Холл «отеля» ОЗЛ освещал мягкий свет, льющийся из-под потолка. На полу лежали изъятые у преступников документы, сотовые телефоны и деньги, а три моих ликвидатора направляли друг на друга оружие. Смотритель отеля, носящий позывной Носорог, стоял у двери в камеру задержанного и целился в ликвидатора Питона. Бизон же — другой мой ликвидатор, целился в Носорога.

— Зачем вы её туда посадили⁈ Кто поменял коды замков⁈ — вопрошал он нервно, сквозь стиснутые зубы.

— Что за бардак у тебя тут, лейтенант? — спросил подполковник стоящий рядом.

— Это то, о чём я тебе говорил, — произнёс я и дал команду Тиммейту: — Тиммейт, звук на динамики отеля!

И писк — что-то среднее между сиреной и свистом, усиленный кратно, — оглушил наши уши, а Носорог, открыв рот, опустил своё оружие, вдруг обернувшись, взирая сквозь открытую «кормушку» на камеру с задержанным.

Сзади нас дверь дёрнули, потому что она не успела закрыться, и четверо ГРУшников в чёрной форме выбрали моих вооружённых людей целями своих стволов.

— Да! Эта тварь так умеет. Реально хочешь её в своё ведомство привести? — спросил я у ГРУшника.

— Я этого гада сейчас жгутом придушу! — выпалил Питон, подходя к двери с задержанным.

— Мы его обкололи наркотиками, но вы слишком долго ехали, и он в себя пришёл. Видимо, можно ему во второе бедро пулю пустить — так послабее будет, — произнёс я, видя, как Питон не может открыть дверь.

— Так это он ещё и раненный? Если ты меня не накалываешь, конечно, — проговорил подполковник ГРУ Алексей Сергеевич.

— Какие уж тут наколки, — пожал я плечами. — Хотите взглянуть? Только давайте оружие положим на стол к смотрителю отеля.

И Носорог прибыл за стойку смотрителя с мониторами, а свой АКМ убрал в колодку под столом.

— Простите, ребята, — мне показалось, что меня оттуда зовут, — тихо произнёс он.

Я положил ему на стол свой АКМ с афганской спайкой магазинов — тяжёлый и неудобный. А подполковник, кивнув своим бойцам, чтобы те подошли ближе к столу, выложил туда свой табельный пистолет из скрытой кобуры под мышкой.

К двери задержанного мы подошли вместе. Он сидел в камере, голый и обрюзгший. На вид ему было лет шестьдесят. Сидел он к нам как раз той стороной, где у человека была набита свастика с вписанным туда перевёрнутым треугольником и петлеобразной руной хвостиками вниз.

Он словно почувствовал наше прибытие и повернулся своей седовласой головой к «кормушке». Лицо было в крови — она сочилась из ноздрей, стекала по бритому и морщинистому подбородку и по волосатой седовласой груди. На шее у человека была набита аббревиатура RA, а на левой ноге — замотанная пулевая рана.

— Какие мысли по нему, Медоед? — спросил подполковник.

— Кровь из носа — значит, он на пределе своей особенности. У меня мыслей по нему нет, но думаю, когда пуля в ноге начнёт гноиться и пойдёт общее заражение, внушать эти галлюцинации ему будет тяжелее, — произнёс я. — Дядя Миша сказал нациста вам не отдавать, но давать вам его допрашивать тут, у нас. У меня, кстати, есть адрес клиники, которая занималась транспортировкой наших граждан к ним. У них там орден в Европе, люди верят в какую-то форму зла и стараются её приблизить. Татуировки, видимо, вместо знаков различия. Аббревиатура RA сделана так, чтобы была частично видна — я думаю, это метка, что-то типа наших офицерских погон.

— А остальные такие же? — спросил меня подполковник.

— Ещё трое. Двое татуированных, третий — нет. При них изъяты деньги, документы, оружие. Всё это, включая тех троих, я отдам вам под расписку о том, что вы их приняли.

— Понял. Ну а эта клиника — там много таких, как он? — спросил у меня подполковник.

— Вернувшихся? — переспросил я.

— И вернувшихся, и с особенностями, и татуированных.

— Вернувшиеся — редкость. Вам, считай, повезло что увидели лично.

— Добро, лейтенант. Я троих у тебя забираю, а этому супчику я подготовлю вопросы и коллегиально снова приедем поработаем с ним.

