Потом люди земли пошли прямо к падавшему солнцу. Раньше они оставались на одном месте. Солнце, глаз в небе, было неподвижно. Оно всегда бодрствовало, открытое, смотрело на них и согревало мир. Свет его, хоть и очень сильный, не приносил Тасуринчи беспокойства. Не было вреда, не было ветра, не было дождя. Женщины рожали чистых детей. Если Тасуринчи хотел есть, то окунал руку в воду и доставал бьющуюся дораду, или выпускал стрелу, не целясь, заходил на несколько шагов в лес и вскоре находил убитую пукакунгу, куропатку или трубача. Еды всегда было в достатке. Войны не было. Реки полнились рыбой, а лес – зверьми. Никаких машко не было. Люди земли были сильными, мудрыми, спокойными и дружными. Жили мирно, без гнева. Прежде, чем наступило после.

Уходившие возвращались, облекаясь духом лучших. Получалось, что никто не умирал. «Мне пора уходить», – говорил Тасуринчи. Спускался на берег реки и устраивал себе ложе из сухих листьев и веток с кровлей из пальмы унгураби. Вокруг ложа поднимал изгородь из заточенного тростника, чтобы капибара, рыская по берегу, не съела его труп. Ложился, уходил и вскоре возвращался, селился в том, кто больше приносил добычи, лучше сражался и соблюдал обычаи. Люди земли жили вместе. Мирно. Смерть не была смертью. Человек уходил и возвращался. Вместо того, чтобы ослаблять, смерть укрепляла, прибавляя тем, кто оставался, мудрости и силы ушедших. «Мы есть и будем, – говорил Тасуринчи. – Кажется, мы не умрем. Те, кто ушел, вернулись. Они здесь. Они – это мы».

Почему же, если они были так чисты, люди земли пошли? Потому что однажды солнце начало падать. Пошли, чтобы не упало ниже, чтобы помочь ему подняться. Так говорит Тасуринчи.

Так, по крайней мере, я узнал.

К тому времени солнце уже успело повоевать с Кашири, луной? Возможно. Оно заморгало, замельтешило, свет погас, и его стало едва видно. Люди начали дрожать и растираться руками. Это был холод. Так началось после, надо думать. В полутьме испуганные, не привыкшие люди попадали в свои же капканы, ели оленину, думая, что едят тапира, и не узнавали дорогу от маниоковой грядки обратно до дома. «Где я? – в отчаянии думали они, бродя вслепую и спотыкаясь. – Где мои родичи? Что происходит в мире?» Задул ветер. Завывая и размахивая руками, он сшибал верхушки пальм и вырывал с корнем огромные сейбы-лупуны. Шел оглушительный ливень, реки разлились. Пекари захлебывались целыми стадами и плыли вверх копытами по течению. Реки текли вспять, запруды прорывало, лагуны оборачивались реками. Души утратили спокойствие. Смерть перестала быть уходом. И стала смертью. «Нужно что-то делать», – говорили люди. Смотрели вправо, влево и говорили: «Что? Что нам делать?» «Нужно пуститься в путь», – велел Тасуринчи. Кругом была одна темнота и вред. Маниока начинало не хватать, вода смердела. Уходившие уже не возвращались, их отпугивали бедствия, и они навсегда терялись между облачным миром и нашим. Люди чувствовали, как у них под ногами, под землей, бежит густая Камабирия, река мертвых. Как будто приближается, как будто зовет их. Пуститься в путь? «Да, – сказал серипигари, закашливаясь табаком во время дурмана. – Идти и идти. И помните: как только перестанете идти, уйдете навсегда. И солнце за собой утянете».

Так он начался. Поход, путь. Шли в дождь и не в дождь, по земле и по воде, поднимались в горы и спускались в овраги. Леса были такие густые, что днем в них царила ночь, а равнины походили на лагуны, потому что на них не росло ни кустика, как на голове у человека, которого бесенок камагарини оставил без волос. «Солнце еще не упало, – подбадривал их Тасуринчи. – Оно спотыкается, но подымается. Берегитесь, оно засыпает. Разбудим его, поможем ему». Мы страдали от вреда и смерти, но все шли и шли. Хватит ли всех искр на небе, чтобы сосчитать, сколько лун прошло с тех пор? Нет. Мы живы. Мы движемся.

Чтобы жить на ходу, им, прежде, пришлось стать легкими и избавиться от всего имущества. Им. От жилищ, от животных, от посадок, от бережка, куда они спускались за черепахами с соленым мясом; от леса, кипящего певчими птицами. Взяли только самое нужное и пошли. Был ли поход через лес наказанием? Скорее праздником, как рыбалка или охота в сухой сезон. Они оставили себе луки и стрелы, рога с ядом, трубки с краской из ачиоте, ножи, барабаны, кушмы, в которые были одеты, сумки и полосы ткани, чтобы нести детей. Младенцы рождались на ходу, старики умирали на ходу. Когда начинал брезжить свет, сплетенные ветви уже шевелились от их шага, они шли, шли, друг за другом, мужчины держали оружие наготове, женщины несли корыта и корзины, и глаза всех и каждого были устремлены к солнцу. Мы все еще не сбились с пути. Видно, упорство сохранило нас чистыми. Солнце не упало, все никак не падает. Уходит и возвращается, как везучие души. Согревает мир. Люди земли тоже не упали. Мы здесь. Я посередине, вы вокруг меня. Я говорю, вы слушаете. Мы живем, мы идем. Видно, это и есть счастье.

Но им, прежде, пришлось жертвовать собой ради здешнего мира. Терпеть бедствия, страдания и вред, какие уничтожили бы любой другой народ.

Как-то раз идущие люди устроили передышку. Ночью рычал ягуар, и владыка грома рокотал глухим голосом. Было много плохих знаков. Бабочки залетали в жилища, и женщинам приходилось отгонять их от мисок с едой, потрясая циновками. Кричали совы и чикуа. «Что-то будет?» – гадали люди в испуге. Ночью река так поднялась, что на рассвете они обнаружили, что окружены бурными водами, полными веток, кустов, сорной травы и трупов, которые разваливались на куски от удара о берег. Они быстро нарубили деревьев, наделали плотов и каноэ, пока наводнение не успело проглотить островок, оставшийся от земли. Им пришлось пуститься по мутным водам и грести. Они гребли, гребли, и пока одни отталкивались шестами, другие кричали: справа пороги, слева водовороты, а вон там, там, хвост якумамы, гигантской анаконды, она хитрая, тихо дожидается под водой, когда перевернуть каноэ и сожрать гребцов. В глубине леса Киентибакори, хозяин демонов, пил масато и плясал от радости в окружении камагарини. Многие тонули в потоках, когда вырванное с корнями дерево, невидимое под водой, ломало плот и похищало целые семьи.

Такие больше не возвращались. Их разбухшие тела, покусанные пираньями, иногда прибивало к берегу, или их ошметки свисали меж корней дерева над водой. Не следует обманываться. Те, кто уходит так, уходят навсегда. Ведали ли об этом серипигари тогда? Кто знает, появилась ли уже мудрость. Видно, если птицы и звери добираются до оболочки человека, душа его больше не может найти обратную дорогу. Она теряется, превращается в бесенка камагарини и спускается к тем, кто внизу, или превращается в божка саанкарите и поднимается в верхние миры. Поэтому прежде они не доверяли рекам, лагунам, даже мелким ручейкам. Враждовали с ними. И бороздили воду, только если все остальные дороги были отрезаны. Наверное, не хотели умирать. Говорят, воды вероломны. Если уходишь в воду, умираешь.

