На лицах у всех был шок. То ли оттого, что их поймали на лжи, то ли оттого, что не их одних, а всех остальных тоже.

– Если вы все знали, зачем до нас докапывались? – спросил Чунсон сердито. Ни признания, ни отрицания в его поведении не прослеживалось, простая реакция противления собеседнику.

– В каком смысле «докапывался»? – спросил Кичжун, и на этот раз подхватил Мёну:

– Ну а как еще это назвать? Если знали с самого начала, могли просто сказать, мол, говорите правду.

– Я просто поражен, как можно быть столь уверенными в себе после того, как наговорили лжи! – То чувство, которое Кичжун силился сдерживать в себе, слушая их наглые показания, потихоньку стало выходить наружу. Он поморщился.

Накалявшаяся атмосфера места проведения эксперимента стала утихать. Участники пытались подстроиться друг под друга и лишь переглядывались.

Смотря на них, Кичжун задумался. Они не могут быть знакомы друг с другом. Уже было достоверно установлено, что их пути не пересекались.

Кичжун больше не мог сдерживать свое желание разобраться. Что же они там делали? Пришло время ответить и на этот вопрос.

– Дальнейшее отрицание неблагоприятно скажется на вашем положении.

– А разве недостаточно того, что я не преступник? А неправда, ну что ж… Такая уж серьезная проблема, что ли? – спросила Сиён, побледнев.

Кичжун хмыкнул:

– А зачем, вы думаете, вы давали групповые показания? Отсутствие алиби не позволяет исключить вас из числа подозреваемых. Так что давайте теперь отвечать честно. Иначе останется считать вас преступниками.

Говорил Кичжун таким тоном, будто всех участников записал в подозреваемые. Смотря на их взволнованные лица, он удостоверился: нет, они не перемещались группой. Каждый ходил сам по себе. И сейчас каждый понял, что не он один. Остается только вопрос: почему?

Молчание сохранялось достаточно долго. Никто не хотел заговорить первым. Сколько же еще могло пройти времени? И тут Сиён, прикрыв глаза, с такой интонацией, будто совершает признание, произнесла:

– Простите… Просто меня… меня ослепили деньги…

Вот он, способ заставить шестерых человек куда-то пойти. Ничего лучше денег не найти, и Кичжун даже не удивился.

– Поподробнее, пожалуйста.

Сиён, сложив ладони вместе, сильно дрожала.

– …Пришла одна эсэмэска.

– От кого?

– От организаторов.

– Что?!

Кичжун отреагировал рефлекторно. Остальные участники словно воды в рот набрали. Он нахмурил брови. Что может означать эта атмосфера?

Запинаясь, Сиён тихим голосом продолжила:

– Было написано, что это продолжение эксперимента и нужно прийти к камере хранения в метро к такому-то времени. Велено открыть ящик камеры хранения. Был указан номер кода. Я открыла, а там… там лежал конверт с деньгами.

Кичжун и сам не заметил, как поморщился. Что она несет, бред какой-то. То есть происходило что-то, о чем он даже представления не имел?

– И что дальше?

Сиён ответила на одном дыхании:

– Оказывается, вам, профессор Хон, об этом ничего не известно, вот как… Так или иначе, спросили, неужели я действительно полагала, что в эксперименте будет двухнедельный перерыв. Сказали взять деньги и что это мой выбор, брать их или не брать… Это и убедило меня в том, что это действительно эксперимент.

– И что же вы сделали?

– Я пораздумывала и оставила их там. Ответила, что пусть это даже эксперимент, я не могу взять подозрительные деньги.

– И что?

– Пришел ответ, что, мол, понятно.

Сиён с самого начала говорила спокойным голосом. О том, что сообщение пришло за день до происшествия; что указанное место – это ближайшая станция метро к месту происшествия; и что о том, что само происшествие было, она узнала, лишь приняв участие во втором этапе эксперимента.

– А семнадцатого, когда я пришла к камере хранения, мне позвонили… Сказали, что что-то пошло не так. Что я должна взять деньги и просто никому не говорить о произошедшем. Такое условие неразглашения…

Рассказ становился все более и более серьезным.

Это должен быть преступник. Он приложил усилия, чтобы подвести участников под подозрение.

Кичжун оглядел участников и понял. Понял, что все они имели одинаковый опыт.

