Мелани умирает очень быстро и потому не видит, как остальные бросают ее труп сразу же, как только падает Гарри, а если б и видела, то не стала бы их ни в чем упрекать. Этого момента Мелани ждала всю жизнь, и хотя она страшно бы разозлилась, узнав, что всё решили за нее, пришла бы в ужас и не поверила, скажи ей кто-то, что она умерла, потому что какая-то женщина по имени Диана наконец-то ухитрилась стряхнуть путы зачарованного алхимического сна, выбралась из могилы и устроила свою кончину, – несмотря на все это Мелани гораздо больше испугалась бы, узнав, что все тратили время на нее, когда так нужны были Гарри.
Это она должна умереть, а не он. Гарри должен стать героем истории, парнем, у которого в юности трагически погибла девушка, он не должен превратиться во второй труп на футбольном поле.
Но именно это произошло с ним здесь и сейчас.
Один из футболистов, одиннадцатиклассник по имени Тревор, который в следующем сезоне, видимо, войдет в основной состав (он пришел на тренировку поздно и был чем-то озабочен, такого с ним раньше не бывало), падает на колени и прижимается ухом к груди Гарри. Прошлым летом Тревор окончил курсы первой помощи, потому что работал в местном бассейне. Он очень серьезно относился к работе спасателя, поэтому никто не возражает, хотя все знают, что Тревор терпеть не может Гарри, это просто притча во языцех. В средней школе Тревор в числе прочих неудачливых ухажеров таскался за Мел, втрескался в нее по уши, взрослые называют это детской влюбленностью и смеются, как будто чувства детей не имеют никакого значения, как будто они не могут причинить боль. Мел даже не заметила его неуклюжие попытки, предоставив Гарри возможность продемонстрировать свои давнишние права… И это уже само по себе было неприятно.
Но потом Тревор решил растолковать Мелани, что она встречается с настоящим неандертальцем, который относится к ней как к собственности, а она только посмеялась и сказала, что Гарри не перегибает палку – просто ведет себя точно так же, как и она сама. Делает только то, что она сама от него хочет. С тех самых пор Тревор с ними обоими практически не разговаривал, старался лишний раз в школе на Мелани не смотреть и единственный не подписывал открытки, которые отправляли ей в начале года в больницу.
Но он единственный умеет оказывать первую помощь. Поэтому никто из учеников не возражает, все просто молча стоят и, затаив дыхание, ждут, что он скажет.
Наконец Тревор распрямляется и говорит:
– Он жив. Сердце бьется. Кто-нибудь позвонил в девять-один-один?
Никто не позвонил. Все произошло слишком быстро, телефон с собой только у Кристины, а она увлеклась замаячившей перед ней карьерой независимого медиаконсультанта и даже не подумала никуда звонить.
– У меня телефон в сумке, – говорит кто-то из чирлидерш, и девчонки разбегаются, обрадовавшись, что можно наконец хоть что-то сделать.
Никто и не думает проверять пульс у Мелани. Ни к чему. Она лежит на поле с открытыми глазами, вперив невидящий взгляд в затянутое облаками небо, не моргает, не двигается, так может лежать только мертвец. Она умерла, и все это знают, им не требуются никакие доказательства: зачем проверять труп, и так все понятно.
Поэтому, когда Мелани моргает, это проходит для всех незамеченным. Никто не видит, как она вдруг делает неглубокий вдох, как едва приподнимается ее грудь. Ей все еще больно, она испытывает чудовищную, непостижимую боль, которая затмевает собою весь мир, но Мелани и раньше чувствовала боль. Почти с самого рождения, с самого первого вдоха. И этот ее вдох похож на тот первый, они будто слились непередаваемым образом, который тем не менее определяет абсолютно все. Если бы только Мелани сумела понять эту взаимосвязь, то поняла бы абсолютно все. Она словно заново родилась.