Так, по крайней мере, я узнал.

Дно реки на Большой Теснине завалено нашими трупами. Их, должно быть, очень много. Туда их сдуло, и туда они, видно, вернулись умирать. Лежат там внизу и слушают плач воды, которая бьется о камни и рассыпается об острые скалы. Поэтому, наверное, после Теснины, ближе к горам, и нет черепах. Они хорошо плавают, и все равно ни одна не добралась по воде. Те, что пытались, утонули. Тоже, наверное, лежат на дне и слышат, как сотрясается мир наверху. Там мы, мачигенга, начали и там, видно, закончим. В Большой Теснине.

Другие ушли в битве. Биться можно по-разному. Как-то идущие люди сделали передышку, чтобы набраться сил. Они так устали, что едва могли говорить. Выбрали место в лесу, которое показалось им безопасным. Расчистили, построили дома, сплели кровли. Место было высокое, и они думали, что воды, посланные Киентибакори утопить их, дотуда не доберутся, а если доберутся, они их вовремя увидят и убегут. Вырубили и выжгли лес, посадили маниок и бананы, посеяли маис. Поблизости рос дикий хлопок, годный для кушмы, и табак, запах которого отгонял змей. Попугаи садились людям на плечи и ластились. Детеныши оцелота пили молоко из грудей женщин. Матери уходили глубоко в лес и рожали, купались и возвращались с младенцами, которые шевелили руками и ногами и хныкали, нежась под теплым солнышком. Никаких машко не было. Кашири, луна, еще не приносил вреда; он уже успел побывать на земле и научил людей выращивать маниок. Возможно, оставил там свое дурное семя. Они не знали. Все вроде бы было хорошо.

Однажды ночью летучая мышь укусила Тасуринчи во сне. Вонзила клыки ему в лицо, он отбивался кулаками, но она все не отваливалась. Тогда ему пришлось разорвать ее зубами, полакомиться ее мягкими косточками, липкими, как дерьмо. «Это предупреждение», – сказал Тасуринчи. В чем состояло предупреждение? Никто не понял. Мудрость то ли утратилась, то ли еще не началась. Они не ушли. Остались там и ждали в страхе. Прежде чем выросли маниок и маис, прежде чем народились бананы, пришли машко. Они не заметили, что те идут, не слышали их барабанов из обезьяньей кожи. Вдруг на них дождем посыпались стрелы, дротики, камни. Вдруг дома заполыхали в пожарах. Прежде чем они начали защищаться, враги срубили много голов, увели много женщин. И унесли все корзины с солью, за которой они поднимались на Гору. Те, кто уходит так, возвращаются или умирают? Кто знает. Наверное, эти умерли. Возможно, их дух придал больше ярости и силы нападавшим. Или до сих пор бродят по лесу, беззащитные.

Кто знает, сколько их не вернулось. Те, кого застрелили из лука, те, кого побили камнями, те, кого взяла трясучка от яда дротиков или плохого дурмана. Всякий раз, как нападали машко и людей становилось меньше, Тасуринчи указывал на небо. «Солнце падает, – говорил. – Мы сделали что-то плохое. Наверное, мы испортились, просидев столько времени на месте. Нужно уважать обычай. Нужно вновь очиститься. Давайте пойдем дальше». И, когда они почти уже совсем исчезали, мудрость возвращалась. Тогда они забывали про свои посадки, про свои дома, про все, что нельзя сложить в сумку. Надевали ожерелья, короны, сжигали все остальное и с песнями и танцами пускались в путь. Снова и снова. И солнце в небесных мирах замедляло свое падение. Вскоре они начинали чувствовать, что оно просыпается, что оно ярится. «Мы живы», – говорили они. И шли дальше.

Так они однажды добрались до Горы, идущие люди. Она стояла, высокая, чистая, и поднималась к Менкорипаце, белому миру облаков. Пять рек, приплясывая, бежали по соленым камням. Гору окружали рощицы с желтой сухой травой, с горлинками и куропатками-тинаму, с игривыми мышками и муравьями сладкими, как мед. Скалы были из соли, земля была из соли, дно рек тоже было из соли. Люди земли спокойно наполняли сумки, корзины, сети, зная, что соль никогда не иссякнет. Были довольны, наверное. Уходили, возвращались, а соли становилось только больше. Для того, кто за ней поднимался, соль всегда находилась. Многие поднимались. Ашанинка, амуэша, пиро, яминава. Машко тоже поднимались. Гору все знали. Мы приходили, а там уже были враги. Но мы не сражались. Не было войн, не было набегов, одно уважение, говорят. Так, по крайней мере, я узнал. Может, это и правда. Так же, как на водопоях или на кольпах. Разве в этих скрытых в чаще леса местах, где земля соленая, звери, которые приходят ее лизать, дерутся? Разве кто-то видел, чтобы на кольпе пекари напал на паку, чтобы капибара покусала обезьяну шимбильо? Они ничего друг другу не делают. Встречаются там, и каждый на своем месте спокойно лижет соль, пока не налижется, или пьет воду, пока не напьется. Разве не удача набрести на кольпу или на водопой? Как же легко там охотиться! Звери там рассеянные, доверчивые, занятые солью или водой. Не чуют камня, не удирают от свиста стрелы. Легко даются. Гора была кольпой для людей, великим водопоем. Возможно, она обладала своим волшебством. Ашанинка говорят, что она священная, что там, внутри камня, беседуют духи. Может, так оно и есть, может, беседуют. Они приходили с корзинами и сумками, и никто на них не охотился. Все просто смотрели друг на друга. Всем хватало соли и уважения.

После на Гору стало не зайти. После они остались без соли. После тех, кто поднимался, ловили. Связывали и уводили в лагеря. Чтобы пускать кровь деревьям. Давай, чтоб тебя! После на земле стало много виракоч, они искали и ловили людей. Уводили их, и те пускали деревьям кровь, и таскали на себе каучук. Давай, чтоб тебя! Лагеря были хуже темноты и дождей, хуже времен вреда и времен машко. Нам очень повезло. Разве мы не идем? Виракочи были хитрые, говорят. Они знали, что люди станут подниматься с корзинами и сетями на Гору за солью. Поджидали их там с ловушками и ружьями. Уводили того, кто попадался. Ашанинка, пиро, амавака, яминава, машко. Им было все едино. Лишь бы у того, кто попался, имелись руки, чтоб пускать дереву кровь, пальцы, чтоб раздвигать рану, вставлять жестянку и собирать его молоко, плечи, чтоб носить комья каучука, и ноги, чтобы бежать с ними в лагерь. Некоторые, наверное, удирали. Очень немногие, говорят. Это было непросто. Нужно было лететь, а не бежать. Сдохни, чтоб тебя! Кто удирал, в того стреляли из ружья. Сдох мачигенга, чтобы его! «Из лагерей бежать бесполезно, – говорил Тасуринчи. – У виракоч свое колдовство. С нами что-то происходит. Наверное, мы что-то сделали. Их духи охраняют, а нас покинули. Мы в чем-то провинились. Лучше проткнуть себя шипом чамбиры или выпить соку кумо. Если уйти так, при помощи шипа или яда, по своей воле, есть надежда вернуться. Тот, кого застрелили из ружья, не возвращается, остается плавать в реке Камабирия, мертвый среди мертвых, навсегда». Казалось, люди скоро исчезнут. Но разве мы не везучие? Мы по-прежнему здесь. Мы все еще идем. Мы все еще счастливы. Но с тех пор соль с Горы больше не собирали. Так, наверное, Гора и стоит там, высокая-превысокая, и ее чистая душа смотрит солнцу в лицо.