– Так вы взяли деньги?

– Об этом я бы не хотела говорить.

И без слов понятно.

Кичжун поднялся со своего места и резко вздохнул, походил по лаунжу, уперев руки в бока и регулируя дыхание, а в это время наблюдал поочередно за каждым из участников. Участники же потихоньку прятали глаза.

Собравшись с мыслями, Кичжун начал говорить:

– А голос?

– Мужской.

– Голос был вам знаком?

– Нет. Не знаком. Самый обычный голос.

Кичжун вздрогнул. Выражение «самый обычный» обратило на себя внимание. Он не спрашивал, каков был голос. Да и что вообще может означать «самый обычный»?

– А что же остальные?

Кичжун спросил это так, словно уже знал, что у остальных произошло то же самое, и участники, вытянувшись, как сурикаты, начали переглядываться. А потом стали опускать головы.

Мёну, который выглядел наиболее съежившимся из всех, осмотрел присутствующих и начал говорить:

– Получается… мы все там были? А я не видел…

Он говорил так тихо, будто обращался к самому себе, но в тишине, когда все буквально затаили дыхание, его голос звучал совершенно отчетливо.

«Там на станции несколько выходов, вот он их всех и рассеял по разным местам», – подумал Кичжун.

В принципе, понятно, как он это сделал. Вызвал всех на одну станцию, а сам проскочил в толпе прохожих.

– Хитро преступник придумал… Совсем краев не знает… Совсем… – пробормотал Чунсон с отсутствующим взором. Что удивительно, все были в одинаковой ситуации, но, казалось, наибольший шок испытал именно он.

В этот момент к Кичжуну подошли Сокку и Хёнсо.

– Не стоит ли устроить перерыв, а нам с вами обсудить ситуацию? – спросил Сокку, но стоящий на месте Кичжун был все так же погружен в размышления.

Оглядывая участников, он спросил:

– А сколько денег было в конвертах?

Все молчали.

– Это не для того, чтобы обвинить вас, ответьте, пожалуйста.

Мёну сказал, запинаясь:

– В первый раз в конверте лежали 500 000 вон. Второй раз – 5 000 000 вон[12].

Слушая ответ Мёну, Кичжун подумал: «Сумма что-то зашкаливает».

– Если голос был мужской, нельзя ли исключить женщин? – спросил Юнги, подняв руку. Кичжун покачал головой.

– Нет, спешить не будем, ведь голос можно изменить. А случайно, никто из вас не записал этот разговор?

Все помотали головой.

– Хотите сказать, не записали даже те, у кого есть свое дело? – настаивал Кичжун, на что ответил Мёну:

– У меня для деловых разговоров другой телефон, функция записи только на нем.

Остальные отговаривались фразами типа: «Просто у меня айфон» и так далее.

Чунсон, словно потрясенный чем-то, выпалил:

– Вот теперь понятно, как преступник завладел нашими личными данными. Это стало возможным, поскольку он находился среди организаторов!

Его глаза блестели, будто его постигло озарение:

– Я хочу сказать, что среди нас преступника нет!

– Нет, преступник только назвался организатором. Он не из организаторов и находится здесь, в этом смысле ничего не изменилось.

– То есть? Это кому угодно очевидно… – спросил Чунсон с раздражением.

– Согласно результатам расследования, доступ к форме участника был исключительно у участников, и косвенные улики также указывают на то, что среди организаторов преступника нет. Мы проверили даже шестидесятилетнюю уборщицу, которая последней касалась формы, и она невиновна, поскольку на тот момент один комплект формы уже пропал. В этом можете мне полностью доверять.

– Так что, преступник до сих пор среди нас, а тот звонивший – самозванец? – Минчжу спросила это, повысив голос на тон, из-за чего он звучал на уровне сопрано.

– Пришли к тому, с чего начали. Преступник здесь, внутри… Он позвонил, прикинувшись организатором, и сделал всех подозреваемыми… – бормотал Мёну. Чунсон посмотрел на него подергивающимся взглядом.

– Не говорите… Все сделал для того, чтоб нас подставить. – Сиён словно подвела итог.

Минчжу подскочила и стала вторить ей:

– Вот оно! У него самого алиби нет, вот он на нас и навесил. Чтоб ни у кого его не было!

Все качали головой в знак согласия. «Офигел совсем», «Обложил просто», – раздавались такие реплики.