Хотя мир и окутан болью, впервые на ее памяти – вообще впервые за много-много лет – не болит в груди. Мелани выучилась, словно вечный часовой, неустанно следить за своим пульсом, вслушиваться в нарушение ритма, но прямо сейчас она не слышит ничего. В грудной клетке тихо. Ребра не сотрясаются из-за сбившегося сердцебиения. Ей… хорошо.
Мелани моргает, глядя в небеса, медленно проверяет, все ли с ней в порядке. Всепожирающая боль ощущается во всем теле, но после той первой волны она уже не страшнее той боли, с которой Мел прожила всю жизнь. На эту боль можно не обращать внимания. Понятно, что Мелани лежит на земле: под ней мокрая холодная трава, полиэстеровая форма промокла и липнет к телу. По всей вероятности, ей холодно, но холод ее совсем не беспокоит: она не дрожит, ей не хочется сжаться в комочек.
Это не так странно, как могло бы показаться. Мелани всегда удивительно хорошо переносила холод, в детстве отец иногда заставал ее босой на улице на снегу – она ловила руками снежинки и внимательно их разглядывала. Раньше они никогда не таяли. Мелани очень хорошо это помнит. Таять на коже снежинки начали, когда она вступила в период пубертата, и в ту зиму Мелани очень огорчилась. Слыхала она, что единороги подходят только к девственницам (патриархальная чушь, будто конь, он же фаллический символ, будет переживать из-за какой-то там девственности), но никогда не слыхала, чтобы снег не таял на ладошках только у тех девочек, у которых еще не выросли волосы на лобке.
Нет пульса – и это странно. Нет холода – и это приятно и вовсе не удивительно. Будь Мелани помладше или не будь у нее волосы черными как вороново крыло, сверстники, скорее всего, дразнили бы ее Эльзой, а не Белоснежкой, когда были еще достаточно наивными и жестокими, чтобы обзывать девчонку со смертельным кардиологическим заболеванием. Нет Гарри – и это невероятно.
Он должен был оказаться рядом в ту же секунду, когда к ней вернулась способность видеть, должен был стоять на коленях, пытаясь привести ее в чувство. Так уже бывало раньше, когда Мелани при нем теряла сознание, и пусть она терпеть не может его расстраивать, в этом есть что-то замечательно успокаивающее: Гарри точно будет рядом, когда она очнется. Медленно-медленно Мелани приподнимается на локтях, недоуменно смотрит на толпу футболистов и чирлидерш, собравшуюся в нескольких ярдах от нее.
Кристина, у которой в руке все еще зажат телефон со включенной камерой, оборачивается на это движение и кричит.
Ее вопль пронзает самую сердцевину мира, словно ледоруб. Мелани слышит в этом звуке целую историю: ужас, падение, невероятная неизбежность. Она с трудом поднимается на ноги, кроссовки скользят по грязи, но тело слушается, словно почти вся боль осталась валяться на земле. Болят теперь только голова и копчик – видимо, она сильно ушибла их при падении, так что ничего удивительного. Мелани все еще испытывает боль от удара. Но больше ничего не болит.
– Гарри? – громко говорит она.
Кристина все кричит, от нее ответа не дождешься. И Мелани повышает голос:
– Гарри?!
Толпа расступается, открывая лежащего на земле мальчика. Он не двигается. Сердце Мелани, ее предательское сердце, не заходится в груди, не пропускает удар – в этот раз оно, будто у нормальных людей, спокойно бьется, так слабо и так обыденно, что Мелани его вообще не чувствует, – но все равно кажется, что оно разбилось, потому что ей даже не обязательно видеть лицо.
Мелани знает Гарри. Знает каждую его черточку, каждый изгиб, она изучала его взглядом художницы, взглядом маленькой девочки, которая может часами любоваться снежинками, когда хочет их понять.
– Гарри! – ахает она и бросается вперед, и бежит так быстро и так легко, как не бегала вот уже много месяцев с тех самых пор, как в последний раз вернулась домой из больницы, с тех самых пор, как доктор стал отводить глаза, отвечая на ее тщательно сформулированные вопросы.
