Мелани забирается на кровать, нелепое пышное сооружение с балдахином, розовый бархат, рюши; она переросла все это давным-давно, но кровать не разрешают заменить. К тяжелым кленовым столбикам приделаны крючки и крепления для капельниц и мониторов, а капельницы требуются Мел гораздо чаще, чем ей бы того хотелось; здесь почти так же спокойно и безопасно, как в больнице. Отец потратил тысячи долларов, чтобы переоборудовать и перестроить эту кровать, купил матрас, который поднимается и опускается без ущерба для рамы, создал идеальное место, где будет умирать его драгоценный ангелочек. Мелани даже вообразить не может, сколько инновационных технологий скрывает ее кровать. Ей не хочется это воображать.
Мелани ненавидит ее почти так же сильно, как флаконы с таблетками на прикроватной тумбочке, которые лежат в надежном кольце той самой короны со школьного матча и только и ждут подходящего момента – экстренного случая или обычного сигнала будильника на телефоне. Мелани со стоном падает спиной на матрас, на знакомую подушку с эффектом памяти; все здесь предназначено для ее удобства, для ее заточения. Вот уже много лет кровать служит гробом, в который она заживо ложится раз за разом.
Мелани чувствует приятную боль в ногах, и этот призрак движения напоминает ей о том, что она и правда убежала с футбольного поля. Ей не привиделось в сладком сне. Сегодня она бежала, по-настоящему бежала и не запыхалась, и голова не кружилась. Совсем ненадолго, но все же удалось почувствовать себя нормально, и, хотя Мелани знает, что нельзя перенапрягаться, ей хочется этого больше всего на свете.
«Не перенапрягайся» – это чудовище почти целиком сожрало ее подростковую жизнь, огромное, злобное, вечно голодное, оно отбирает, отбирает, отбирает все, вокруг чего может обвиться. Сначала отобрало свободу передвижения, когда Мелани все чаще и чаще начали запирать дома. Потом отобрало рисование, когда Мелани все труднее и труднее стало подолгу сидеть за мольбертом, что уж говорить о пленэре. Хотело отобрать и Гарри, но Гарри не дается, и, пока у него есть силы отбиваться, он держится.
Это хорошо. Если бы чудовище по имени «Не перенапрягайся» отобрало все, Мелани вряд ли бы это пережила.
Мелани хочется пробежаться по комнате, выпрыгнуть из кровати и наматывать круги по дому, пока не вернулся губительный пульс; хочется прыгать, крутить сальто и вопить футбольные кричалки, еще и еще. Но она ничего такого не делает. Просто закрывает глаза и вдыхает поглубже, запечатлевая память о том, как бежала, как Гарри очнулся, когда она уже решила, что потеряла его, как она жила, хотя бы чуть-чуть, жила так, как хочется. Как жила бы, если бы не сердце.
Через несколько часов (за это время два раза сработает будильник на телефоне) ей нужно будет встать и переодеться для танцев, натянуть платье, накраситься так, чтобы казаться живой. Есть еще время подумать о том, что сегодня случилось, решить, чтó она хочет по этому поводу чувствовать и хочет ли что-нибудь предпринять.
Незаметно подкрадывается сон, одолевает, утягивает во тьму под веками. Просто сон.
Обычной девчонке сны Мелани, наверное, показались бы скучными, обыденными, простыми. Ей снится, как она идет по замерзшему лесу, так легко ступая по ледяному насту, что он даже не трескается. Ноги скользят, не оставляя следа. Она идет, и лес распахивает ей навстречу свои ветви, холод ее не касается, в груди не болит. Большего Мелани никогда и не желала.
Она много-много раз видела этот лес во сне, не каждую ночь, но часто, почти всю жизнь. Лес знаком ей так же хорошо, как и реальный мир, и она ему рада. Холодно, но и сама Мелани холодна, здесь мороз ее не донимает, она совсем его не чувствует – даже чуточку, как наяву. Наверно, странно видеть во сне, как идешь босиком по снегу и не чувствуешь холода, будто ничего лучше и не бывает, но такова жизнь Мелани, и есть то, о чем не стоит спрашивать. Никогда не стоило спрашивать.