Так, по крайней мере, я узнал.

Тасуринчи, который живет в излучине ручья, а прежде жил в лагуне, где в сухое время года, когда воды отступают, остается столько полудохлых черепах, тоже идет. Я ходил к нему и видел его. Подул в рог издалека, чтобы объявить о своем визите, а когда приблизился, закричал: «Я пришел! Я пришел!» Мой попугайчик повторил: «Я пришел! Я пришел!» Он не вышел мне навстречу, и я подумал, что он перебрался в другое место и я зря проделал такой долгий путь. Нет, он так и жил у излучины ручья. Я встал спиной к дому и начал ждать, когда он меня примет. Ждать пришлось долго. Он был внизу, у реки, выдалбливал ствол, чтобы сделать себе каноэ.

Пока ждал, я наблюдал за его женой. Она сидела недалеко, за ткацким станком, и красила хлопковые нити толченым корнем куркумы. Она не встала и не смотрела на меня. Продолжала работать, как будто я не пришел или стал невидимый. На ней было больше ожерелий, чем в прошлый раз. «Ты носишь столько ожерелий, чтобы к тебе не могли подобраться бесенята камагарини или чтобы на тебя не навел порчу колдун мачиканари?» – спросил я, но она мне не ответила и дальше красила хлопок, словно не слышала меня. Еще у нее было много украшений на руках, на лодыжках, на рукавах и спереди на кушме. На голове лежала радужная корона из перьев попугая, тукана, кракса и пукакунги.

Наконец появился Тасуринчи. «Я пришел, – сказал я ему. – Ты здесь?» «Я здесь», – ответил он, довольный моим приходом, и попугай повторил: «Здесь, здесь». Тогда его жена встала и развернула две циновки, чтобы мы сели. Принесла горшок только что испеченного маниока, высыпала его на банановые листья, еще принесла кувшин масато. Она тоже, кажется, рада была меня видеть. Мы проговорили не останавливаясь до следующей луны.

Жена беременна, и на этот раз ребенок родится в положенный срок и не уйдет. Так один божок сказал серипигари во время дурмана. И еще передал, что если этот ребенок умрет до рождения, как предыдущие, виновата будет жена, а не какой-нибудь камагарини. На том дурмане серипигари много всего выяснил. Раньше дети рождались мертвыми, потому что она пила зелья, чтобы они умирали внутри, а она бы их выталкивала раньше срока. «Это правда?» – спросил я у его жены. И она ответила: «Не помню. Может быть. Кто знает». «Да, правда», – заверил меня Тасуринчи. Он предупредил ее, что если в этот раз ребенок родится мертвым, он ее убьет. «Если ребенок родится мертвым, он выстрелит в меня отравленным дротиком и положит у ручья, чтобы меня съели капибары», – подтвердила жена. Она смеялась, ей не было страшно, наоборот, она будто издевалась над нами.

Я спросил у Тасуринчи, почему он так хочет, чтобы она родила. Ребенок его не интересует, его беспокоит сама жена. «Разве не странно, что все дети у нее рождаются мертвыми?» – сказал он. И снова спросил у нее, при мне: «Ты их выкинула мертвыми, потому что пила зелья?» Она повторила: «Не помню». «Иногда я думаю, что она не женщина, а дьяволица, сопай», – признался мне Тасуринчи. Не только мертвые дети наводят его на подозрение, что у нее иная душа. Но и все эти браслеты, ожерелья, короны и прочие украшения. И правда, я никогда не видел, чтобы кто-то носил столько всего на теле и на кушме. Кто ее знает, как она ходит под таким весом. «Посмотри, что она теперь надела», – сказал мне Тасуринчи. Подозвал ее поближе и стал показывать: погремушки из семян, связки ожерелий из косточек куропатки, зубов капибары, обезьяньих суставов, клыков паки, коконов червей и еще много из чего, не помню. «Она говорит, что эти ожерелья защищают ее от злого колдуна, от мачиканари, – сказал мне Тасуринчи, – но иногда я смотрю на нее, и мне кажется, она сама мачиканари и готовит порчу против кого-то». Она со смехом сказала, что не считает себя ведьмой или дьяволицей, а считает такой же женщиной, как все.

Тасуринчи не боялся остаться один, если придется убить жену. «Лучше жить одному, чем с кем-то, кто может украсть у меня все кусочки души», – пояснил он. Но он думал, что такого не случится, потому что серипигари во время дурмана вызнал, что на этот раз ребенок родится идущим. «Может, так и будет», – сказала его жена со смехом, не подымая глаз от хлопковых нитей. У них все хорошо. Они идут. Тасуринчи дал мне эту сеть из волокон. «Поймаешь рыбу», – сказал он. И еще дал маниока и маиса. «Ты не боишься путешествовать один? – спросил он. – Мы, мачигенга, никогда не переходим реку поодиночке, потому что не знаем, что может встретиться нам в дороге». «Я тоже не один, – ответил я. – Разве ты не видишь моего попугайчика?» «Попугайчика, попугайчика», – повторил попугайчик.

Я рассказал это все Тасуринчи, который раньше жил на реке Митайя, а теперь живет в чаще у реки Яверо. Он задумался, а потом сказал: «Я не понимаю. Он думает, что его жена сопай, потому что она выкидывает мертвых детей? Эти, стало быть, тоже дьяволицы, потому что рожают не только мертвых детей, но еще и жаб и ящериц иногда. Кто сказал, что если женщина носит много ожерелий, то она злая ведьма? Такая мудрость мне незнакома. Мачиканари – злой колдун, потому что служит выдувателю демонов Киентибакори и потому что камагарини, его бесенята, помогают ему колдовать, а серипигари – добрый колдун, и божки, которых выдул Тасуринчи, помогают ему исцелять вред, снимать порчу и открывать правду. Но и мачиканари, и серипигари носят ожерелья, насколько мне известно».

Жены, слушая его, рассмеялись. Видно, про мертвых детей он неверно сказал, потому что там, в доме на реке Яверо, был целый муравейник ребятишек. «Слишком много ртов», – жаловался Тасуринчи. Раньше, на реке Митайя, в cети всегда попадалась рыба, хотя для маниока земля была негодная. Но там, куда он теперь забрался, далеко вверх по одной из проток, отходящих от Яверо, рыбы нет. Это темное место, там полно жаб и броненосцев. Земля такая сырая, что растения гниют.

