В рабочем гараже у Севы, как всегда, пахло горячим металлом и машинным маслом. Под потолком висели длинные лампы дневного света. У стены стояли стеллажи с банками, ключами, железными деталями, смысл которых понимал только Сева. В центре, на подкате, зафиксирован красный байк с разобранным боком, а рядом с ним — Сева в тёмно-зелёном костюме, перепачканном маслом. Марина сидела на старом диване у стены, подложив ладонь под поясницу, и с нежностью наблюдала за мужем. — Ника, рассказывай, — воскликнула она, как только я вошла в бокс, стянула куртку и бросила сумку рядом. — Как прошла неделя в логове Буше? Я хмыкнула и опёрлась плечом о верстак. — Не логово, а филиал военного штаба, — отчеканила я. Сева коротко усмехнулся, не поднимая головы от байка. — Всё настолько плохо? — У него день начинается в шесть утра, — выпалила я. — В шесть. Утра. Я, конечно, умею жить на недосыпе, но рядом с ним чувствую себя любителем. Нолан будто вообще не устает. Или очень талантливо притворяется. Марина улыбнулась. — Однажды я зашла на кухню, — продолжила я, — а он взвешивал продукты. Сева всё-таки поднял голову. — Взвешивал? Типа мясо? — Всё! — фыркнула я. — Овощи, крупу. Стоял с таким лицом, будто от лишних двадцати граммов брокколи рухнет фондовый рынок. Марина рассмеялась, прикрыв рот ладонью. — Я бы не выдержала. — Я тоже так думала, — поддержала я. — Но вроде привыкла. Сева отложил ключ на тележку и вытер тыльной стороной ладони лоб, оставив на виске тёмную полосу. — И каков Буше в жизни? Тяжёлый? Я пожала плечами. — Слишком собранный. Но пару раз я видела трещину в его идеальном фасаде. Недавно Нолан швырнул куртку на комод, снеся вазу, но я успела поймать. Хорошо, что не наполнила её водой и не поставила цветы. Разговаривая о Нолане, внутри снова мелькнуло странное ощущение, которое появлялось рядом с ним всё чаще. Он казался выверенным до последней складки на рубашке, но я всё чаще улавливала в нём утомление. По тому, как Нолан брал вилку, я понимала, хватит ли у него сил на разговор или любой звук будет раздражать. Различала, когда «нормально» означало «терпимо», а когда — «конец разговору». Было ещё нечто непонятное в Нолане. Он всегда реагировал на звуки с улицы. Не на все подряд — только на мотоциклы. Нолан замирал на мгновение, и это выглядело необычно. Он ведь профессиональный гонщик, для которого звук мотора — как родная речь. Но каждый раз, когда слышался рёв байка, Нолан будто выпадал из реальности. Его лицо менялось, становилось более открытым, словно он погружался в свои мысли или воспоминания. А потом он так же быстро возвращался, точно ничего не произошло. — Ещё я как-то уже уходила, — продолжила я, встряхнувшись, — услышала, как Нолан спорит с Мареком. Он вроде его менеджер. Речь шла про интервью. Нолану не понравился тон журналиста. — Тон? — переспросил Сева. — Именно тон, — кивнула я. — Они спорили так, будто решали не интервью отменить, а международный конфликт. Марина рассмеялась. — Ты же из больницы? — спросила она, успокоившись. — Как мама? Я пожала плечами и отвела взгляд на байк. — Без особых изменений, — ответила я и посмотрела на Севу. — Нужны деньги. Он виновато развёл руками. — Пока от Давида ничего не приходило. Ни одной ставки. Я кивнула. В этот момент в моей сумке зазвонил будильник телефона. Я полезла в сумку и выключила его. — Всё, — заявила я. — Мне пора. Нужно заехать в магазин и успеть приготовить ужин к возвращению Нолана. Сева прыснул. — Ты серьёзно ставишь будильник, чтобы не опоздать к своему работодателю? — Это напоминание, — отмахнулась я, — о том, что моя жизнь рядом с Ноланом превратилась в сущий строгий график. — Скоро