Ученики уступают ей дорогу. Мелани не уверена, что смогла бы простить их, не разойдись они в стороны, если бы пришлось расталкивать их, если бы она оттолкнула хоть одного. Она падает на колени перед Гарри, упирается в землю руками. Он лежит неподвижно. Так неподвижно – это не он, не ее Гарри, он не бывает неподвижным никогда-никогда. Он всегда в движении, потому что для него это естественно, так же естественно, как для нее естественно иногда замирать. Он не спит, он не дышит, он не здесь.
Осознание обрушивается на нее физическим ударом, бедой, которой она боялась всю жизнь, больно, больно, как больно. Так же больно, как от той недавней волны, так же больно, как в тот раз, когда впервые остановилось сердце.
– Не смей, – шипит Мелани, по-звериному оскалившись. – Не смей, Гаральд Марч, мы так не договаривались. Ты на это не подписывался.
Она должна была умереть первой. Такие были условия. И да, Мелани откуда-то знает, отвлеченно, абстрактно, что, строго говоря, так и произошло; знает, что упала на землю замертво; знает, что что-то неладное творится в груди, там, где должно стучать сердце. Но сейчас все неважно. Важно то, что перед ней – безмолвный, искалеченный – лежит Гарри, важно то, что вовсе не это он ей обещал. Она не должна была застать его похороны. Никогда, ни за что. Может, это эгоистично, а может, и нет, но только это ей в жизни и было обещано, и ей это нужно, как цветку нужны солнечные лучи.
– Ты не можешь умереть без меня, – и она прижимается губами к его губам.
Несколько чирлидерш ахают и перешептываются: да она же целуется с мертвым мальчиком! Мелани Косгроув целуется с трупом, и неважно, что это ее парень, что он еще теплый, что Тревор сказал, будто у него сердце бьется, – слишком уж это все восхитительно отвратительно.
На этом месте и заканчивается видео Кристины – вспышкой ослепительного света, такого белого, что смотреть больно, внезапного и неизъяснимого, выжегшего линзу фотоаппарата на телефоне. Вот Мелани стоит на коленях возле неподвижного Гарри, а вот все заливает сияющая белизна, и больше ничего.
(Когда в новостях будут показывать запись Кристины, то скажут, что это батарейка села, и больше до появления скорой снять ничего не удалось. Никто не возразит. Объяснить это так, чтобы хоть кто-то поверил, невозможно.)
А на футбольном поле под горьким февральским небом все видят вот что: Мелани стоит на коленях возле Гарри, уперевшись руками в поросшую травой землю слева и справа от его головы, целует его так, будто боится, что его сейчас отнимут. В школе уже привыкли, что эти двое особо и не скрываются, еще с девятого класса, но очень странно смотреть, как она целует его, а он при этом ее не обнимает, вот все и пялятся. Может, именно поэтому Гарри поднимает руки, обхватывает Мел и только потом отвечает на ее поцелуй, и они замирают в объятиях, которые будут длиться вечно.
Наконец Гарри отрывается от Мел, но лишь для того, чтобы заглянуть ей в лицо широко распахнутыми обиженными глазами, и говорит:
– Ты упала.
– Ты тоже.
– Я думал, ты умерла.
Он не говорит (да ему и не нужно), что уже давным-давно, как и она сама, свыкся с мыслью, что он ее переживет, если не случится чудо, если их не выручит какое-нибудь клише из тех романтических книжек для подростков, которые ему нравятся гораздо больше, чем ей, эти книжки она таскает в сумочке, чтобы ему было что почитать, когда они одни и некому над ним потешаться; с мыслью, что точно застанет ее смерть и похоронит ее, а все захотят, чтобы он жил дальше, один в мире без Мелани.
(Все это она знает. Зато не знает, что уже давным-давно Гарри сдал анализ, чтобы пройти проверку на совместимость, узнать, не сможет ли он стать тем самым донором, на появление которого Мелани так старается не надеяться. Но они несовместимы. Гарри не может ее спасти. Если б мог, уже бы спас, придумал бы какой-нибудь способ самоубийства, чтобы она смогла получить его сердце и остаться там, где ее место, пусть даже они не смогут жить в этом мире вдвоем.)