Я всегда знал, что броненосца есть нельзя, потому что у него нечистая мать, он приносит вред и от его мяса тело человека покрывается пятнами. Но они ели броненосцев. Женщины сняли с броненосца панцирь, пожарили мясо, порезали на кусочки. Тасуринчи сам сунул кусок мне в рот. Я проглотил с трудом, потому что знал о броненосце только плохое. Но со мной вроде бы ничего не случилось. Иначе бы я сейчас не шел.

«Почему ты живешь так далеко, Тасуринчи? – спросил я. – Я еле тебя нашел. К тому же здесь недалеко живут машко». «Ты был рядом с моим прежним домом на Митайе и не встретился там с виракочами? – удивился он. – Они там повсюду. Особенно на другом берегу реки».

Чужаки начали ходить по реке, подыматься и спускаться, спускаться и подыматься, много лун назад. Пунаруна, сошедшие с гор, и множество виракоч. Они не просто проходили мимо. Они остались. Сделали себе дома, срубили деревья. Охотятся с ружьями, выстрелы разносятся по лесу. С ними пришли и некоторые идущие люди. Из тех, что живут наверху, за Большой Тесниной, тех, что перестали быть людьми и отчасти стали виракочами, судя по тому, как они одеваются и говорят. Они пришли помогать им там, на Митайе. И даже к Тасуринчи заглянули. Хотели уговорить, чтобы отправился с ними расчищать лес и таскать камни для дороги, которую прокладывали вдоль берега. «Они ничего тебе не сделают, – обещали они. – Жен своих тоже с собой возьми, будут тебе готовить. Посмотри на нас: разве нам что-то сделали? Теперь все не так, как во времена кровопускания. Тогда виракочи и вправду были дьяволами, они хотели выпустить из нас кровь, как из деревьев, хотели украсть наши души. Теперь все по-другому. С этими можно работать столько, сколько сам хочешь. Тебя кормят, дают нож, дают мачете, дают гарпун для рыбы. Если останешься, ружье дадут».

Те, что раньше были людьми, выглядели довольными, вроде бы. «Мы везучие, – говорили. – Посмотри на нас, потрогай нас. Разве ты не хочешь тоже быть везучим? Тогда учись. Тогда делай как мы». Тасуринчи поддался на уговоры. «Ладно, – сказал он. – Пойду посмотрю». И перешел с ними реку Митайя к лагерю виракоч. И сразу же понял, что попал в ловушку. Его окружили дьяволы. Как ты это понял, Тасуринчи? Потому что виракоча, который непонятно объяснял ему, что от него требуется, вдруг без стеснения показал ему грязь своей души. А как он это сделал, Тасуринчи? Что произошло? Он у него спрашивал: «Мачете хорошо владеешь?», и вдруг замолк, лицо скривилось, сморщилось. Широко открыл рот и: «Апчхи! Апчхи! Апчхи!» Три раза подряд, кажется. Глаза у него стали мокрые, красные, как огонь. Тасуринчи никогда еще не испытывал такого страха. «Я вижу перед собой камагарини, – подумал он. – Вот же его лицо, вот его звуки. Сегодня я умру». «Это демон, демон», – думал он, и кожа его покрывалась каплями, будто он вылез из воды. Кости затрещали от холода, и он увидел себя изнутри, словно во время дурмана. Пришлось напрячься, как никогда раньше, чтобы сдвинуться с места. Ноги так дрожали, что не слушались. Наконец получилось. Виракоча все говорил, не замечая, что выдал себя. Из ноздрей у него сочилась зеленая слизь. Он говорил так, будто ничего не произошло, говорил, как я говорю сейчас. И, наверное, удивился, когда Тасуринчи бросился от него прочь, не дослушав. Те, что раньше были людьми, пытались перерезать ему дорогу. «Не бойся, с тобой ничего не случится, – обманывали они его. – Он просто чихает. Они от этого не умирают. У них свои лекарства от чиха». Тасуринчи сделал вид, что поверил, и залез в каноэ: «Ну ладно, я еще приду, вернусь, ждите». Зубы у него все еще стучали, кажется. «Это демоны, – думал он. – Сегодня я умру, наверное».

Едва ступив на свой берег, он созвал жен и детей. «Пришел вред, мы окружены камагарини, – объявил он. – Нам нужно уйти далеко. Пойдемте, может, еще не поздно, может, мы еще сможем идти». Так они и сделали, и теперь живут на этой протоке в чаще у реки Яверо. Он считает, что туда виракочи не доберутся. И машко тоже. Даже машко не приживутся в таком месте. «Только мы, идущие люди, умеем здесь жить», – говорил он с гордостью. Он был рад меня видеть. «Я боялся, ты ко мне сюда не дойдешь». Жены, вычесывая друг другу волосы, повторяли: «Хорошо, что мы сбежали. Что бы иначе стало с нашими душами?» Они тоже, кажется, рады были меня видеть. Мы ели, пили и говорили много лун подряд. Они не хотели, чтобы я уходил. «Как же ты пойдешь, – говорил Тасуринчи, – если ты еще не договорил? Говори, говори, тебе еще много чего есть мне сказать». Его бы воля, я бы до сих пор сидел на Яверо и говорил.

Он еще не достроил дом. Но уже расчистил землю, нарубил веток и листьев, приготовил солому для кровли. Ему пришлось ходить вниз, потому что там, где он живет, нету ни пальм, ни соломы. Там неподалеку есть юноша, который хочет жениться на одной из его дочерей, и он помогает Тасуринчи найти наверху хорошее место, чтобы посадить маниок. Там прорва скорпионов, и они их выгоняют, окуривая норы. По ночам много летучих мышей, уже покусали одного малыша, который во сне откатился от костра. Тасуринчи говорит, что тамошние летучие мыши вылетают на охоту даже в дождь, а такого нигде больше не бывает. В тех краях, на Яверо, у животных другие привычки. «Я пока еще не все знаю», – сказал мне Тасуринчи. «Жизнь становится труднее, когда меняешь место», – заметил я. «Твоя правда, – ответил он. – Хорошо еще, что мы умеем идти. Хорошо еще, что мы столько времени шли. Хорошо еще, что мы всегда меняли место. Что бы сталось с нами, если бы мы были из тех, кто не двигается? Мы бы исчезли незнамо куда. Так со многими случилось, когда деревьям пускали кровь. Нет слов, чтобы передать, какие мы везучие».

«Когда снова пойдешь в гости к Тасуринчи, напомни ему, что дьявол – это тот, кто говорит „Апчхи!“, а не женщина, которая рожает мертвых детей или носит много ожерелий из бисера», – пошутил Тасуринчи, и жены его расхохотались. И рассказал мне историю, которую я вам сейчас расскажу. Это случилось много лун назад, когда первые Белые Отцы начали появляться по эту сторону Большой Теснины. На той стороне, выше, они уже давно жили. У них были дома в Корибени и Чирумбии, но сюда, вниз по реке, они раньше не приходили. Первый из них, кто прошел Большую Теснину, отправился на реку Тимпия, зная, что там есть идущие люди. Он выучился говорить. Вроде говорил. Было понятно, что он хочет сказать. Он задавал много вопросов. И остался там жить. Ему помогли расчистить землю, построить дом, устроить огород. Он уходил и возвращался. Приносил еду, крючки, мачете. Идущие люди с ним ладили. И вроде бы были довольны. Солнце спокойно оставалось на своем месте. Но из одного путешествия Белый Отец вернулся уже с другой душой, хоть и с тем же лицом. Он стал камагарини и нес вред. Но никто этого не понимал и потому не пускался в путь. Возможно, они утратили мудрость. Так, по крайней мере, я узнал.