– А деньги? У преступника что, их так много? – задал вопрос Мёну, смотря искоса, и слух Кичжуна выхватил его из прочих восклицаний. Вопрос правильный. Злодей, похоже, из обеспеченной семьи, где любят почет и показуху. И в этой семье его подавляли и презирали.

С точки зрения профессии здесь, вероятнее всего… Кичжун непроизвольно посмотрел на Юнги. Тот сидел, подперев подбородок, и раздумывал. Такой тип, у которого любое поведение кажется неестественным и гипертрофированным.

На настоящий момент Юнги – наиболее вероятный вариант. Занимаясь торговлей, много имеет дел с наличкой, сколотить капитал возможностей больше, чем у тех, кто работает на дядю. То, что во время интервью при отборе он что-то там плел, что дело идет плохо, и т. д., и т. п., – так кто мешает насочинять. Это можно вообще не принимать во внимание.

Кичжун скользнул вглядом по участникам. Чунсон с блуждающим взором разговаривал сам с собой: «Тогда получается, что он действительно пришел сюда только ради убийства…»

Он запомнил то, что некоторое время назад им сказал Кичжун, и теперь повторял это. То ли Чунсон был шокирован больше остальных, то ли что, но вел он себя не как все. Возможно, в основе этого лежал страх. Или же он играл на публику.

Часики тикали, и Кичжун сгорал от нетерпения. Уж слишком все запуталось. В любом деле, каким бы простым оно ни казалось, как начнешь разбираться, выявляется масса того, что никуда не лезет. Всякие детали, фигуранты, ситуации переплетаются друг с другом, и все выглядит совершенно не поддающимся разгадке. Любое происшествие таково. А это дело было наиболее странным и сложным из всех, с которыми ему приходилось сталкиваться.

– А почему он выбрал такой сложный способ? – поставила вопрос Минчжу.

– Наверное, именно потому, что если бросить подозрение на всех сразу, то самому легче спрятаться, – ответила Сиён тихо, но уверенно.

– А можно было вообще во время совершения преступления не надевать форму, – сказала Минчжу.

– Но обе жертвы были участниками эксперимента. Не один, а двое, так что уже, как ни крути, дошло бы до того, что преступник из числа участников. Поэтому какой смысл не делать этого? – Мёну погасил все тлеющие сомнения, будто уже не мог больше выносить этого. И сразу добавил, словно не давая возможности кому-либо другому встрять прежде: – Думаю, на сей момент вы, профессор Хон, узнали у нас все, что можно было узнать. Чем еще нам здесь заниматься?

Кичжун сдержался, чтобы не вздохнуть, и холодным тоном ответил:

– Вы не понимаете ситуации. С этого момента вы все считаетесь или подозреваемыми, или соучастниками.

От изумления все пооткрывали рты. Чунсон и Юнги даже вскочили со своих мест. Что?! Посыпались протесты.

– Даже если вы говорите, что ничего не знали до момента получения денег, здесь вы дали ложные показания. Все подпадают либо под соучастие, либо под недонесение.

Опешив, участники не могли закрыть рты, но при этом не находили, что ответить.

– Впредь вы заинтересованы говорить только правду, если хотите благополучно покинуть это место.

Кичжун нарочно провоцировал. Лицо Мёну было окаменевшим, настолько он старался скрыть презрение. Юнги и Сухо в соответствии со своим цветущим возрастом возражали, мол, что вы о себе возомнили, а Минчжу поддерживала говорящих. Сиён молчала и пыталась сдержать гнев. Проблема была в Чунсоне. Он посмотрел на Кичжуна с такой злобой, что, казалось, вот-вот взорвется, и проговорил:

– Ну погоди, только погоди… Соучастие? Подозреваемый? А ну-ка бери свои слова назад!

Если преступник – Но Чунсон, тогда побудительным мотивом к убийству стал гнев? А если так, то каким образом он проявляется? Про себя Кичжун думал: «Давай посмотрим, как ты реагируешь!» – и подыскивал слова для ответа.

– Я изложил факты.

– Бери свои слова назад, я сказал!

Чунсон вскочил с места. Казалось, что он сейчас ударит Кичжуна кулаком, но тот был непроницаем. Подскочив, Чунсон крепко схватил Кичжуна за шею. Это было ожидаемо, так что Кичжун уже едва не терял сознание.