— Хорошо, — кивнул я, и за стойкой у смотрителя отеля заработал принтер.

— Печатаю, Медоед, тебе акт приёма-передачи, — произнёс Тиммейт у меня в ухе.

Мы вернулись к стойке, а я взял свеженаписанную бумагу. И, бегло глянув на неё, передал её подполковнику. Тот, ознакомившись с листком, сверяя то, что было найдено у задержанных и лежало на полу, кивнул и, достав ручку из кармана, подписал.

— Парни, оружие, документы, деньги — грузим! Медоед, где те трое? — выдавал он своим указания.

— Носорог, отдай ребятам пленных, — попросил я у смотрителя отеля, и тот отправился отпирать задержанных.

ГРУшники забирали всё, что могли унести — всё, кроме ложного Дяди Миши (ЛДМа, как мы его между собой прозвали) и сотовых, в каждый из которых я по очереди втыкал шнур Тиммейта, только потом отдавая им. А на прощание подполковник пожал мне руку, спросив:

— Ты хотел бы поучаствовать, когда клинику будем брать?

— Да, я хотел бы, — кивнул я.

— Я попробую организовать уже сегодня, — произнёс он.

— Звони, — ответил я, смотря на светлеющее небо. — Я всё равно не усну уже.

Я провожал две машины ГРУ взглядом и думал о том, что вон у ребят и экипировка есть, и порядок, и чёткое понимание, что делать. А у нас… а у нас слишком много свободы, отданной на откуп специалистам на местах, и жуткий кадровый голод.

Войдя обратно, я снял с себя броню — моя свежекупленная водолазка под ней изрядно пропотела — и вошёл в отель, видя, как ликвидаторы собрались у столика смотрителя отеля, что-то обсуждая.

— Просто к камере его с оружием не ходите — и всё. Код есть только у меня, — опередил я их вопросы про технику безопасности.

И, сдав оружие, сам подошёл к двери, приложив к биометрическому замку свою ладонь.

— Тиммейт, готовься пробуждать, — тихо произнёс я, зная, что его устройство в моём кармане джинс всё слышит.

Я вошёл в его камеру, и дверь за моей спиной закрылась. А мой узник так и замер в позе побитого ворона.

— Давай с простого начнём, — начал я. — Кто ты и как тебя зовут?

— Консула, — произнёс он.

— Ты не понимаешь своего статуса. Тебя больше нет в живых для этого мира, и ты теперь целиком во власти ОЗЛ — тех самых опричников, о которых вы «пели» в СиСР. А с тобой говорит тот, кого вы называли главным оружием Путина. Можно сказать, у тебя эксклюзивная возможность со мной поговорить и даже убедить меня в чём-то.

— Консула, — выдохнул он.

— Возможно, мне надо отдать тебя на казнь и посмотреть, что будет? — спросил я.

— Почему ты мучаешь меня? — спросила она.

Ира сидела обнажённой в этой пустой камере. Её лицо было в крови, её бёдра были в крови, пускай пулевое отверстие и было затомпанирвоанно.

— Как ты тут очутилась? — спросил я, и тут же свисток у меня в ухе вытащил меня из морока.

— Выведи меня отсюда, — продолжил нацист уже своим голосом, в надежде смотря на меня, выпрямляя спину, словно это был не он.

— Конечно, милая, — произнёс я и сел на колени перед ним, словно я всё ещё был под этим наваждением, а Тиммейт снова свистнул, на всякий случай.

— Они хотят меня убить. Неужели ты не спасёшь меня, мой милый Медоед? — произнёс мужичок.

И тут, я засунул ему в пулевое отверстие большой палец правой руки, схватив за бедро его левой, и вцепившись в горло. Он взвыл сквозь хрип — ведь я стискивал его старческий кадык. А в ране уже шевелился мой палец, разрушая тампонаду Питона, вновь норовя открыть кровотечение.

— Нравится тебе это делать, мозгоёб⁈ — прорычал я, ощущая, как особенность Сидорова снова поднимает ткань моих джинсов. — Я тебе в эту дыру кулак запихаю и в саду посажу в качестве нацистского дерева, чтобы белки туда лазили и орехи туда свои… прятали!

Мои зубы скрежетали, а пальцы давили на горло и на рану, пока руки старика, измазанные его кровью, не попытались отодвинуть моё лицо. Пальцами левой руки я передавил ему сонные артерии, погружая нациста в сон. И, встав, подошёл к двери, приложив ладони к внутренней панели замка.