Мелани смотрит на него печально и смиренно, воздух тяжелеет от их невысказанного знания. Гарри знает, что Мел собирается умереть этим летом, если не случится то самое чудо; что она не хочет, чтоб он уехал в колледж, а дома осталась умирающая подружка. Знает, что она решила, будто должна разбить ему сердце, чтобы ее собственное сердце не погубило их обоих. Знает, что она ошибается, и знает, что она сама этого не знает, поэтому Гарри ничего не говорит, ведь он не может ей помешать.
Он отдал бы все на свете, чтобы ей помешать.
– Ты не можешь, – он притягивает ее к себе, одновременно садясь, и прижимает к груди с такой силой, что чувствует, как под пальцами подаются ребра. Если не ослабить объятия, он сделает Мелани больно, но Гарри не может их ослабить. – Не можешь, – повторяет он, уткнувшись носом в ее шею, в ее волосы, чувствуя запах ее кожи и мятного геля для душа.
– Я здесь, с тобой, – говорит Мелани, похлопывая его по спине.
Воют сирены, значит, скорая уже едет: Тревор умудрился растолкать кого-то из впавших в ступор учеников, и этот кто-то набрал 911 и вызвал врачей. Мелани вскидывается, в звуке сирен она ясно угадывает, что сейчас будет, и потому, отпрянув от Гарри, так проворно вскакивает, что он цепляется за пустоту.
– Мне нельзя здесь оставаться, – торопливо говорит она, не улавливая иронии – ведь эта фраза так контрастирует с предыдущей.
– Врачи из скорой проверят, все ли с тобой в порядке. – Гарри и сам медленно поднимается на ноги.
С Мелани совсем не все в порядке. Она знает, что с ней не все в порядке, потому что до сих пор не чувствует биения сердца, не чувствует боли, которая не покидала ее вот уже много-много лет. Но почему-то все это совершенно не важно, а важно то, что…
– Папа запретил мне идти на тренировку. Если ему позвонят (а они точно ему позвонят, даже если после осмотра выяснится, что со мной все хорошо), он не выпустит меня из дома. Я пропущу танцы. Мне нельзя здесь оставаться.
В данный момент, несмотря ни на что, Мелани может думать только об этих танцах, другого будущего она сейчас не видит. Никто ее не остановит, даже Гарри, она разворачивается и припускает бегом по футбольному полю – бежит, в самом деле бежит, так, как бегала в детстве, когда слова «врожденная сердечная недостаточность» были просто словами, которыми так любят кидаться взрослые, а не чем-то настоящим, способным повлиять на их жизнь. Гарри вот уже много лет не видел, чтобы Мелани так бегала.
Он смотрит ей вслед, но не окликает, ведь он так же сильно хочет пойти с ней на танцы. Им семнадцать, они плохо осознают, что такое долгосрочные последствия. Сколько оба себя помнят, они жили от одного удара сердца до другого, и, если бы не научились жить настоящим, это была бы не жизнь.
Когда прибывает скорая, футболисты выпихивают Гарри вперед и заявляют, что его нужно осмотреть, так что у него нет времени глядеть вслед убегающей Мелани. Остается только надеяться, что ее отец ни о чем не узнает.
(Конечно, узнает, точно узнает, хотя бы из тех же вечерних новостей. Но тогда уже будет слишком поздно – он не успеет вмешаться. Его роль разъяснится позже, когда они лучше поймут происходящее. В конце концов, доктор Косгроув многое сделал еще до начала этой истории, так что сейчас он уже не настолько для нее важен.)
Мелани бежит под серым февральским небом, в котором укрылась за облаками угасающая червивая луна, хотя Мел и не знает еще этого названия – у нее пока не было повода выучить все те слова, которыми различают и размечают время и смену сезонов. Земля под ногами мягче, чем должна быть в феврале, уже оттепель, все готовится к предстоящей весне, и кроссовки раз за разом увязают в грязи, которая чвакает и чавкает под ногами, грозясь засосать их совсем. Но у Мелани всегда были сильные ноги, пусть сердце и оставалось слабым, даже когда приходилось дни напролет просиживать за письменным столом и поддерживать тонус мышц при помощи физиотерапии. Мелани раз за разом высвобождает ноги и бежит.