– Отпустите.

– Мы хоть в чем-то тебя ослушались, а? Незаконно запер нас здесь, угрожаешь, а теперь мы что-то там не так сказали – и вот уже преступники? Совсем сбрендил, гад!

– Такое поведение вам не поможет.

– А кто нас в подозреваемые записал, я спрашиваю! Отпусти нас. Устроил тут беззаконие и произвол, а туда же, верховодит!

Кичжун оторвал от себя руки Чунсона и сказал:

– То, что это незаконно, не дает оснований вас отпускать. Я уже сказал, что мы будем следовать срокам, зафиксированным в договоре.

– Вот гад, упирается! – Чунсон с криком снова бросился на Кичжуна.

Тот откинулся, не сопротивляясь, и оба потеряли равновесие. Двое мощных мужчин рухнули на пол. Налетели на камеру, и подставка зашаталась. К шуму примешивались выкрики участников. Сплошной хаос.

Чунсон сел поверх Кичжуна и локтем зажал ему шею.

– А ну, быстро открыл дверь!

Кичжун закашлялся. Его лицо покраснело. Приподняв голову, он посмотрел на настенные часы. Уже ночь. В офисе уже никого. Глава отдела расследования наверняка ушел вместе с организаторами, и за офис отвечает его младший коллега Хёнгы́н. Если только ему не позвонят охранники, он вряд ли появится. Кичжун не знал, что делать, чтобы успокоить разыгравшийся конфликт. Если они поймут, что в обычной ситуации за ними не наблюдают, то как далеко это все может зайти…

– Прекратите, – крикнул кто-то. Опомнившись, участники стали оттаскивать Чунсона.

– Не слышишь, что ли? Я сказал, дверь открой!

Опустился кулак Чунсона, повернулась набок голова Кичжуна, полилась кровь. Раздался пронзительный женский крик.

– Умоляю, прекратите! А ты кто такой, людей убийцами назначаешь!

Еще раз замахнувшись кулаком, Чунсон не стал бить, а полез в карман брюк Кичжуна. Одной рукой он зажимал ему шею, а другой стал обыскивать брюки. Он искал телефон. Но другие участники-мужчины схватили и оттащили его.

– Отпусти! Опусти, тебе говорят. А вам тут все нравится, что ли?

– Давайте для начала успокоимся! – Юнги прикрикнул на Чунсона. Тот был значительно старше, но сейчас, напротив, Юнги казался более взрослым.

Чунсона держали четверо мужчин, включая Сокку, но он сопел и кидал полные ненависти взгляды на Кичжуна.

Кичжун оттер кровь, встал и отряхнулся.

Хёнсо хотела поддержать его, но Кичжун отодвинул ее руку, немного отдышался и сказал:

– Уже поздно, давайте на сегодня закончим. Еда готова, так что желающие могут поужинать.

Кичжун говорил спокойно, будто ничего не произошло, и участники застыли от удивления. Сокку и Хёнсо даже забыли отдать ему честь и просто молча наблюдали, как он уходит в свою комнату.

Кичжун прилег буквально на несколько минут, а затем поднялся и достал планшет. Уже пришла видеозапись произошедшего за день, которую он заранее запросил у Хёнгына.

Кичжун вспомнил выражение лица Чунсона. Как эта смесь гнева и страха преобразуется на лице в момент убийства человека? Ему стало интересно. Было очень даже неплохо увидеть его другой, истинный облик – эмоционального сангвиника.

Несмотря на десять с лишним лет постоянного анализа, Кичжун знал о преступнике не так уж и много. Ему по-прежнему казалось, что он гонится за кем-то неизвестным. Как бы вдумчиво Кичжун ни анализировал обстоятельства и мотивы убийства, способ совершения преступления, было очевидно, что это все полумеры, пока они не встретятся лицом к лицу.

До сих пор Чунсон не был в числе активно подозреваемых. Но, возможно, теперь стоит пересмотреть свое мнение. Увеличилась вероятность того, что преступник был склонен обнаруживать свою сущность, оказавшись в крайней ситуации, под влиянием стресса. Нужно не упустить этот момент. А Чунсон только что продемонстрировал поведение именно такого плана.