Замок пискнул, и дверь отъехала. Мои ликвидаторы стояли в коридоре, смотря на меня, а их оружие было при них и наготове.

— Закуйте этого хера в наручники. Эта мразь или мне всё скажет, или сдохнет, — произнёс я, добавив уже Тиммейту: — Подготовь мне главные вопросы к этой гадине.

— Что он тебе показал? — спросил меня Питон.

— Тебя без одежды, — рыкнул я на Питона и, дойдя до туалета, умыл своё лицо и руки водой, понимая, что всё равно придётся марать.

И, понимая, что каждый раз он «попадает» в меня, показывая мне Иру, я закрыл глаза, постаравшись поймать дыхание в равностороннее крутящееся «колесо», следя за ним, а вода так и журчала передо мной в раковине. Вот только я был уже не тут.

Золотая комната с сотнями свечей сияла вокруг меня, а Суй Фэн сидел на своём коврике, а я, как ни странно, сидел напротив.

— Твоя душа снова тревожна. Повод никогда не ездить на север, — произнёс он.

— Не на север, на запад получается, — произнёс я.

— Север, запад… какая по сути разница? Если душу колышет от любого ветра, то везде будет холодно.

— Это что-то на мудром, — произнёс я. — Суй Фэн, мне совет нужен. У меня вернувшийся один, он вводит всех, кто с ним общается, в состояние морока, заставляя видеть близких людей, притом так плотно налегает, что ему веришь.

— А ему верить нельзя? — спросил у меня Суй Фэн.

— Это враг, — ответил я.

— Ну, раз твоя вера в себя ниже, чем вера во врага, тогда помести свет на голову, чтобы туда не проходила его тьма, — произнёс он, и я снова увидел своё отражение в зеркале.

Косматый, мокрый, небритый, со обрамлёнными синяками, впалыми, уставшими и голубыми глазами, чья радужка чуть погружена в нижнее веко, отчего взгляд казался безумным.

— Если это лик современного добра, то я Санта-Клаус, — произнёс я себе под нос.

«Зло вынуждено быть красивым потому, что как и ложь, оно не ограничено в образах. Добро же всегда выглядит неприглядно, потому что не способно сдвинуться со своих канонов правды», — прозвучал в голове голос Фэна.

«Что-то на мудром и непонятном», — подумал я и пошёл назад в камеру.

Но с каждым своим шагом я всматривался в своё дыхание и на этот раз, словно разжигая огонёк на своей переносице — невидимый никому, не ощутимый даже мной, насоветованный по сути моей фантазией, если быть рациональным, — однако то, с чем я столкнулся, рациональному зерну не подчинялось, и нужно было как-то соответствовать.

В комнату к агенту «Наследия» я входил уже практически ощущая у себя на носу сияние. И, скомандовав покинуть камеру ликвидаторам, я взял табуретку и присел рядом со стариком в наколках. Он был всё ещё без сознания, растянутый на кушетке двумя парами наручников: седой на голове, седой на груди, седой под мышками и на лобке.

— Про-сы-па-ем-ся! — произнёс я, похлопав нациста по пулевому ранению, словно в борьбе при дружеском спарринге, нежно, три раза.

— М-м-м-м… — прохрипел мне старик.

Как же я ненавижу вас пытать. Делаете из меня средневекового палача, и ещё и особенность «Садиста» говорит всем, что мне это якобы нравится… Но я достал сотовый, чтобы посмотреть вопросы, которые мне составила ИИшка.

И, сунув палец в пулевое отверстие, я спросил его прямо в ухо:

— Твоё настоящее имя!

— Ф-Флориан Глёснен! — прокричал вернувшийся.

— Точно не Консул? — спросил я, надавливая на рану. — А то смотри, я приглашу девочку одну, она тебя быстро расчихвостит!

— Флориан, точно. Глёснен, — выдохнул он, жадно хватая воздух.

— Очень приятно, Флориан. Ну а меня ты знаешь, я думаю? — уже тише спросил я, убирая палец из раны.

— Знаю, — ответил он.

— Видишь что. Мне не приносит это удовольствия никакого. На штаны не смотри — это побочка от особенности. Китайцы называют нас с тобой и таких, как мы, культиваторами. Но скажи мне, Флориан, какая это на хрен культивация?