начнёшь тоже взвешивать огурцы, — заметила Марина. — Не исключено, — сказала я и закатила глаза. Застёгивая сумку, я поймала себя на мысли, что слишком быстро привыкла к его дому, к переменам настроения Нолана, которые уже меньше раздражали. Думала, что буду уставать сильнее, однако рядом с Ноланом мне становилось спокойнее. Хотелось задержаться, обсудить меню на ближайшие дни, наслаждаясь его приятным, низким голосом. — Ладно, — выдохнула я, закидывая сумку на плечо. — Я поехала. Я нагнулась к Марине и осторожно обняла. — Пиши, — прошептала она мне на ухо. — Напишу. Севе я махнула рукой. — Даже не подходи, — предупредила друга. — Я не собираюсь везти на себе запах гаража. Он посмотрел на свои перепачканные рукава и ухмыльнулся. — Какая ты нежная стала. — Это не нежность, а здравый смысл. Не хватало ещё, чтобы Нолан учуял на мне запах машинного масла, вместо сливочного. Я натянула куртку, напоследок помахала друзьям и вышла из гаража на улицу. В голове выстроила следующий маршрут: магазин, дом Нолана, кухня, ужин. Запрыгнула в машину, завела двигатель и тронулась, предвкушая встречу с Ноланом. От этих мыслей сердце почему-то забилось чаще, а на лице невольно появилась улыбка. *** К ужину Нолан снова выглядел измотанным. Он не любил яркий свет в столовой, поэтому я его приглушила. Нолан сидел за столом, погружённый в планшет, где шёл эфир аналитики. До меня доносились обрывки фраз о скорости, грани и о том, как публика любит красивую опасность, но осуждает тех, кто заходит слишком далеко. Я поставила тарелку с ужином перед Ноланом. Он кивнул, не поднимая взгляда. Я уже развернулась, чтобы вернуться на кухню, когда с экрана долетело что-то про «безответственный культ риска». Ведущий произнёс это надменным, уверенным тоном, свойственным тем, кто рассуждал о морали, сидя в тепле и никогда ничем не рискуя, кроме репутации в соцсетях. Я фыркнула громче, чем планировала. Нолан поднял глаза. — Что? — спросил он. — Ничего. — Судя по тону, не ничего. Я задержалась у стола, глянула на экран. Там как раз сменился кадр, и ведущий с идеальной причёской утверждал, что люди, одержимые скоростью и адреналином, на самом деле не знают, как жить обычной, нормальной жизнью. — Просто забавно, — вырвалось у меня. — Как же люди любят осуждать риск, но уверена, они ни разу не рискнули по-настоящему. Нолан отложил вилку так, что я напряглась, пожалев о сказанном. — Одно дело — жить, другое — искать смерти, — бросил он. — Я не говорила о том, чтобы убиться. — Обычно именно так и заканчиваются разговоры о красивом риске, — сухо ответил он. В его голосе чувствовалось напряжение. Я понимала, что нужно закрыть тему, но не сделала этого. — Нет, — отрезала я. — Так рассуждают те, кто опирается на чужие ошибки. Некоторые люди просто боятся выйти за пределы привычного комфорта, а для других риск — как глоток недостающего воздуха, возможность выпустить пар и очиститься. Нолан посмотрел на меня, и в тот же миг все звуки исчезли. Тишина стала оглушительной, словно я оказалась под водой. Его взгляд — не просто тяжёлый, а как будто высечен из камня, безжалостно проникающий глубоко внутрь. По спине пробежал холодок, ладони стали влажными, а в груди защемило от неясного предчувствия. На мгновение мне показалось, что произнесла что-то чудовищно обидное. — Вы приукрашиваете то, что не заслуживает такого отношения, — заметил он. — А вы говорите так, будто уже заплатили за это больше, чем хотели, — слова сорвались, повиснув в воздухе. Нолан снова посмотрел на меня, и я почувствовала, как внутри всё сжалось. На этот раз я задела его за живое. Он не изменился внешне — ни дрогнул, ни отвёл взгляд, но