Белый Отец лежал на своей циновке и корчил гримасы. «Апчхи! Апчхи!» Когда к нему подходили и спрашивали: «Что с тобой? Почему у тебя так кривится лицо? Что это за звуки?», он отвечал: «Ничего, это пройдет». Вред проник в душу ко всем. К детям, женщинам, старикам. Даже, говорят, к попугаям, краксам, пекари, куропаткам, ко всем их животным. Они тоже взялись: «Апчхи! Апчхи!» Сначала смеялись. Думали, это как веселый дурман. Били себя в грудь и толкались, играли так. И кривили лица: «Апчхи!» Из носа у них шла слизь, изо рта – слюна. Они плевались и смеялись. Но уже не могли пуститься в путь. Прошло время. Их души, разбитые на куски, начали выходить из тела через макушку. Оставалось только смириться с тем, что должно было произойти.

Они чувствовали себя так, будто внутри у них разожгли костер. Они горели и пылали. Купались в реке, но вода не гасила огонь, а только раздувала его. После они чувствовали ужасный холод, будто провели всю ночь под ливнем. Хотя солнце оставалось на месте и смотрело на них желтым глазом, они дрожали, не могли стоять, боялись, не видели того, что видели, не узнавали того, что было им знакомо. Они бесились, догадываясь, что вред проник им внутрь, как земляная блоха под ноготь. Они не поняли предупреждения, не пустились в путь после первого «Апчхи!» Белого Отца. Даже вши перемерли, кажется. Муравьи, жуки и пауки, которые случайно забредали в те места, тоже умирали, говорят. Никто больше никогда не жил в том краю на реке Тимпия. Хотя теперь уже точно неизвестно, где оно, потому что все снова заросло лесом. Но лучше там не ходить, сделать крюк. Место это можно узнать, если набрел, по белому вонючему дымку и пронзительному свисту. Возвращаются ли души тех, кто ушел так? Кто знает. Может, и возвращаются. А может, остаются плавать в Камабирии, на водной дороге мертвых.

Со мной все хорошо. Я иду. Сейчас со мной все хорошо. Какое-то время назад на меня напал вред, и я думал, что уже пора строить загородку из ветвей у реки. Я шел к Тасуринчи, слепому, который живет в стороне Кашириари. Вдруг, пока я шел, у меня разом началось. Понял я, только когда увидел пятна на ногах. Что это за вред? Что проникло в мое тело? Я шел дальше, но до Кашириари было еще далеко. Когда я сел отдохнуть, меня взяла трясучка. Я огляделся, соображая, что мне делать. Наконец увидел дерево флорипондио и сорвал с него все листья, какие смог. Сделал отвар и обрызгался. Остудил воду, а потом кинул туда раскаленный докрасна камень, который дал мне серипигари. Дышал над его паром, пока не уснул. Так я много, неизвестно сколько, лун лежал на циновке, и у меня не было сил идти, не было сил даже сесть. По мне ходили муравьи, и я их не сгонял. Если муравей подбирался близко к моему рту, я его проглатывал и тем питался. Сквозь сон я слышал, как попугайчик зовет меня: «Тасуринчи! Тасуринчи!» Я полуспал, полубодрствовал и всегда испытывал страшный холод. Чувствовал большую печаль, наверное.

И тогда появились люди. Я увидел лица, они склонились и смотрели на меня. Один подтолкнул меня ногой, а я не мог ему ответить. Это были не идущие люди. Но и не машко, к счастью. Скорее, ашанинка, потому что я понимал кое-что из их слов. Они рассматривали меня и задавали вопросы, на которые у меня не было сил ответить, хотя я их слышал, издалека. Мне показалось, они спорят, не камагарини ли я. И о том, что нужно делать, если находишь в лесу бесенка. Спорили. Один сказал, сама встреча на пути с таким, как я, принесет вред, и разумнее всего меня убить. Но другие не соглашались. Они долго беседовали и размышляли. Наконец решили обойтись со мной по-доброму, на мое счастье. Оставили мне маниока, а когда увидели, что у меня нет сил взять его в руки, один сунул мне кусок в рот. Это была не отрава. Это был маниок. Оставшийся они завернули в банановый лист и положили мне в эту руку. Возможно, мне все это приснилось. Не знаю. Но когда я почувствовал себя лучше и силы вернулись, маниок никуда не делся. Я съел его, и попугайчик тоже поел. Я продолжил путь. Шел медленно, то и дело останавливаясь передохнуть.

Когда я добрался до Тасуринчи, слепого, с реки Кашириари, то рассказал, что со мной случилось. Он окурил меня и приготовил отвар из табака. «Это твоя душа разделилась на много кусков, – объяснил он. – Вред вошел в твое тело, потому что его наслал какой-то мачиканари или потому что ты по чистому недомыслию перешел ему дорогу. Твое тело – просто кушма души. Кокон, как у червяка. Когда вред проник внутрь, душа начала защищаться. Она перестала быть единой и разбилась на много душ, чтобы сбить вред с толку. Вред похитил столько душ, сколько смог. Одну, две, несколько. Видно, немного, потому что иначе ты бы совсем ушел. Это хорошо, что тебя омыли отваром тоэ и ты подышал его паром. Но тебе следовало вести себя хитрее. Тебе следовало натереть себе макушку краской из ачиоте, пока совсем не покраснеет. Тогда вред не смог бы выбраться из твоего тела с грузом душ. Он оттуда выходит, это его дверь. Ачиоте запирает ему дорогу. В плену внутри тела вред теряет силу и умирает. В теле все равно что в домах. Разве демоны, которые заходят в дома, не похищают души через самую высокую часть потолка, через макушку дома? Зачем иначе мы так тщательно переплетаем древесные волокна, когда кроем крышу? Чтобы демон не убежал с душами спящих. С телом то же самое. Ты ослаб, потому что потерял несколько душ. Но они уже вернулись, и поэтому ты здесь. Они, должно быть, удрали от Киентибакори, когда его камагарини отвлеклись. Вернулись к тебе, ты ведь их дом, и нашли тебя на том же месте, пока ты лежал и умирал. Вошли в твое тело, и ты возродился. Теперь все души в тебе воссоединились. Теперь у тебя снова одна душа».

Так, по крайней мере, я узнал.

У Тасуринчи, слепого, который живет в стороне Кашириари, все хорошо. Большую часть времени он ничего не видит, но может чистить огород. Он идет. Говорит, что во время дурмана теперь видит больше, чем когда был зрячим. Может, ему повезло, что он ослеп. Так он думает. Он приручает вещи, чтобы его слепота приносила меньше вреда ему самому и его семье. Его младший сын, который ползал в прошлый раз, когда я у них был, ушел. Змея ужалила в ногу. Когда заметили, Тасуринчи приготовил ему отвар и сделал все что мог, чтобы спасти его, но уже прошло много времени. Он изменился в цвете, стал черным, как сок уито, и ушел.