И на этих словах у меня вдруг сдавило голову, а у Флориана потекла кровь из носа.

— Милый, выпусти меня, давай уедем, — произнёс он, смотря мне в глаза своими светлыми глазами.

И я снова засунул ему в пулевое отверстие большой палец, что тот же Мцыри — Лермонтова, и провернул дважды. Зверь снова взвыл.

— Давай без этого, а, Флориан? Попался советскому солдату, так давай отвечай. Ваши-то наших похлеще пытали с 41-го по 45-й?

— Мы у вас не доработали, — произнёс он, мотая головой, словно в бреду. — Вас надо было в печах всех сжечь, но немецкое общество и даже армия не готова была. Вот силы и не хватило.

— На что не хватило? — спросил я.

— На войну с вами, недолюдьми.

— Ну что я тебе могу сказать? Назвался орком — защищай Мордор, — улыбнулся я. — Вот только вы не эльфы нихера! Второй вопрос знатокам Наследия задаёт простой росгвардеец из Сибири, Вячеслав Игоревич Медоедов. В каком году ты, немчура, погиб? Будете сразу отвечать или возьмёте один палец в рану?

— 16 октября 1946 года, после Нюрнберга, — было мне ответом.

— 16 октября 1946 года приведено в исполнение наказание двенадцати нацистам, — произнёс Тиммейт у меня в ухе. — Флориана Глёснена среди них не было.

И снова был палец в рану, и снова крик, который закончился вздохом и потерей сознания пытаемого. И я, потрогав пульс, вдруг понял, что клиент уходит с процедуры.

Делая два вдоха в рот с зажатым носом, и пятнадцать нажатий на грудь, и снова два вдоха до подъёма грудной клетки, и снова нажатия — я всеми силами пытался его вернуть.

Как вдруг в дверь постучали, и я отшагнул к двери, открыв её. Питон стоял с недоумевающим взглядом.

— Медоед, я-то думал всё — очаровал тебя колдун, что ты его в губы целуешь!

— Чушь не неси. Давай сюда кислородную маску, у меня человек с допроса в Валгаллу уходит.

— Ты что, вставлял ему в руку своё оружие? — спросил у меня вроде взрослый человек и, увидев моё гневное лицо, побежал искать маску.

А я принялся «качать» старика дальше, пока кашель не ознаменовал его пробуждение к жизни, а блювота не изверглась изо рта, сделав невозможным его повторное «воскрешение» методом «рот в рот».

«Эти пытки — это какая-то игра в шахматы», — подумал я, смотря на подбегающего Питона с прозрачной маской и помпой.

— Штуку эту оставляй и сам уходи, а то Веру свою на кушетке увидишь. Я помню, как ты за неё дрался с простреленной ногой.

— Я не помню, и хорошо, что не помню, — произнёс Питон, оставляя маску и уходя, захлопывая дверь камеры на пищащий магнитный замок.

— Ну, ариец, есть там что-нибудь за чертой смерти? — спросил я, взяв из туалета туалетную бумагу и вытерев нацисту лицо.

— Ты и сам знаешь, что нет, — произнёс он хрипло.

— У меня есть! Меня там ждут друзья и враги, все кого я убил, по колено в грязи и крови, — поведал я ему мои галлюцинации и сны.

— Если вокруг грязь, кровь и трупы — значит, ты червь, — произнёс он.

— Найти у тебя дырочку для опарыша? — спросил я.

— Не надо. Я буду говорить.

— Что такое RA на твоей шее?

— Ritter der Ahnenerbe. Рыцарь ордена «Наследие», — произнёс он.

— Рыцарь, значит? — спросил я. — Сэр Флориан, как так получилось, что вас нет среди осуждённых к повешению после процесса над фашистами?

— Потому что я соврал тебе. Я умер в 1976 году, в своей постели от рака, в моей резиденции в Австралии.

— А как ты туда попал? — спросил я.

— По морю, на подводных лодках фюрера.

— Чушь какая-то, — покачал я головой. — Кто твой непосредственный куратор в Вевельсбурге?

— Если ты не поверил в подводные лодки, то его фамилия тебе тоже покажется чушью, — было мне ответом.

— Удиви же меня, — весело хлопнул я дедка по другой его, «живой» ноге, отчего он поморщился и, открыв рот, выдал фамилию, ту, которую я и правда не ожидал услышать…