воодушевлённая. Разумеется, у Ники имелись свои причины и способы справляться с внезапной публичностью. Её жизнь вне нашего договора оставалась личной, и я не собирался её контролировать. Но почему-то не отпускало ощущение, что мне не понравится то, что она скрывала. Этой ночью я вновь не сомкнул глаз. Ника крадучись прошла по коридору мимо моей спальни и снова ушла из дома. Казалось, даже сквозь закрытую дверь слышал её взволнованное дыхание, но так и не вышел. Не мог задавать вопросы, и это злило. Чувство беспомощности обволакивало, как холодное, липкое одеяло. За окном услышал низкий, рваный гул моторов и, вскочив с кровати, подошёл к окну. Вдалеке успел разглядеть быстро удаляющиеся красные стоп-сигналы нескольких мотоциклов. Тело моментально отреагировало: плечи напряглись, дыхание сбилось, а пальцы сжались в кулак. Рёв моторов пробудил старые кошмары: скрежет тормозов, крик, ослепляющий свет фар, запах металла и дождя. Я научился хранить память фрагментами, чтобы боль отпускала. Звук, свет, ускользнувшая ладонь, имя брата теперь звучали иначе. Я потратил годы, чтобы эти воспоминания не управляли мной. Но почему-то сейчас непроизвольно позволил им вновь возникнуть. Я подошёл к тумбе и взял телефон. Открыл список контактов и отыскал номер Ники. Смотрел на него несколько секунд, но так и не решился позвонить. Что бы я сказал? «Где вы?» — нет, слишком лично. «Почему вас нет дома?» — звучит как упрёк. «Всё в порядке?» — самый честный, но пугающий вопрос. Я пялился в темноту и понимал, что ждал Нику не как партнёр по договору и не как хозяин дома, отвечающего за безопасность всех, кто в нём жил. Ждал, потому что от неё зависело моё внутреннее равновесие, которого, как оказалось, почти не осталось. Спустя несколько часов я услышал внизу звук открывающейся входной двери. Усилием воли заставил себя не спуститься. Лежал на кровати и улавливал осторожные шаги на лестнице, затем по коридору, а следом слабый щелчок двери её спальни. Только тогда моё дыхание вернулось, но уснуть снова не получилось. Утром, разумеется, я выглядел собранным. Один из моих выработанных годами навыков. Люди принимали это за силу или хладнокровие, а на самом деле это привычка нервной системы, знающей, что слабость не помогает. Ника спустилась на завтрак вовремя. Светлая рубашка, уложенные волосы, спокойное лицо. Только лёгкая тень под глазами выдавала усталость. Она заварила себе кофе на кухне и вернулась в столовую, присев напротив. — У вас сегодня ранняя встреча? — в её голосе послышался энтузиазм. Я посмотрел на неё поверх чашки. — Да. — Сочувствую. — Не стоит. Ника кивнула. Меня охватило раздражение. Она, как всегда, мгновенно это почувствовала. Её взгляд метался, но постаралась сохранить спокойствие. — Во сколько выезжаем вечером? — невозмутимо спросила она. — В девятнадцать. — Поняла. — Марек прислал обновлённый список гостей. — Я прочитаю в машине. — Как хотите. И тогда Ника посмотрела на меня, её глаза сверкнули. — Кажется, я пропустила совещание, где решили, что сегодня меня терпят из профессионального долга. Я поставил чашку. — Если бы я вас терпел только из профессионального долга, все бы уже заметили. — Значит, вы сегодня особенно очаровательны. — А вы особенно наблюдательны. Ника медленно откинулась на спинку стула. Это всегда означало, что сейчас прозвучит что-то дерзкое. — Может быть, сразу озвучите проблему? — уточнила она. — Или будем дальше обмениваться вежливой неприязнью? Мой взгляд задержался на ней дольше положенного. Я мог бы спросить прямо: где она пропадала? Почему выглядит так, будто вернулась из другой жизни? Но это противоречило нашему соглашению, нарушению дистанции. — Проблемы нет, — отчеканил я. — Конечно, — фыркнула Ника. — Я просто плохо спал. — И решили отомстить мне за солидарность? — Вы охотно примеряете на себя чужие состояния. В её глазах на миг промелькнуло что-то похожее на боль. — Хорошо, — ответила она. — Учту. Ника встала, не допив кофе. Я сжал кулаки и на мгновение