Мелани не бывала за границей, не видела океан, не забиралась в горы, не проводила вдали от дома больше недели, если не считать больницы. Во сне у нее есть лес, а наяву – кровать, вот и все.
Она идет по лесу, под ногами снег, вокруг черные деревья, для всего этого она и была создана, это место идеально ей подходит, ей предназначено стать его частью. Лес принимает ее приветливо и по-своему тепло. Ветерок доносит до нее цветочный аромат.
И Мелани идет дальше, на аромат цветущих нарциссов и нагретой солнцем травы, и в конце концов выходит к опушке. Там, где заканчиваются деревья, заканчивается и зима. Туда, куда не дотягивается тень от ветвей, снег и лед не доходят. За лесом раскинулась широкая купающаяся в солнечных лучах поляна, заросшая травой и крошечными цветочками. А за поляной другой лес – пышный, плодоносящий, зеленый.
В центре поляны стоит Гарри. Во сне Мелани на мгновение останавливается и смотрит на него с неприкрытым вожделением, какое редко позволяет себе наяву.
Гарри не самый красивый мальчик в школе, при взгляде на него не перехватывает дыхание, про него не говорят, что ему непременно нужно сниматься в кино, но Гарри принадлежит ей, а потому он лучше всех кинозвезд и знаменитостей на свете. У него от природы смугловатая кожа, которая летом становится еще темнее, ведь он проводит много времени на улице, если только не сидит с Мелани в ее спальне с разрешения ее отца. Мел, наверное, единственная девочка во всей школе, которой папа не запрещает, а велит сидеть с мальчиком в спальне.
По прихоти климата и генетики волосы у Гарри остались золотистыми, тогда как почти у всех его сверстников давно потемнели, и Мелани всегда это нравилось, нравилось, какой контраст они составляют вместе, как уравновешивают друг друга. У Гарри тоже голубые глаза, но совсем другого оттенка: глаза Мелани точь-в-точь лед – такие яркие и светлые, что раньше отец даже беспокоился, нет ли у нее проблем со зрением, а у Гарри – голубые, как прекрасное летнее небо.
Отчасти из-за его глаз Мелани и занялась рисованием. Еще в начальной школе учитель как-то объяснял, что небесно-голубой цвет яркий и солнечный, но особой глубины в нем нет, а Мелани тогда уже давно пристрастилась сравнивать глаза Гарри с небом, и ее это объяснение слегка задело – так бывает только в детстве, когда маленького ребенка обижает очевидная ложь из уст взрослого. В тот год Мелани попросила акварельные краски и, получив их, снова и снова пыталась запечатлеть цвета этого мира такими, какие они есть, а не такими, какие хотят навязать взрослые.
Даже во сне на Гарри обычная одежда, в которой он ходит на тренировки: спортивные штаны и футболка, не очень-то сочетающиеся друг с другом. Мелани не представляет, как он будет собираться сегодня на танцы.
– Гарри! – зовет она и выходит на поляну, к нему навстречу… вернее, пытается. Солнечные лучи обжигают, окатывают кожу кислотой, не оставляя видимых ожогов, и Мелани сразу понимает, что на поляну ей путь заказан: лето не для нее, лето для поцелованных солнцем мальчишек вроде Гарри, для золотистых девчонок вроде Хлои из их команды чирлидеров (эта самая Хлоя, не особенно стесняясь, дала Гарри понять, что готова «утешить» его, если с Мел что-нибудь приключится еще до выпускного).
Мелани отступает, прячется под сенью деревьев. Но Гарри ее услышал, разглядел среди зимнего леса. На его лице расцветает широкая улыбка, и он бежит к ней, а Мелани хочется крикнуть, взвизгнуть, предупредить: пусть не приближается. Если ей заказано лето, то ему заказана зима.
Гарри ступает на снег и падает. Мелани бросается к нему, но он не дышит, не открывает глаз. Не открывает глаз.
Мелани просыпается от веселенькой песенки на будильнике и собственных всхлипываний.