Теперь Кичжун отложил мысли о Чунсоне в сторону и принялся думать о другом. Пришло время систематизировать все, что касалось наиболее поразительного за весь день – того, что преступник назвался организатором.

Начав с пятисот тысяч, он дошел до пяти миллионов…

Злодей использовал метод «отряхивания обуви на пороге». Изначальная сумма в пятьсот тысяч вон была небольшой, но так он заставил участников пойти куда ему нужно и получить опыт приобретения денег или отказа от них. Те, кто сразу поддался, в следующий раз поддадутся еще легче. А те, кто отказался, может, пожалели, придя домой да поразмыслив. И вот через шесть дней появилась новая возможность. И сумма в десять раз больше. Надо думать, такого никто не упустит. Да и деньги-то, как ни крути, ослепляют. Участниками наверняка будет двигать мысль, что они всего лишь объекты эксперимента и не делают ничего дурного. Ведь если что-то пойдет не так, то достаточно просто сказать, что они всего лишь следовали указаниям. Даже узнав о том, что в этом районе и в это время произошло убийство, они до последнего не говорили об этом. С их позиции это было вполне естественно.

Все это было тщательно просчитано злодеем.

Было нетрудно предположить, почему сначала преступник воспользовался эсэмэской, а во второй раз позвонил. Если звонить оба раза, то велика вероятность, что будут записывать или отслеживать разговор. Он позвонил только один раз и только тогда, когда было очень нужно. Он позвонил, чтобы объяснить ситуацию и вызвать к себе доверие, ведь человек устроен так просто – если он видит собеседника или слышит его голос, то оказывается более расположен поверить ему.

Тот факт, что там, внутри, находится преступник, оставался без изменений. Прямо там находится тот, кто подходит под типаж, выведенный Кичжуном путем десятилетнего анализа. Ради этого результата он отбирал участников по четко выверенным критериям.

На тот момент преступник совершал серийные убийства в ограниченном пространстве недалеко друг от друга. Явно и жил он где-то поблизости. Из нескольких десятков тысяч подавших заявление на участие в эксперименте Кичжун отобрал тех, кто десять лет назад жил в этом районе. Не было необходимости думать о том, что фактический адрес мог быть иным. Злодей не такой человек, чтобы делить жилье с кем-то. Это единоличное преступление, совершенное тем, кто живет в одиночку.

Так кто же это?

Кичжун сжал планшет в руке. От недосыпа его глаза покраснели, а веки отяжелели. Он глубоко дышал и пытался держать глаза широко раскрытыми. Надев наушники, он прокрутил запись до того времени, когда в лаунже наступил самый горячий момент, и стал просматривать запись. Его глаза, сосредоточенные на экране, чтобы не пропустить ни единой детали, стали поблескивать.

Каждый день размышляя о преступнике, он терял самого себя, словно синхронизируясь с ним. Кичжун ощутил, будто сам постепенно окрашивается в черный цвет, и закрыл глаза. Если это поможет поймать злодея, то и черный цвет не страшен.

Оставшиеся в лаунже участники слонялись без дела и поглядывали друг на друга.

Чунсон сидел словно на иголках, а затем поднялся и, пробормотав, что ему надо в туалет, удалился в свою комнату. Участники лишь тогда сели на диван. Все были просто измотаны. Но никто из них не выказывал намерения пойти поесть или отдохнуть.

Чунсон вернулся из туалета или откуда-то там. До этого никто не начинал разговор.

– Как бы там ни было, что же вы ни с того ни с сего с кулаками? – с упреком сказал Мёну. Возможно, оттого, что это было сказано из беспокойства, Чунсон особо не отреагировал.

– А называть подозреваемыми куда годится? Я вот, например, невиновен, – подняв руку, сказал Юнги. Не найдя, чем парировать, Мёну промолчал. Когда ответа ни от кого не последовало, Юнги кашлянул, будто ощутив неловкость, и продолжил: – Действительно, мы не во всем сразу признались, но, честно говоря, разве мы точно так же не можем испытывать недоверие к ним? Почему только нас называть преступниками?

– Ой, что это?

Когда раздалась реакция удивления, Мёну оглянулся. Это была Минчжу. Видимо, слова вырвались у нее неосознанно, когда она что-то увидела. Это было то место, где Чунсон напал на Кичжуна.