Но его родителям случилась радость увидеть его еще раз.

Это было так.

Они пошли к серипигари и сказали, что их очень опечалил уход сына. Попросили: «Разузнай, что с ним, в каком он из миров, – говорили, – и попроси, пусть еще хоть раз нас навестит». Серипигари так и сделал. Во время дурмана его душа, ведомая саанкарите, добралась до реки чистых духов, Мешиарени. Там она нашла мальчика. Саанкарите его выкупали, он вырос, у него был дом, и вскоре он должен был жениться. Серипигари рассказал ему, как грустят его родители, и уговорил нанести им последний визит на земле. Мальчик пообещал и сдержал слово.

Тасуринчи, слепой, сказал, что в дом на Кашириари вдруг явился молодой человек, одетый в новую кушму. Все его узнали, хотя он был уже не ребенком, а юношей. Тасуринчи, слепой, понял, что это его сын, по запаху. Он сел с ними, съел кусочек маниока, выпил несколько капель масато. Рассказал про свое путешествие с той минуты, когда его душа покинула тело через макушку. Было темно, но он узнал вход в пещеру, через которую спускаются к реке мертвых душ. Бросился в Камабирию, и поплыл по густым водам, и не тонул. Ему не нужно было двигать руками и ногами. Поток, серебристый, как паутина, медленно нес его. Вокруг него другие души тоже плыли по Камабирии, широкой реке с берегами, возможно, более скалистыми и крутыми, чем на Большой Теснине. Наконец он добрался до места, где воды расходятся и тех, кто спускается в Гамаирони, чтобы страдать, утаскивает за край обрыва с водопадами и водоворотами. Само течение разделяло души. Сын Тасуринчи, слепого, с облегчением убедился, что его уводит от обрыва, и обрадовался, поняв, что поплывет по Камабирии дальше с теми, кто поднимется по реке Мешиарени в верхний мир, мир солнца, Инките. Путь оказался долгим. Ему пришлось пройти через конец этого мира, Оскиахе, куда сливаются все реки. Это болотистый край, полный чудовищ. Кашири, луна, иногда спускается туда строить свои козни.

Они ждали, пока небо не расчистилось и в водах ясно не отразились звезды. Тогда сын Тасуринчи смог вместе с попутчиками подняться по Мешиарени, которая походила на лестницу из огней, к Инките. Саанкарите устроили к их прибытию праздник. Он съел сладкий плод, от которого вырос, и ему показали дом, где он будет жить. К его возвращению ему должны были подыскать жену. Он, кажется, был доволен в верхнем мире. Про укус змеи не помнил.

«Ты совсем не скучаешь по этой земле?» – спросили его родственники. Немного. Например, по счастью, которое охватывало его, когда мать давала ему грудь. И тогда, рассказал мне слепой с Кашириари, молодой человек попросил разрешения, подошел к своей матери, отогнул ее кушму и очень осторожно стал сосать ее груди, как новорожденный. И у нее пошло молоко? Кто знает. Но он почувствовал себя счастливым, кажется. Попрощался с ними довольный.

Еще ушли обе младшие сестры жены Тасуринчи. Одну поймали пунаруна, которые объявились недалеко от Кашириари, и заставили ее готовить им, и пользовались ею как женой, много лун. Это случилось в такое время, когда она должна была оставаться чистой, срезать волосы, не есть, ни с кем не разговаривать, и муж не должен был к ней прикасаться. Тасуринчи говорит, что он не стыдил ее за то, что с ней произошло. Но она мучилась от того, что ей выпала такая судьба. «Я не заслуживаю, чтобы со мной говорили, – твердила, – и не знаю, заслуживаю ли жить дальше». Под вечер она тихонько ушла на берег, устроила себе ложе из веток и вонзила в себя шип чамбиры. «Она так печалилась, что я подозревал, чем это кончится», – сказал мне Тасуринчи, слепой. Ее завернули в две кушмы, чтобы стервятники не клевали, и не стали пускать в каноэ по реке или хоронить, а вместо этого повесили на дереве. Это был мудрый поступок, потому что солнечные лучи лижут ее кости утром и вечером. Тасуринчи показал мне место, и я удивился: «Так высоко! Как ты туда забрался?» «Может, я и не вижу, но чтобы залезть на дерево, нужны не глаза, а ноги и руки, а они у меня еще сильные», – ответил он.

Вторая сестра жены Тасуринчи, слепого с Кашириари, упала в овраг, возвращаясь с маниоковых грядок. Тасуринчи послал ее проверить капканы, которые он расставляет вокруг огорода и в которые, говорит он, всегда попадаются агути. Все утро прошло, а она не возвращалась. Отправились за ней и нашли на дне оврага. Скатилась. Поскользнулась, должно быть, или земля под ногами оползла. Но меня это удивило. Овраг там неглубокий. Кто угодно может туда спрыгнуть или докатиться до дна и не убиться. Наверное, она умерла раньше, и сорвалось вниз уже ее пустое тело без души. Тасуринчи, слепой с Кашириари, говорит: «Мы всегда думали, что она уйдет без объяснений». Она вечно напевала песни, которых никто не слышал. У нее бывали странные приступы, она рассказывала о неведомых краях, и, кажется, животные доверяли ей свои тайны, когда рядом никто не подслушивал. Это признаки того, что скоро уйдешь, по словам самого Тасуринчи. «Теперь, когда эти две ушли, остальным больше еды достается, вот мы везучие», – шутил он.

Он научил самых младших сыновей охотиться. Целый день они у него упражняются на тот случай, если с ним что-то стрясется. Он попросил их показать мне, чему они научились. И верно, они уже владеют луком и ножом, даже те, кто только начинает ходить. Еще они искусно ставят силки и ловят рыбу. «Как видишь, в еде у них недостатка не будет», – сказал Тасуринчи. Мне нравится его расположение духа. Он такой человек, которого ничто не вгоняет в тоску. Я пробыл у него несколько дней, ходил с ним ставить сети и силки, помогал расчищать огород. Он работал, согнувшись пополам, вырывал траву, как будто видел глазами. Еще мы с ним ходили на лагуну, где водятся огромные сомы, но ничего не поймали. Он не уставал меня слушать. Заставлял повторять одни и те же истории. «Так, когда ты уйдешь, я сам буду себе рассказывать то, что ты мне сейчас рассказываешь», – говорил.

«Как, должно быть, ужасна жизнь тех, у кого, в отличие от нас, нет говорящих людей, – размышлял он. – Благодаря твоим рассказам то, что уже было, как будто заново происходит много раз». Одну из своих дочерей, которая заснула, пока я говорил, он пихнул и разбудил: «Не пренебрегай этими историями, малышка, слушай, – говорил, – узнавай проделки Киентибакори. Запомни, какой вред принесли нам и еще могут принести его камагарини».