И в какой-то момент бежит уже не для того, чтобы сбежать, а просто ради самого бега, чтобы чувствовать, как хорошо слушаются ноги, как обдувает лицо ветром, как пружинит под ногами земля, как расстилается над головой небо. Ничего не болит. Совсем ничего. Она не чувствует пульс, но боль преследовала ее всю жизнь, поэтому сейчас Мелани все равно. Она не хочет его чувствовать. Хочет просто бежать.
И бежит.
Бежит, пока школа позади не скрывается из виду; бежит, пока врачи скорой осматривают Гарри (они объявляют, что у него чуть повышена температура, но это нормально, он же только что был на футбольной тренировке, беспокоиться не о чем, все в пределах нормы, нет-нет, все в порядке); бежит, и никто из учеников не говорит врачам, что она тоже была на поле, никто не указывает на валяющиеся на земле помпоны – там, где Мелани рухнула на траву, – никто ее не выдает; Кристина уже запостила свое видео, и когда она полезет проверять сообщения, то увидит запрос от местной студии новостей, но это же не стукачество, нет-нет, она не стукачка, просто ухватилась обеими руками за хорошую возможность засветиться в интернете, как сделал бы любой вменяемый ребенок, выросший в эпоху социальных сетей. Мелани не обидится. Мелани вообще ни на что не обижается, если только не расстроить Гарри. Она бежит, и вот ее улица, вот ее дом, на подъездной дорожке стоит отцовская машина, и тут она наконец замедляется.
Не то чтобы Роланд Косгроув был плохим человеком, или жестоким человеком, или чересчур строгим отцом. Просто он потерял любовь всей жизни из-за осложнений при беременности, и в итоге одна его дочь погибла, а другая живет, но обречена, и сердце ее потихоньку замедляется, словно кончается завод в стеклянных часах, и жизнь в ней приходится поддерживать целой бригаде медиков. Его собственная жизнь в последние семнадцать лет почти целиком была посвящена тому, чтобы Мелани не умерла; совершенно очевидно, что Роланд не представляет, как будет жить без нее. Мелани очень жаль, что она не увидит того мужчину, в которого суждено превратиться Гарри. Но она очень рада, что не придется смотреть, как рассыпается на части отец. Смерть избавит ее и от того, и от другого зрелища.
Всю жизнь она поступала наперекор отцу, начиная с их с Гарри первого поцелуя и заканчивая командой чирлидеров (печальный список достижений, но ей ведь, в конце концов, только семнадцать, и сверстники не слишком далеко от нее ушли, хотя ей и грустно смотреть на их фото в «Инстаграме»[4], на эти селфи, снимки, сделанные на каникулах, приключения, о которых ей остается только мечтать). Отец просто хочет ее защитить. Просто хочет обеспечить ей безопасность, пока может, ведь времени у нее в обрез.
У Мелани всегда было мало времени. Когда Роланду Косгроуву в больнице дали подержать новорожденную (ей тогда исполнилось почти шесть недель, и состояние наконец достаточно стабилизировалось), он уже успел побеседовать с доктором, двумя специалистами и советником при больнице и знал, что она вряд ли доживет до года, не говоря уже о пяти. Не говоря уже о семнадцати. Но он заботился о ней, опекал, защищал, удерживал на этом свете. Его малышка – это чудо, которое сотворила медицина, трудясь бок о бок с алхимией, и, если сама Мелани не в состоянии этого оценить, значит, ему просто надо ценить это за них обоих, и в один прекрасный день она наконец поймет, чтó он для нее сделал. Чем пожертвовал, чем заплатил за ее безопасную, безмятежную жизнь.