– Посмотрите, камера вроде отключена. Красный огонек не горит. – Минчжу встала и подошла к камере. Участники не очень понимали, что это значит, но Мёну догадался. На камерах записи, размещенных на месте проведения эксперимента, горели красные точки. А на камере, на которую показала Минчжу, огонька не было.

– А это не зависит от того, откуда смотреть? – спросил Сухо, но Минчжу уже осматривала камеру со всех сторон. Она осторожно нажала кнопку. И тут же загорелся красный огонек.

– Она была отключена?! – вскрикнула от удивления Минчжу. Все участники сгрудились перед камерой.

– Вот кнопка включения. Если ее нажать, смотрите. – Минчжу нажала кнопку и показала, что камера выключилась.

– То есть камера была отключена?

До этого Чунсон наблюдал за происходящим сидя, но тут вскочил. Его размашистые движения тут же приковали к себе все взгляды. Он едва успокоился, а сейчас его нервы опять взорвались. Юнги тоже проверил камеру и воскликнул:

– Хм, и вправду была выключена!

– Давайте я посмотрю, – вызвался Сокку. Стоявшая за ним Хёнсо выглядела растерянно. Взгляды остальных устремились на них.

– Что это такое? – с упреком сказал Сухо, обращаясь к Сокку.

Мёну молча наблюдал за происходящим. Сейчас здесь находятся убийца и отключивший камеру преступник. Двое смешались с остальными. Или это один и тот же человек. Что вообще здесь происходит?

Сокку, который осматривал камеру номер два, велел Хёнсо проверить остальные, а сам направился к камере номер один. Это та камера, которая находилась возле комнаты Кичжуна.

– Давайте-ка пойдем вместе. Им доверия нет. – Чунсон пошел за Сокку. Сиён тут же сориентировалась и поспешила за Хёнсо.

– Здесь включено.

– И здесь, – хором сказали Сокку и Хёнсо. Хёнсо проверяла камеру номер три, которая снимала пространство между дайнинг-румом и лаунжем. Затем вызвалась проверить четвертую камеру в дайнинг-руме и вернулась в замешательстве.

– Кто-то выключил только эту камеру! Кто? Кто отключил камеру? – закричала Минчжу. Участники встревожились.

– А это не случайно получилось, когда здесь была разборка? – спросил Сухо, поглядывая на Чунсона.

– Она не падала, а сама отключиться не могла. Тем более что она включается и отключается нажатием кнопки. – Минчжу на повышенных тонах обратилась к двум полицейским, бросая на них гневные взгляды: – Вы же тут за все отвечаете. Не может быть, чтобы вы не знали, что камера отключилась!

– Простите. Не знали.

– Мы не могли подумать, что камера может отключиться, поэтому не обращали внимания, – по очереди ответили Сокку и Хёнсо. Они были настолько смущены, что их лица выглядели понурыми.

Юнги стоял, подбоченясь:

– А отключил-то кто? Надо думать, не один из вас, полицейских?

– Что? С чего бы это?

– Конечно же, нет! – И Сокку, и Хёнсо подскочили и отвечали наперебой.

– Послушайте, а какой вообще резон отключать камеру? – спросил Сухо, наморщив брови, что выражало его недоумение.

– Видимо, собирался натворить чего. – Чунсон сверкнул глазами.

Взгляд Сухо выражал недовольство его невежливым тоном.

– Я спрашиваю: кто это сделал? Признайтесь. Или что, придется прокрутить записи? – Минчжу тоже поставила руки на пояс.

– И в какой момент это было сделано? Никто не видел кого-то, слоняющегося в той стороне? – спросил Юнги.

Сухо встал, расставив свои длинные ноги и скрестив руки, и ответил:

– Явно это произошло во время той шумихи. Если намереваться сделать это тайно, лучшего момента не найти.

– А может, и до этого уже было выключено?

– Можно просмотреть записи! Должен был попасть в камеру и тот, кто ее отключил.

– Да мы тут все были в куче, так что, вероятно, там и не разобрать. Он явно не дурак, но, по крайней мере, будем знать, когда было произведено отключение. – Сухо ответил спокойно, будто ему было все равно.

– Да что это вообще такое! Вот дерьмо! – Юнги обеими руками дергал себя за волосы.

Вызывающая мурашки ситуация не прекращалась, и Мёну ощутил усталость. Такое чувство, будто его заперли в лабиринте, которому нет конца.