Теперь мы многое знаем о Киентибакори, чего они, прежде, не знали. Мы знаем, что у него много кишок, похожих на головастиков инкиро. Мы знаем, что он ненавидит нас, мачигенга. Он не раз пытался нас уничтожить. Мы знаем, что он выдул все плохое, что существует, от машко до вреда. Острые скалы, темные тучи, дождь, глину, радугу он выдул. И еще вшей, блох, земляных блох, змей ядовитых и прочих, мышей и жаб. Он выдул мух, москитов, комаров, летучих мышей-кровососов и прочих, муравьев и грифов. Он выдул растения, от которых горит кожа, и растения, которые нельзя есть, и красные земли, из которых можно делать кувшины, но нельзя на них сажать маниок. Это я узнал на реке Шиванкорени от серипигари. От того, кто больше всех ведает про все вещи и всех существ, что выдул Киентибакори.

Один раз он едва не уничтожил нас, и вот как это было. Времена изобилия уже прошли. Но времена, когда деревьям пускали кровь, еще не наступили. Было это после изобилия и прежде кровопускания, кажется. Пришел камагарини под видом человека и сказал идущим людям: «Помогать нужно не солнцу. На самом деле в помощи нуждается Кашири, луна, отец солнца». Он долго убеждал их и оставил в раздумьях. Разве солнце, такое сильное, не заставляет плакать тех, кто смотрит на него прямо, не моргая? Что ему помогать? Что оно падает и подымается – его уловка. Кашири же своим мягким добрым светом всегда борется против тьмы, в трудных обстоятельствах. Если бы луна ночью не глядела с неба, темнота стала бы полной, мрак загустел бы: человек падал бы в пропасть, наступал на змею, не мог бы найти свое каноэ, выйти на огород или на охоту. Он жил бы как пленник, на одном месте, и машко могли бы окружить его, застрелить из лука, отрубить голову и похитить душу. Если солнце совсем упадет, наверное, наступит ночь. Но пока есть луна, ночь не будет кромешной, а будет полутемной, и жизнь, кажется, будет продолжаться. Так не должны ли люди лучше помогать Кашири? Им же выгоднее. Если они так будут делать, то луна будет светить ярче, и ночь перестанет быть такой уж ночью, а станет полумраком, в котором можно идти.

Тот, кто говорил эти слова, походил на человека, но на самом деле это был камагарини. Один из тех, кого Киентибакори выдул, чтобы они бродили по миру и сеяли несчастья. Они, прежде, его не узнавали. Несмотря на то, что появился он в разгар сильной грозы, как всегда появляются бесенята. Они, прежде, этого не понимали, наверное. Если кто-то появляется, когда владыка грома рычит и хлещут водяные смерчи, это не человек, это камагарини. Теперь мы знаем. А они тогда еще не научились. Он их убедил. И, изменив обычаи, они начали делать ночью то, что раньше делали днем, и делать днем то, что раньше делали ночью. Думая, что так Кашири, луна, будет ярче светить.

Едва солнце показывало свой глаз на небе, они уходили под навесы и говорили друг другу: «Пора отдыхать», «Пора разжигать костры», «Пора садиться слушать говорящего». Так они и делали: отдыхали днем или собирались слушать говорителя, пока не начинало темнеть. Тогда они потягивались и говорили: «Наступила пора жить». Ночью они путешествовали, охотились, ночью строили жилища, ночью расчищали землю и пропалывали маниоковые грядки. Они начали привыкать к новой жизни. И уже не могли быть на воздухе, если было светло. От жары у них горела кожа, а солнце слепило их. Они терли глаза и говорили: «Нам ничего не видно, какой ужасный свет, мы его ненавидим». А к темноте их глаза, наоборот, привыкли, и они видели ночью, как вы и я днем. Они говорили: «Все верно, Кашири, луна, благодарит нас за помощь». И перестали называть себя людьми земли, идущими людьми, говорящими людьми. Назвались людьми мрака.

Все было очень хорошо, наверное. Они были довольны, кажется. Жизнь текла без происшествий. Они чувствовали себя спокойно. Те, кто уходил, возвращались, и еды худо-бедно хватало. «Мы мудро поступили», – говорили они. Они, кажется, ошибались. Они утратили мудрость. Все начали превращаться в камагарини, но не подозревали этого. Пока с ними не стало происходить всякое странное. Тасуринчи один раз проснулся весь обросший чешуей, а вместо ног – хвост. Он стал похож на огромную карачаму. Да, на ту рыбу, что может жить в воде и на земле, ту, что плавает и ходит. Он с трудом дополз до лагуны, мрачно бурча, что жить на земле теперь не может, скучает по воде. Тасуринчи через несколько лун встал ото сна, а у него крылья вместо рук. Подпрыгнул и на виду у всех взмыл, а потом исчез меж деревьев, трепеща крыльями, как колибри. У Тасуринчи вырос пятачок, и собственные дети, не узнав его, пришли в неистовство и закричали: «Пекари! Съедим его!» Он хотел сказать им, кто он такой, но только громко хрюкнул и взревел. Пришлось ему удирать. Он неуклюже трусил на четырех ногах, которыми плохо владел, а за ним гнались голодные люди, пускали стрелы и швыряли камни. «Догоним его! Поймаем его!» – говорили.

В этой земле оставалось все меньше людей. Одни превращались в птиц, другие – в рыб, третьи – в черепах, четвертые – в пауков, и уходили жить жизнью бесенят камагарини. «Что с нами происходит? Что это за несчастье?» – удивлялись те, кто выживал. Им было страшно, они были слепы и ничего не понимали. В который раз они утратили мудрость. «Мы исчезнем», – плакались они. Печалились, наверное. И тогда, во время такого смятения, на них напали машко и устроили большую резню. Многих обезглавили и увели их женщин. Казалось, бедствиям не будет конца. Но одному из отчаявшихся пришла мысль: «Давайте сходим к Тасуринчи».

Это был старый уже серипигари, он жил один, на реке Тимпия, за водопадом. Он молча выслушал их. Пошел с ними к месту их жилья. Гноящимися глазами оглядел беззащитность и беспорядок, царившие в мире. Постился несколько лун, безмолвный, сосредоточенный, размышлял. Приготовил отвары для дурмана. Растолок зеленый табак в ступке, протер его листья сквозь сито, налил к ним воды и кипятил, пока отвар не загустел и не стал пускать крупные пузыри. Растолок корень аяуаски, выжал ее бурый сок, нагрел и остудил. Погасили костер, обложили дом банановыми листьями, чтобы было совсем темно. Серипигари окурил их одного за другим и запел, и они ответили ему песней. Потом, не прекращая петь, выпил свои отвары. Они с нетерпением ждали. Он все тряс связкой листьев и пел. Они не понимали слов. Наконец, он обратился в духа, его тень скользнула по столбу в центре хижины и вылетела через ту самую дыру в потолке, через которую дьявол уносит души. Вскоре он вернулся. Тело у него было то же самое, но это был уже не он, а саанкарите. Он гневно отчитал их. Напомнил, кем они были прежде, что делали, сколько жертв им выпало с тех пор, как они начали идти. Как они могли поддаться на хитрые уловки вечного врага? Как могли предать солнце ради Кашири, луны? Изменив образ жизни, они потревожили порядок мира, сбили с пути души тех, кто ушел. В темноте, при которой они теперь жили, души их не узнавали, не понимали, заблудились или нет. Поэтому случались несчастья, наверное. Души тех, кто уходил и возвращался, сбитые с толку, снова уходили. Бродили сиротами по лесу, стонали на ветру. Камагарини проникал в пустые тела, оставшиеся без попечения душ, и портил их: поэтому у них вырастали перья, чешуя, пятачки, когти, шипы. Но было еще не поздно. Распад и нечистоту принес дьявол, который жил среди них, наряженный человеком. Они решили убить его и принялись разыскивать. Но камагарини успел убежать вглубь леса. И тогда они поняли. Устыдились и начали делать так, как делали раньше, и продолжали, пока мир и жизнь не стали такими, каким им и полагается быть. Горюя и раскаиваясь, они пустились в путь. Разве каждый человек не должен делать то, что ему назначено? Разве им не следовало идти и помогать солнцу подниматься? Они выполнили свой долг, наверное. А мы? Выполняем ли мы наш долг? Идем ли? Живем ли?