прикрыл глаза, ощущая сожаление. — Ника, — окликнул её. Она остановилась у двери, но не обернулась. И тут понял, что не знаю, что сказать. «Останьтесь сегодня дома?» «Пожалуйста, не уезжайте ночью?» — В девятнадцать часов, — повторил я. — Пожалуйста, без опозданий. — Разумеется, — бросила она, стоя спиной. — Я ведь здесь именно за этим. Когда дверь за ней закрылась, я остался сидеть в столовой, чувствуя непривычный порыв разрушить что-нибудь. Но вместо этого отправился на рабочую встречу. *** Вечером мы должны отправиться на закрытый приём с инвесторами. Обычно такие мероприятия проходили без напряжения: требовалось лишь поддерживать нужный тон, вовремя улыбаться и избегать лишних слов. Ника вышла из дома ровно в девятнадцать часов. Тёмно-синее платье, волосы уложены мягкой волной, спокойное выражение лица. Я стоял возле машины, но она даже не взглянула на меня. Поздоровалась с водителем, приняла от ассистентки папку с информацией о гостях и села в автомобиль. Я захлопнул дверь за ней и, обойдя, устроился рядом. — Я не опоздала, — произнесла она, не отрываясь от открытой папки. — Заметил. — Надеюсь, это хоть немного меня реабилитирует. Я повернулся к ней. — Если вы хотите продолжить утренний разговор, лучше не в машине. — А когда? Между салатом и десертом? — Когда перестанете воспринимать каждый вопрос как атаку. Ника тихо рассмеялась. — Забавно, что это говорите мне вы. — Да. — Тот, кто с утра обращается со мной, будто я лично спалила его акции. — Не преувеличивайте. — Я как раз преуменьшаю. Обычно вы куда более сдержанны. Я смотрел на Нику и понимал: она вправе злиться. И если я не возьму себя в руки, мы перейдём черту, после которой прежней дистанции не будет. — Хорошо, — сказал я. — Хотите честно? Она прикрыла папку и взглянула на меня. — Попробуйте. Машина скользила по вечерней Москве, огни мелькали за окном, отражаясь на её лице. За перегородкой водитель был отрешён. В этой тесной тишине честность казалась рискованной. Я выбрал безопасную часть правды: — Мне не нравится, когда от меня утаивают то, что может повлиять на происходящее. — На какое именно происходящее? — На общее. — Удобно, — усмехнулась Ника. — Можно подставить что угодно. — В этом и смысл. Она кивнула. — Значит, дело в контроле. — Нет. — Тогда в чём? Я замолчал и отвернулся к окну. «Потому что, на самом деле, мне плевать на всю эту фикцию с браком, плевать на пункты из грёбанного договора. Мне не нравилась та, скрытая, сторона жизни Ники. Ведь в ней не было места для меня». Я медленно вздохнул, и, разумеется, ничего не ответил. Разговор закончился, но напряжение осталось. Оно просочилось под кожу, туда, где спор бесполезен. Мы знали запретные зоны друг друга, но именно туда и шли. Остаток вечера мы отыграли безупречно. Ника улыбалась там, где нужно, а я смягчал углы, когда требовалось. Со стороны мы выглядели идеально совместимыми. Настолько идеально, что я даже иногда забывал, что это всего лишь хорошо отрепетированный спектакль для чужих глаз. Домой мы вернулись за полночь. Ника, шагая в гостиной сняла серьги и спросила, не глядя на меня: — Завтра у меня свободное утро? — До одиннадцати. — Хорошо. Хочу проведать маму. Ника уже приближалась к лестнице, когда я окликнул: — Ника... Она обернулась. Я посмотрел на неё, и в этот момент стало ясно: если сейчас выложу всё как есть, пути назад не будет. Ни к нашим прежним договорённостям, ни к той безопасной иронии, которая нас связывала. И уж точно не останется дистанции, которую мы создали, прикрываясь сотрудничеством. Поэтому лишь добавил: — Если вы снова уедете ночью, не отключайте телефон. Её лицо сначала смягчилось, а затем насторожилось. — Это просьба? — уточнила Ника. — Да. — Хорошо, — ответила она и поднялась. Я остался внизу, в полутёмной гостиной. Обратной дороги не осталось. И дело не только в том, что озвучил эти слова, нарушив негласное правило нашей договорённости — никаких личных просьб и эмоциональных привязок. Причина в том, что я хотел их произнести.