Тихо и осторожно Мелани заходит в собственный двор, огибает дом, стараясь не мелькать перед окнами тех комнат, где в это время дня может оказаться отец, и вот оно, идеальное клише – дуб прямо под окном ее спальни. Семейная легенда гласит, что это дерево очень любила ее мать, поэтому отец его не срубил. Мелани лазала по своему разлюбезному дубу вверх-вниз с тех самых пор, как ей исполнилось шесть и она могла улизнуть от родителя на несколько драгоценных минут, чтобы поспорить с гравитацией. Вся ее проприоцепция сформировалась, когда она прыгала на кровати и болталась на ветке старого дуба, и она любит это дерево, для нее оно как нянечка, которую ей всегда так хотелось иметь.
Лишь однажды отец всерьез пригрозил его срубить. Мелани тогда было семь, и Гарри тайком забрался по ветвям в ее комнату, она болела и заснула после школы, а Гарри решил, что она умерла, и перепугался насмерть. Мел умоляла отца не рубить дуб, просила и плакала до тех пор, пока он не согласился, но при условии, что они двое никогда больше не будут по нему лазать, и, поскольку Мелани понимала, что после того случая Гарри дуба боится, то с легкостью дала обещание, которое сама не собиралась исполнять. Она все еще частенько лазает на дуб. Гарри больше не залезал на него никогда.
Подтянувшись на нижнюю ветку, Мелани замирает и ждет, не кольнет ли коварное сердце. Но нет. Она по-прежнему не чувствует боли, не ощущает истошного трепыхания в груди.
Пульса у нее нет, но об этом Мелани будет волноваться когда-нибудь потом, если начнутся проблемы. А прямо здесь и сейчас она все еще испытывает облегчение.
Совершенно бесшумно Мелани карабкается вверх, к окну спальни на втором этаже, к своему тихому убежищу.
К дому.
Мелани никогда не бывала на первом этаже в кабинете отца в тот момент, когда она сама влезает в спальню через окно. Как Роланд ни старался, ему так и не удалось полностью обратить причинно-следственные связи в своем доме, а даже если б удалось, ему бы точно не пришло в голову приглашать дочку к себе и демонстрировать ей, что он всегда знает, где она. Поэтому Мелани и не подозревает, что, когда она влезает или вылезает в окно, доска на полу чуть прогибается под ногой. В спальне этого не слышно – звуки заглушает ковер. Но вот на первом этаже, о да, на первом этаже раздается громкий скрип.
Прижав к уху телефонную трубку, Роланд смотрит на потолок и хмурится – дочь вернулась. Он знает, что она тайком улизнула на тренировку Гарри, ведь Мелани вовсе не такая ловкая, как ей самой кажется. Ей семнадцать, и обманываться насчет своей ловкости ей в буквальном смысле необходимо для выживания. А еще Роланд знает, что тренировка закончится только через два часа, потому что в кухне на холодильнике висит расписание. Ей еще рано домой.
Если бы мальчишка наконец-то сумел взять себя в руки, включить голову и порвать с Мелани, пока она сама не порвала с ним, попросту сойдя в могилу, она бы плакала – Роланд достаточно хорошо знает свою дочь. Мелани вошла бы через дверь и рыдала бы так, будто, если сильно постараться, все печали можно избыть слезами, но она пробралась, как ей кажется, незаметно, а значит, не так уж сильно огорчена.
Тогда почему так рано? К этой тайне Роланд отношения не имеет, а такие тайны его не интересуют: уж точно не сегодня, когда у него второй по тревожности звонок за прошедший год. Уильям Монро, Зимний король, который вот уже три сотни лет держал при себе корону, не давая ей перейти в другие руки, мертв. Его королева каким-то образом пробудилась от наведенного сна и явилась на взлетную полосу, на которой разгонялся отвозящий Монро в Миннеаполис самолет. Бросилась под него и умерла. Монро умер мгновением спустя, потому что не смог достаточно быстро переключиться на другого летнего претендента поблизости.