Из всех видов камагарини, что выдул Киентибакори, худший бесенок – это касибаренини, кажется. Он маленький, как ребенок, и если он где-то появляется в своей кушме цвета земли, то значит, там кто-то болеет. Он хочет завладеть душой этого человека и заставить его творить жестокости. Поэтому больных нельзя ни на минуту оставлять одних. Стоит хоть раз отвлечься, как касибаренини тут же воспользуется случаем. Тасуринчи говорит, что с ним так было. Тот, что вернулся, тот, что живет теперь на реке Камисея. Тасуринчи. По его словам, касибаренини виноват в том, что случилось в Шиванкорени, где люди до сих пор не могут этого вспомнить без гнева. Я пошел к нему, на бережок Камисеи, где он выстроил себе дом. Он испугался при виде меня. Схватился за ружье. «Ты пришел меня убить?» – говорил. «Тише, смотри, у меня и руки пустые». Он не злился, а печалился. «Я пришел навестить тебя, – успокоил я его, – и поговорить с тобой, если захочешь слушать. А если хочешь, чтобы я ушел, я уйду». «Как же я не захочу тебя слушать? – ответил он и развернул две циновки. – Иди сюда, иди. Съешь всю мою еду, забери с собой весь мой маниок. Все мое – твое». Он горько сетовал, что ему не позволяют вернуться в Шиванкорени. Стоит только приблизиться, как бывшие родичи выходят ему навстречу с камнями и стрелами и кричат: «Дьявол! Проклятый дьявол!»

Кроме того, они попросили мачиканари, злого колдуна, наслать на него вред. Тасуринчи застал его: он исподтишка проник в его дом ночью и хотел похитить у него прядь волос или еще что-нибудь, чтобы он заболел и умер ужасной смертью. Он мог бы убить мачиканари, но только спугнул его, выстрелив в воздух. Это, по его словам, доказывает, что его душа снова чиста. «Несправедливо, что меня так ненавидят», – говорит он. Он рассказал мне, что ходил к Тасуринчи вверх по реке, носил ему еду и подарки. Предложил разбить для него новый огород в лесу и попросил в жены любую из его дочерей. Тасуринчи закричал на него: «Гнида, дерьмо, лицемер, как ты смеешь сюда являться? Я сейчас тебя убью!» И попытался зарубить его мачете.

Он плакал и сетовал на судьбу. Сказал, это неправда, что он дьявол касибаренини под видом человека. Может, когда-то так и было, прежде, какое-то время. Но сейчас он точно такой же, как любой из тех мачигенга из Шиванкорени, что не разрешают ему приближаться. Его несчастья начались с того раза, когда на него напал вред. Он был такой тощий и слабый, что не мог подняться с циновки. Говорить тоже не мог. Открывал рот, а голос не шел. «Наверное, я превращаюсь в рыбу», – думал он, кажется. Но он видел и понимал, что происходило вокруг, в других жилищах Шиванкорени. Он очень испугался, когда заметил, что все в доме снимают браслеты и прочие украшения с запястий, плеч и лодыжек. Он слышал, как они говорят между собой: «Он скоро умрет. Но прежде, чем он уйдет, его дух вытащит из него все жилы, и пока мы будем спать, свяжет нам этими жилами все украшенные части тела». Он хотел их успокоить, сказать, что он никогда так с ними не поступит и что он не умирает. Но голоса не было. И тогда он увидел его, под дождем. Он бродил по деревне и притворялся невинным ребенком. Мальчик в кушме цвета земли. Он забавлялся, одной рукой перебирая семена дерева флорипондио, а другой изображая биение крыльев колибри. Тасуринчи и не подумал, что это может быть бесенок. Поэтому не встревожился, когда родичи ушли на лагуну рыбачить. Увидев, что тот остался один, касибаренини превратился в муравья и проник в тело Тасуринчи через ноздрю, которой втягивают сок табака. Тасуринчи тут же почувствовал, что излечился от вреда, к нему вернулись силы, и он растолстел. Но также он ощутил необоримое желание сделать то, что он сделал. Не раздумывая, с воплями, колошматя себя в грудь, словно обезьяна, он бросился жечь жилища в Шиванкорени. Он говорит, что это бесенок, а не он, поджигал солому и разносил огонь повсюду, и рычал, и скакал, и веселился. Тасуринчи помнит крики попугаев и удушье в клубах дыма, пока впереди, позади, справа и слева все пылало. Если бы остальные не вернулись, сегодня Шиванкорени не было бы. Он говорит, что, едва завидев людей, пожалел о том, что сделал. Он страшно испугался и удрал, приговаривая: «Что со мной?» Родичи хотели убить его, гнались за ним и кричали: «Дьявол! Дьявол!»

Но, по словам Тасуринчи, это старая история. Того бесенка, что заставил его спалить Шиванкорени, высосал из него серипигари из Корибени: высосал из-под мышки, а потом выблевал. Тасуринчи его видел: он был похож на белую косточку. Он говорит, что с тех пор он снова такой же, как я и как любой из вас. «Как ты думаешь, почему они не пускают меня жить в Шиванкорени?» – спросил он. «Потому что они тебе не доверяют, – пояснил я. – Все помнят тот день, когда ты исцелился только затем, чтобы сжечь их дома. И еще они знают, что ты жил по ту сторону Большой Теснины, среди виракоч». Потому что Тасуринчи был одет не в кушму, а в рубаху и штаны. «Там, среди них, я чувствовал себя сиротой, – сказал он. – Я мечтал вернуться в Шиванкорени. А теперь мои родичи тоже заставляют меня чувствовать себя сиротой. Что же мне, теперь всегда жить одному, без семьи? Единственное, что мне нужно, – это жена, чтобы пекла маниок и рожала детей».

Я пробыл с ним три луны. Он человек мрачный и рассеянный, иногда говорит сам с собой. Тот, кто жил с демоном касибаренини в теле, не может оставаться тем, кем был прежде, наверное. «Возможно, твой визит – это начало перемен, – сказал он мне. – Может, вскоре идущие люди позволят мне идти с ними». «Кто знает», – ответил я. «Нет ничего печальнее, чем чувствовать себя кем-то, кто уже не человек», – сказал он, когда мы прощались. Когда я уходил по реке Камисея, то оглянулся на него. Он взобрался на пригорок и провожал меня взглядом. Я помнил его грубое, беззащитное лицо, но уже не различал его.

Так, по крайней мере, я узнал.