его лицо стало похоже на маску. Казалось, он мгновенно собрал все свои эмоции, запер их внутри, чтобы не выдать себя. С кухни донёсся тихий щелчок холодильника, нарушая гнетущую тишину. С улицы, очень некстати, прокатился звук мотоцикла, быстро затихший вдали. И тут заметила, как Нолан едва заметно сжал челюсть. Этого стало достаточно. Я осознала, что дорога для него — не просто хобби, работа или красивая картинка. Нечто гораздо более личное, глубокое, о чём он, разумеется, молчал. Меня охватил стыд. Я узнала эту реакцию: когда человек внешне спокоен, но внутри него бушует буря, всё сжимается и переворачивается. В горле пересохло, и я с трудом сглотнула. — Я не имела в виду... — Я знаю, что вы имели в виду, — перебил он, сменив тон с резкого на приглушённый. Нолан отвёл глаза, взял вилку и, кажется, с трудом вернулся к еде. Я не стала ничего добавлять, просто кивнула, взяла со стола стакан и направилась на кухню. — Порой за риск приходится платить, — донеслось мне вслед. — И не только тебе. Я поставила стакан в раковину и, опершись на холодный камень, с шумом выдохнула, будто держала воздух в себе целую вечность. Посмотрела на ладони, которые почему-то горели, словно я держала что-то раскалённое. Не просто тепло, а настоящий жар, пульсирующий под кожей. Включила ледяную воду и подставила руки под струю. «Порой за риск приходится платить». До меня дошло. Дело не в словах, а в том, что они означали. В них сквозила утрата, тяжесть вины, которые Нолан впитал в себя. Теперь стало ясно, почему он иногда погружался в себя, почему его взгляд становился отчуждённым, почему он так стремился контролировать всё вокруг. Я опустила голову и прикрыла глаза. Внезапно поняла, что думаю о Нолане иначе. Не как о работе или о сложном начальнике, с которым нужно держать дистанцию. А как о мужчине, со своей болью, которую он скрывал. За спиной отодвинулся стул, затем раздались шаги. Я открыла глаза, но не обернулась, делая вид, что занята, однако тело натянулось, как струна. Выключила воду и замерла. По спине прошёлся обжигающий жар, затрагивая каждый сантиметр кожи. Я нахмурилась, не понимая возникшей реакции, и тут ощутила невесомое дыхание на шее. Я резко обернулась. Нолан стоял так близко, что могла разглядеть каждую ресничку и морщинку вокруг глаз. Он выглядел отстранённым, а я от растерянности не смогла произнести ни звука. Мы просто молча стояли и смотрели друг на друга. Внезапный щелчок автоматики вернул нас в реальность. Свет вспыхнул, и Нолан слегка вздрогнул, словно очнувшись от сна. В его глазах мелькнуло замешательство, будто сам не понимал, как оказался так близко. Он немного отступил, нарушая ту невидимую грань, которая казалась хрупкой и одновременно притягательной. — Спасибо за вкусный ужин, — мягко произнёс Нолан, и прозвучало это как призыв к перемирию. — Пожалуйста. — И вы были не совсем неправы, — добавил он. — А вы были слишком резки. Нолан едва заметно улыбнулся. — Да, — ответил он. — Тогда мы квиты. Он кивнул и ушёл, а я ещё некоторое время простояла на кухне. За окном промелькнула очередная машина, и я невольно уставилась в тёмное стекло. В отражении будто увидела не себя, а весь дом: его тишину, порядок и человека, который так отчаянно пытался всё держать в руках, словно искупая какую-то давнюю, упущенную возможность. Кто Нолан на самом деле, когда спадала его безупречная маска? Что терзало его изнутри, оставляя невидимые шрамы на душе? И почему эти вопросы так настойчиво стучались в мою голову, хотя не имели ко мне никакого отношения? Новое, незнакомое чувство, возникшее глубоко внутри, мне не понравилось, но понимала — оно поселилось надолго.