С этими природными вечно так. Им нужен особый ключик, оборотная сторона медали. Искусственные подходят лучше, лучше приспосабливаются, формируют разнонаправленные связи. Природные почти никогда не выстраивают новую связь, утратив двойника, поэтому тоже гибнут, словно потерявшиеся в бурном море корабли.
Уильям Монро был падальщиком и трусом, почти все время тратил на то, чтобы сбежать от собственной смерти, и не успевал при этом жить той жизнью, за которую так бился. Но Монро был удобен, знаком. Если корона снова в игре, у Роланда нет власти, чтобы ее направить.
У него даже нет власти допустить или не допустить Мелани до состязания. Она его любимая доченька и его величайший неудачный эксперимент – ее тело не выдержит корону. В последние несколько лет Роланд пытался поправить то, что сам натворил, пытался сделать Мелани тем, чем она и должна была изначально стать, и теперь ему представился единственный шанс узнать, получилось ли.
Она здесь. В своей комнате, на своем месте, не бежит к нему в кабинет и не бросается ему на шею в ужасе от того, что с ней происходит, значит, вероятно, с ней ничего и не происходит. Может, тогда, в самом начале, у него все вышло гораздо хуже, чем он думает, а может, потом вышло гораздо лучше, и она превратится в обычную умирающую девочку.
Один раз Роланд ее уже обрек. А может, и спас.
Отцу странно на такое надеяться. В любом случае этого должно хватить.
В телефонной трубке интересуются, куда он подевался. Роланд заставляет себя сосредоточиться и отвечает:
– Да-да, я тут.
– Хорошо. Момент чрезвычайно неудачный. Мы знаем только, что мистер Монро хотел улететь из страны, потому что решил, что мы больше не сможем его защитить, ведь в Американском алхимическом конгрессе погибло столько народу. Он мог бы помочь нам восстановиться, но вместо этого бежал.
– Мы всегда знали, что он трус.
– В смысле, мы всегда знали, что Рид считает его трусом. Ну что ж, Рида больше нет, и его уже не вернуть.
– Это правда, – кивает Роланд. – Его больше нет.
Осенью он был там, где раньше располагалась лаборатория Рида; тогда в небе светила охотничья луна, и Роланд собственноручно обыскал пепелище. Все труды Рида сгинули. Сам Рид сгинул, а с ним и эта чудовищная кукла, женщина, которую он звал своей правой рукой. Два чудища сгинули, и Америке это только на пользу, но сперва им нужно все вернуть и восстановить, и все это так некстати.
– Прошу прощения. Восемь месяцев назад это не входило в мою компетенцию.
– Не страшно. Мы все сейчас приспосабливаемся к новому статус-кво.
И этот статус-кво подразумевает, что два сильнейших воплощения, какие только видел мир, оба искусственно созданные и оба не испытывающие ни малейшей благодарности к своим создателям, разгуливают на свободе и делают что вздумается.
Предпринимались разные попытки отыскать Доктрину, с поисками, даже при учете весьма скудной информации, предоставленной Ридом, не должно было возникнуть проблем: было известно, что часть уравнения, отвечающая за язык, ведет себя сдержанно и смирилась со своим местом во вселенной, а вот та, которая отвечает за математику, имеет склонность к крикливости и эффектности и просто не в силах не привлекать к себе внимание. Вместе они получили в свое распоряжение такую силищу, что должны были сиять, как маяк на горизонте, указывая преследователям путь к Невозможному городу.
Но никто ничего не нашел. Вот уже много месяцев – ничего. Рид погиб, его лаборатория уничтожена, его труды сгорели, а Доктрина бродит по миру, неподотчетная и неподконтрольная.
Совсем неподходящий момент, чтобы передать короны, которые вот уже триста лет пребывали в покое, пусть даже в момент передачи откроется, хоть и ненадолго, другой путь к Невозможному городу.
Роланд и согласился-то на этот проект только потому, что короны пребывали в покое, и уже лишился жены и младшей дочери, а последние семнадцать лет лишается и старшей, постепенно, по одному удару сердца за раз. Если бы короны не пребывали в покое, он бы никогда не подверг ее опасности.