И тут Минчжу подкинула новую задачку:

– А вот… Разве не странно? Что об этом не сообщили организаторы из офиса?

Приподнятая атмосфера резко изменилась. Теперь все поняли, что именно их смущало. Это касалось и Мёну. Организаторы говорили, что наблюдение осуществляется постоянно. Интересно, что их слова не вызывали сомнения, притом что весь этот эксперимент был противозаконным.

– То есть про постоянное наблюдение – тоже неправда? А что вообще правда?! – Когда Минчжу, махая руками, восклицала это, вдруг вышел Кичжун. Он выглядел совершенно изможденным, одни красные глаза чего стоили.

– Что происходит?

Минчжу, потряхивая кулаком перед камерой номер два, сказала:

– Эта камера была отключена, а организаторы ничего не заметили! Значит, по поводу постоянного наблюдения – это все неправда!

Кичжун закрыл лицо обеими руками, как делают в минуты крайней усталости.

– А, да, прошу прощения. На ночь был установлен автоматический режим. Как вам известно, во время первого этапа, который проходил в соответствии с законом, сотрудников тоже было не так уж много. Наблюдатели работают с шести утра до девяти вечера. А что вы сказали? Камера была отключена?

Услышав это, участники начали саркастично посмеиваться. Им тут заявляли о полной безопасности, а на самом деле мало того что все это незаконно, да еще и наблюдатели находятся на месте не постоянно. Это уже невозможно было оставить просто так. Мёну поднялся с места, но выразился максимально учтиво:

– Профессор Хон, так нельзя. Мы терпели, узнав, что эксперимент незаконен, но оказывается, даже постоянное наблюдение не осуществляется!

– Действительно, наблюдатели на ночь уходят, но охранники находятся здесь двадцать четыре часа. По моему сигналу они придут за десять секунд.

– Но ведь нет никого, кто бы за нами наблюдал!

– Ведется запись. Я посчитал, что, поскольку вечером все расходятся по своим комнатам, это не проблема.

– Так или иначе! Вы попались, а все равно так уверены в себе! Вам самому не странно, как вы по отношению к нам вели себя – уверенно и нагло! – Юнги рвался разбираться и дальше, но Кичжун перебил его:

– Если так реагировать на все, то вы же сами впустую потратите свои силы!

– Меня в жар бросает от такой беспечности! Как вообще так можно! – закричал Чунсон.

– Я обеспечил максимально стабильную ситуацию здесь и рассудил, что этого достаточно. Вы же тоже приняли участие в эксперименте, оценив ситуацию?

– Если мы пришли своими ногами, то значит, мы еще тут все должны оценивать? Вы нас за шахматных коней держите, что ли? – спросил Чунсон.

– Вы сами первый так сказали, и что мне на это ответить, я не знаю. Как бы там ни было, это касается не только вас, но и сержанта Чин, и патрульной Ли. Конечно, и меня тоже.

Мёну полагал, что Кичжун выглядел не менее угрожающе, чем Чунсон. Возможно, это непреходящая усталость мешала ему держать себя в руках. Нет-нет. Мёну покачал головой. А может быть, вся эта ситуация была просчитана Кичжуном и создана намеренно.

– Доложите, как так получилось. – Кичжун дал указание Сокку и Хёнсо.

Сокку подошел к Кичжуну и на ухо разъяснил ему, что произошло. А в это время Мёну осматривал участников. Утратив чувство безопасности, они все выглядели одинаково растерянно. «Интересно, я тоже так выгляжу?» – подумал Мёну, откинувшись на спинку дивана. У него уже не было сил продолжать стоять. И тут произошло это.

– А-а-а-а! – раздался крик, и, испугавшись, все посмотрели туда, откуда он доносился.

Чунсон схватил Минчжу, которая находилась рядом с ним, и приставил к ее шее орудие – бритву для бровей. Увидев, как из-под лезвия бежит струйка крови, участники невольно расступились.

Лезвие миниатюрное, но при сильном воздействии способно нанести серьезное проникающее ранение. Вплоть до смертельного.

Мёну тоже вскочил. В форме участника нет карманов, где же он держал бритву? И тут Мёну вспомнил, как Чунсон отлучался якобы в туалет. Видимо, уже к чему-то готовился, тогда и захватил. Такую маленькую бритву можно незаметно пронести даже в рукаве.

