Село располагалось в глухом лесу и утопало в снегах, поэтому добраться до него было весьма трудно. Неудивительно, что его облюбовали партизаны, было бы гораздо удивительнее, если бы они не воспользовались его отдаленностью.

Сюда и до войны заготовители с районным начальством ездили с большой неохотой, и слухи о жителях деревни ходили самые противоречивые, но не слишком хорошие.

Факельщики были опытными людьми, поэтому вначале выставили посты из полицаев, затем с неторопливой ленцой согнали жителей деревушки в кривобокую деревянную церковь, забили двери и подожгли здание, и только потом уже начали жечь дома, начиная с околицы.

Бензин был хорошим, а дерево просохшим — почти весь январь стояла солнечная погода, поэтому дома занимались быстро и весело, а русская церковь с голубым куполом и позолоченным крестом занялась еще быстрее.

Поначалу из церкви доносился страшный рев сгорающих заживо людей, потом жар и угарный газ сделали свое дело — крики угасли, а потом, когда рухнули вниз обуглившиеся церковные стропила, и стонать уже стало некому. И дело сразу пошло веселее. Что там говорить, эти страшные крики раздражали людей и отвлекали их от работы.

Деревушка была небольшой, и трех десятков домов в ней не насчитывалось, поэтому к трем часам дня все уже было кончено, и ушло на бревенчатые хаты не более трех ведер качественного немецкого бензина.

Не обошлось и без забавных потерь.

Ефрейтор Дитц стоял спиной к занимающемуся пожарищу, а ватные штаны его были пропитаны бензином и маслом, поэтому легко воспламенились от неосторожного языка пламени. Прежде чем пламя сбили, ефрейтор Дитц получил серьезные ожоги задницы, но это было не последней потерей, ожоги получили и иные, куда более важные части тела. Поэтому, когда постанывающего ефрейтора грузили в машину, солдаты грубовато подшучивали над ним, спрашивая, что Дитц предъявит жене, когда война закончится или же его отпустят по ранению в отпуск. Дитц сердито огрызался.

Замерзшие полицаи, постепенно стягивающиеся в деревню с окраин, грелись у догорающих домов, выпитая водка перестала греть уже к одиннадцати, а вопли из церкви не способствовали хорошему настроению. Короткий зимний день стремительно катился к концу.

— Зря немцы это делают, — сказал Ефим Дзецкий, который сидя на корточках грел мозолистые корявые руки над огнем. — Плохо будет. Мужиков-то в деревне не было. Вернутся, увидят пепелища, тут-то и начнется. Ни одной ночи спокойной не станет. Немцам — что? Они в фатерлянд свой подадутся. А нам здесь жить придется. Только вот долго ли? Найдутся доброхоты, подскажут, кто деревню палил!

— Наслушался сказок! — презрительно фыркнул старший полицай Девконский. Он в сказки не верил, он до войны три раза сидел за кражи и грабежи, а перед самым приходом немцев был арестован за изнасилование с убийством, поэтому приход оккупационной армии был для него праздником, избавлением от ответственности и, быть может, даже от расстрела. — Этих твоих мужиков теперь раньше постреляют. Деревни нет, харчиться им негде, зима вон какая суровая... А за немцем — сила!

— Постреляешь их, как же! — обиженно пробормотал Ефим, но спорить с Девконским не стал, у того и среди полицаев прозвище было — «Зверь», а уж население района бывшего зэка боялось пуще немцев — если не разорит, так постреляет. До стрельбы Девконский был великим охотником, а крови он не боялся.

— А я — верю, — неожиданно сказал молоденький худой блондин в черной шинели, на которой выделялась белая повязка с надписью «Гражданская вспомогательная сила», сделанная на немецком языке. — Мне дед рассказывал, а он, между прочим, в двадцатые годы в Балбушево десять лет прожил, избачом был. С чего бы балбушинцы такими удачливыми охотниками были? Ясное дело, они ж леса как свои пять пальцев знали... Вы как знаете, а я сразу как вернемся, в Ивчеево переведусь.

— Хорош языком чесать! — прикрикнул Девконский. — Ты можешь даже на фронт податься, если немцы тебя возьмут, а вот языком лишнее не мели, Колюня. Я ведь болтливый язык и отрезать могу, чтобы он панику не сеял! Не бывает такого, понял!

Мимо прошел обер-лейтенант Хефлер, командовавший операцией. От обер-лейтенанта, как и от всех участников акции, густо несло бензином.

— По машинам! — приказал он, даже не посмотрев на полицаев. Прусская кость, что ему жмущиеся к огню полицаи.

Правда, приказу последовали с видимым облегчением. В первую машину деловито и споро погрузились немецкие факельщики.

Полицаи в машину грузились долго, с трудом карабкаясь на высокие борта. А все почему? Факельщики друг другу помогали, подсаживали товарищей, а у полицаев каждый был сам за себя. Они и сидели под брезентовым тентом порознь, поэтому и бросало их в кузове больше, нежели немцев, сразу же затянувших песенку про Лили Марлен.

Впереди и позади грузовиков рычали двигателями два бронетранспортера.

Машины еще выбирались на Топлинский тракт, когда среди окружающих деревню сосен и елей замелькали стремительные тени. Тени выскочили к пепелищу и оказались стаей волков, которых вел огромный зверь с рыжими подпалинами и белой звездочкой во лбу. Звери остановились, глядя на дымящиеся останки домов, еще курящиеся искрами, пробежали по бывшей улике и полукольцом окружили место, где стояла церковь.

Некоторое время волки сидели неподвижно, потом подняли морды вверх.

В небе, постепенно набирающем синюю густоту, бледным молочным серпом светился месяц, рядом высветилась нетвердая звезда, к которой уплывали с земли жирные облака дыма.

Волки завыли.

Именно в это время головной бронетранспортер команды поджигателей, завывая двигателями, вылез с бездорожья на Топлинский тракт.

— Слышите? — бледнея, сказал Ефим Дзецкий. — Воют...

— Сам ты воешь, — буркнул Девконский, нервно затягиваясь самокруткой из самосада. — Все-таки суки эти немцы, обещали, что будут сигареты выдавать!

— А я тебе говорю, — настаивал Ефим. — Пришли они из леса. Не надо было детишек с мамками жечь. Худо будет!

Девконский поправил лежащий на коленях карабин, натянул на голову распущенную ушанку и закрыл глаза, всем своим видом показывая, что обсуждать поднятую товарищем тему не намерен. До районного центра оставалось еще более четырех часов ходу, и провести это время за глупыми разговорами о лесных мстителях Девконскому не хотелось.

Бледные строгие тени стягивались от пепелищ к околице бывшей деревни Балбушево. Если бы кто-то сумел заглянуть в безжизненные и остановившиеся глаза людей, которые потеряли в этот день все, то, наверное, замерз бы от скопившейся в них вьюги.

Вновь обернуться волком было привычно для каждого из них.

А дальше — если напрямик бежать через Катино болото — до райцентра было всего около часа. Поспешив, можно было перехватить машины поджигателей, медленно движущиеся по заснеженному тракту, который широкой подковой огибал болото.

Тут и сомневаться не стоило, что волки успеют.

Определить поджигателей было не так уж и сложно — бензин въедается в поры кожи и ткань шинелей, да и злоба, которая жила в этих людях, до сих пор доносилась до деревни и заставляла бегущих через болото волков нервно дрожать.