(Роланд может сколько угодно себя убеждать. Все равно он алхимик, член Американского алхимического конгресса, а Конгресс превыше всего ставит результат, результат любой ценой, его бы сочли недостойным, не будь он готов пожертвовать во имя прогресса тем, что, по его же утверждениям, любит. Знание – свет, и свет этот должен указать им путь в великую эпоху логики и благоденствия. Не исключено, что не к Невозможному городу Рида, а к чему-то лучшему. И Роланд поступил бы точно так же, даже если бы короны должны были сменить хозяев обычным чередом.)
– Монро погиб, и нужно быть настороже. Есть все основания полагать, что Мелани не будет участвовать; если она не участвует, продолжай действовать, как задумано: ход эксперимента гораздо важнее, чем изменившаяся ситуация. Но если есть хоть малейший шанс, что она участвует, если проснется Авен…
– Сейчас февраль. Знаю, довольно тепло, но сейчас февраль, луна еще в небе, луна еще светит.
– А мы все приливные создания.
– Да. Если за ней кто-нибудь и явится, это будет Ледяной Джек.
Из всех природных проявлений труднее всего выявить этих промежуточных. Конгрессу известно об их существовании из книг, к тому же Монро просто обожал изгонять неугодных, но они так слабо привязаны к сезонам, что очень похожи на обычных людей, просто чуть лучше переносят холод или жару. Конгресс разобрал по косточкам нескольких таких, но так и не научился предсказывать их появление. Несмотря на обыкновенную природу, их на удивление трудно удержать.
Роланд не умеет их удерживать, зато умеет убивать. В последние десять лет они являлись за Мелани раз в год, как по часам. И он делал то, что сделал бы на его месте любой хороший отец, – расправлялся с ними, пока они до нее не добрались. Лекарства не просто поддерживают сердечный ритм Мелани. Они отделяют ее от сезона, который хочет ее украсть, от того самого сезона, к которому Роланд привязал ее еще в самом начале, и Зима уже отчаялась. Он все еще не восстановил защиту после того последнего.
Если сегодня вечером за Мелани явится Ледяной Джек, Роланд не сможет ему помешать.
Тревожная мысль, но он слышит, как дочь расхаживает наверху; что бы ни привело ее домой так рано, все явно не настолько плохо, не могли они вдвоем с Гарри стать претендентами и при этом ничего не заметить. Короны не переходили к новым хозяевам вот уже несколько веков, но в книгах есть упоминания о более ранних временах, Роланд в общих чертах знает, как это бывает. Мелани должна инстинктивно понять, что участвует в состязании, а она так мало знает о том, чтó она такое, для чего ее создали, – она точно пришла бы к отцу, почувствовав неладное.
Роланд Косгроув не считает себя плохим человеком, он просто ученый, который совершил несколько предосудительных поступков (даже сейчас он не желает мысленно произносить слово «непростительных»), и все ради знаний. Он всегда старался быть хорошим отцом для созданной им девочки. Но он не понимает чувства семнадцатилетней девушки, которую держат под замком и которая точно не доживет до совершеннолетия из-за больного сердца.
Ему почему-то никогда в голову не приходило, что Мелани может от него что-то скрывать, хотя она вот уже много лет тайком влезает в спальню через окно, чтобы избежать ненужных вопросов. Как и все облеченные властью мужчины, Роланд старательно закрывает глаза на собственные предубеждения, не понимает, что сам спровоцировал эту скрытность, потому что, если дочь признáется в том, что ее мучает, ее ждут еще более тяжкие мучения.
– Если они явятся за ней, я узнаю, – говорит доктор Косгроув спокойно и совершенно уверенно, и это не ложь лишь потому, что он ведать не ведает, насколько ошибается.
Наверху тихо: Мелани забралась в кровать и легла. Роланд со вздохом переключает все внимание на телефонный звонок. Корона ищет нового хозяина, но это не Мелани. Точно не Мелани.
Она и не должна была участвовать.