– Я больше не могу здесь находиться! Открой дверь, сейчас же!

У Мёну в голове проскочила мысль, что это место уже точно больше не является безопасным. Конечно, оно изначально не было таковым, но, по крайней мере, друг другу никто не угрожал.

У Чунсона дергались глаза. Самый умный и самый тонкий, сейчас он вышел из себя больше всех.

– Опустите лезвие. – Выражение лица Кичжуна, которое прежде не проявлялось, говорило о том, насколько ситуация серьезная.

– Ничего больше не хочу слышать! Сейчас же открой дверь! Не останусь здесь больше ни минуты, здесь даже камер нет! Нет никаких причин, чтобы со мной так обращались!

– Она всего на чуть-чуть отключилась. Сейчас все работает. Успокойтесь. – Кичжун изо всех сил пытался утихомирить Чунсона. Наблюдая за Кичжуном, Мёну подумал, что, оказывается, он тоже вполне себе человек.

Чунсон уставился на Кичжуна с ненавистью и еще сильнее прижал бритву. Кровь из шеи Минчжу полилась сильнее, покрыв лезвие. Окружающие закричали.

Тогда Сокку взглядом дал какой-то знак Кичжуну и Хёнсо. Неизвестно, видели ли это другие, но Мёну со своего места заметил. Что это был за знак, непонятно, но Сокку сделал шаг в сторону Чунсона:

– Опустите бритву. Когда опустите, я открою дверь.

– Ха! У тебя-то какие полномочия?

Минчжу разрыдалась:

– Д-д-дверь откройте, пусть отпустит. Умоляю!

Чунсон, продолжая держать бритву у шеи Минчжу, стал продвигаться вместе с ней. Еще немного, и он упрется в дверь с надписью «STAFF ONLY». Похоже, туда он и нацеливался. Участникам неизвестно, куда она ведет. Но к входной двери напротив он бы пройти не смог, поэтому явно сам сделал такой выбор.

– Откроем! Откроем, только успокойтесь!

– Еще шаг, и она не жилец! Ты отвали, пусть говорит Хон Кичжун.

Сокку, который потихоньку подбирался к Чунсону, замер. В этот момент Хёнсо продвинулась в сторону дайнинг-рума, приближаясь к Чунсону. Видимо, стремилась выйти за пределы его поля зрения.

Лицо Минчжу было в слезах, у нее текло из носа. Все участники застыли. Мёну подумал, что сейчас у них у всех одинаковые с ним мысли. Надежда выйти отсюда в результате сложившейся ситуации.

И вот Хёнсо подскочила к Чунсону. Она целилась в глаза. Закрыв ему глаза и сильно нажимая на них, она будто повисла у него на голове, а он потерял равновесие и упал.

Чунсон страдальчески охнул и отпустил Минчжу. Сокку и Кичжун одновременно подбежали, отняли бритву, отбросили ее подальше и схватили Чунсона.

Даже Сокку, с виду весьма мощный физически, с трудом справился со взрослым мужчиной, который бился не на жизнь, а на смерть. Сухо и Юнги подбежали и стали помогать. Мёну тоже бросился на помощь.

Когда пятеро мужчин стали держать руки, ноги, спину и голову Чунсона, он утратил возможность двигаться. Лишь тяжело дышал.

Подождав, пока дыхание Чунсона станет ровнее, Кичжун спросил:

– Камеру отключили вы, господин Но Чунсон?

– С ума сойти! Не я! А ну отпусти. – Он скрежетал зубами. Кичжун отдал указание Хёнсо принести камеру и выпрямился. Четверо мужчин смотрели на него и ждали указаний.

– Запереть господина Но Чунсона в комнате на некоторое время.

– Запереть? Спятили совсем! Вот дерьмо! Отпусти!

Но никто, кроме самого Чунсона, не считал, что указание неоправданно. И никто не возражал.

– Простите, но вы будете привязаны к стулу. Прошу вашего понимания, поскольку это обусловлено необходимостью обеспечить безопасность остальным.

На лице Кичжуна промелькнуло необычное выражение, которое невозможно выразить словами. И было непонятно, что оно означало.

– Сокку, принеси синюю липкую ленту. Просьба к присутствующим привязать господина Но Чунсона к стулу.